Боги тоже влюбляются (гет)

Мои любовь, мои объятия стали для Мэнди надёжной стеной, за которой она могла прятаться от мира. Но внутри меня, под образом любящего, заботливого мужчины по имени Райан, уже давно поднималась древняя, неукротимая сила. Это была не просто ярость, а глубокое, божественное отвращение.

Безнаказанность. Она не просто даёт право творить зло; она даёт возможность спать спокойно после этого. Такой подонок смотрит на свою жертву, на её сломанную жизнь, на её слёзы, и думает: "Я сильнее. Мне можно."

Но это ошибка. Этот урод думает,что достаточно просто избегать земного наказания? И поверь мне, бесполезная жестокая душа, твоё настоящее возмездие уже идёт к тебе. И когда я займусь тобой, это будет не просто наказание. Это будет совершенная месть, сшитая точно по твоей лживой мерке.

Потому что мне нужно, чтобы ты почувствовал, каково это — быть слабым, когда рядом нет никого, кто мог бы протянуть руку. А я... я буду твоим судьёй и я палачом. И мне совершенно всё равно, что ты думаешь, что тебе можно. Мне можно больше.

В такие моменты я улыбался своим размышлениям, предвкушая скорую месть, и хорошо, что Мэнди не видела эту улыбку, в которой не было ничего от Райана, лишь неукротимая, древняя сила и безжалостность.

Словами, которые я мысленно произносил, я клялся в том, что справедливость свершится — Моя Справедливость, Моя Месть. Я не собирался ждать, пока человеческая система, часто медлительная и несовершенная, доберётся до этого ничтожества. Но я — бог, который знает, — я его уже держу в ладони. Я ни на минуту не забывал о том, что должен наказать этого мерзавца. Я знал, где его искать, сейчас он находился в соседнем штате, и я ждал подходящего момента. И вот этот день, вернее, ночь, настала.

Мэнди мирно спала, прижавшись ко мне, её рука покоилась на моей груди, обнимая, а губы были чуть приоткрыты в безмятежной доверчивости. В этот момент она была воплощением хрупкого спокойствия, которое я поклялся оберегать любой ценой. Я поднял голову и посмотрел на неё, и моё решение закрепилось. Это будет быстро. Чисто. Элегантно. Этой ночью мир должен был стать чище, а чья-то ничтожная жизнь — оплатить свои долги.

Я смотрел на Мэнди, чувствуя, как внутри меня соединяются две реальности. Одна — тёплая, наполненная светом её присутствия, и другая— ледяная, тёмная, где жила моя неумолимая, жгучая жажда справедливости. С каждым нежным вдохом Мэнди, ненависть к тому, кто посмел попробовать сломать её, становилась только твёрже и острее, превращаясь в холодное лезвие. Я ни на минуту не забывал о том, что должен наказать этого мерзавца.

Осторожно, чтобы не нарушить её сон, я прошептал древние слова одного заклинания. Нежное, безвредное для неё волшебство обволокло Мэнди коконом глубокого, спокойного сна. Она будет спать до моего возвращения. Я поцеловал её в лоб — поцелуй нежности перед тем, как погрузиться во тьму мести.

Моё сердце было лёгким от предвкушения возмездия, которое я нёс с собой. Я поднялся. Мир по ту сторону двери ждал крови, и я был готов ему её дать.

Нельзя скрыться от бога, наблюдающего из темноты. Его имя, его жалкое существование, его местонахождение — всё это было для меня не сложнее, чем прочесть надпись на камне, или вспомнить недавний сон. Он был в соседнем штате, прятался под слоем обыденности, не подозревая, что срок его мерзкой жизни уже истекает. Он думал, что никто не знает о его преступлениях, что можно переезжать из штата в штат, меняя номера на машине. Какое надменное, невыносимое человеческое самомнение! Но от меня не ускользает никто.

* * *

Я точно знал, где он будет этой ночью. Я видел его маршрут в своём уме: давно заброшенная дорога, которую он использовал, чтобы избежать камер и платных участков. В 3:47 утра он должен был миновать старую водонапорную башню. Он ехал по глухой трассе. Узкий участок дороги, по обе стороны — густой лес, который словно ждал, чтобы поглотить его. Над дорогой висел плотный, осенний туман, превращающий свет фар в белесую кашу. Идеально.

Тишина этой проклятой дороги — не тишина вовсе. Это замаскированный грохот, который Сначала я слышу вибрацию, даже не слухом, а чувством, которое рождается изнутри. Затем, из этой ватной, липкой тишины, рождается звук. Низкий, монотонный, настойчивый рокот двигателя.

Я закрываю глаза, чтобы лучше видеть.Вот шины авто проезжают по влажному асфальту — сырой, шипящий шёпот, как змея, скользящая по мокрому камню. Ритм мотора прерывистый, нервный, неровный — водитель либо спешит, либо боится. А вот асфальт переходит в грунтовку, и звук меняется, колёса хрустят по мелкому гравию. Ближе. И наконец... Свет. Он пробивается сквозь туман, как жёлто-белые клинки, острые и нетерпеливые. Сначала это просто размытое, грязное сияние, но по мере приближения оно стягивается в два идеально круглых, агрессивных глаза. Фары, залитые влагой, бросают на дорогу дрожащие, нездоровые блики.

Этот свет не освещает. Он обнажает. Он вырывает из серой пустоты очертания чего-то... неуместного. Быстрое, грубое движение, которое нарушает тонкую эстетику этого пустого, туманного пейзажа.

Отлично. Мой выход. Звук машины теперь громкий, злой. Он уже здесь. И мне осталось только подождать, пока этот свет коснётся меня.

Я шагнул из ничего. Вспышка зеленого света — всего лишь эффект, необходимый, чтобы привлечь внимание. Я не появился, а материализовался, словно вырезанный из самого концепта тьмы, в безупречном темно-зеленом плаще, стоя на влажной грунтовке.

Визг шин, этот отвратительный, натужный стон металла, заглушил тишину, и машина замерла, всего в полуметре от моих ботинок. Водитель от резкого торможения стукнулся головой о руль. Достойное приветствие.

Я медленно, неприлично медленно, повернул голову в его направлении. Моя скука была почти ощутима, словно ледяное дыхание. Я сделал шаг к окну его автомобиля, видя в его глазах ярость и уверенность, что он имеет дело с обычным, невнимательным идиотом.

—Ну что, приехал, герой? — говорю я ему с самым наглым выражением лица.

Я не повысил голоса. Зачем? Мое спокойствие было более угрожающим, чем любой крик.

—Ты что, придурок?! Откуда ты, мать твою, взялся?! Ты обдолбанный?!

Он выскочил из машины, бросился на меня. На меня. О, эти смертные. Он был готов снести меня с ног. Но его остановило не мое движение, а его собственное внезапное осознание. Я стоял совершенно неподвижно, скрестив руки на груди. Я даже не напрягся. Мой взгляд... да, мой взгляд, должно быть, был для него как удар о лед. Не просто надменный. Он был абсолютно чужой, бездонный, как тот самый космос, откуда я, в общем-то, и прибыл.

Этот жалкий ублюдок замер, его кулак повис в воздухе. Он почувствовал, как его толкнули в пустоту, как будто он врезался не в человека, а в — ах, какая прекрасная формулировка — в погодное явление. Он смотрел на меня, и в его глазах, под слоем животного бешенства, я наконец-то увидел искорку — непонимание. Непонимание, которое очень скоро перерастет в страх. И это будет только мое, личное, удовольствие. На его лице гнев мгновенно сменился странным замешательством, а затем — первобытным, леденящим страхом. Он не мог понять, почему эта машина стоит здесь. Он не мог понять, почему я смотрю на него так, словно изучаю его внутренности. Он замер, его рот открылся, готовый извергнуть ругательства, но слова застряли. Он увидел не просто человека. Он увидел Хищника, который точно знает его имя, и его грехи.

—Чего тебе надо, ненормальный? — пробормотал он, его голос дрогнул. Он попытался сделать шаг к своей машине, чтобы развернуться и бежать. Поздно, дружок. Не выйдет.

Я не двинулся с места, но тонкая, невидимая нить моей магии уже обвила его. Она была как лёд, который сковал его мышцы, пригвоздив к асфальту. Он попытался двинуться, но тело не слушалось, будто погрузилось в густой бетон.

—Не торопись, — прозвучал мой голос. Он был спокойным, низким, но каждый слог нёс в себе вес.

Я протянул руку, и в следующее мгновение мир вокруг нас исчез.

Деревья, дорога, его машина — всё растворилось. Мы стояли в белой, беззвучной пустоте, где не было ни земли, ни неба, ни горизонта. Только мы и ничего. Он упал на колени, его глаза метались в диком ужасе, а лицо посерело.

—Ты... ты кто?! Что это такое?! — его крик был жалок и безволен.

—Тот, кто знает. Тот, кто не забыл, — я шагнул ближе.

— Твоё время человеческой справедливости закончилось. Сейчас будет моя.

Я поднял руку, и перед ним, как голографические картины, начали возникать сцены, извлечённые из его грязной памяти. Первая картина: Мэнди. Её слёзы, страх в её глазах, её мольбы, над которыми он грязно смеялся, удар его кулака по её нежному лицу. Вторая картина: его предыдущие жертвы. Тех, кто отказался идти в полицию из-за невыносимого стыда, а вот одна, чьё дело было закрыто за недостаточностью улик. Их лица, их тихие слёзы, их сломленные жизни.Третья картина: будущее. Лицо той девочки-подростка, которую он выслеживал. Кадры его плана, его намерения, ещё не совершённого преступления.

Он завыл, закрывая лицо руками, пытаясь оттолкнуть ужасные видения.

—Нет! Остановись! Я... я пойду в полицию! Я сам всё расскажу! Пощади меня! Я... я виновен! Только отпусти! — он ползал, обхватив мои ботинки, его голос срывался на плач.

Я с отвращением отдёрнул ногу, еле сдерживая желание заехать ему по голове носком ботинка, разбить в кровь его поганую рожу.

—Конечно, ты пойдёшь, — моя улыбка была тонкой и холодной, змеиной.

— Ты пойдёшь в полицию, будешь рассчитывать на то, что не все жертвы дадут показания. Будешь надеяться, что стыд их сломит. Найдёшь себе самого лучшего адвоката, который будет тянуть дело годами. И если даже тебя осудят...

Я наклонился к нему, так что наши глаза оказались на одном уровне.

—...Ты получишь срок, да. Но ты будешь сидеть в тепле, в безопасности, а потом выйдешь и снова займёшься своим грязным делом. Это — человеческая справедливость. Справедливость, где преступление — это всего лишь издержки, а наказание — временное неудобство! И она меня не устраивает.

Я выпрямился, и его страх стал физически осязаемым, как волна холода, он понимал, что я не отступлю, что это конец.

—Нет. Твоя жалкая жизнь не стоит того, чтобы её тратили на тюрьму. Ты не достоин такого снисхождения. Мой суд будет безжалостным и вечным. Он будет отражением твоей ничтожной души, умноженной на бесконечность.

Я резко поднял руку над головой. Белая пустота вокруг нас затрещала и раскололась, открывая взгляду нечто иное — темноту, которая была холоднее и глубже, чем сам космос. Из этой тьмы донёсся утробный, скрежещущий звук — звук голода и древнего разложения. Я мысленно призвал их: драугров, живых мертвецов, отвратительных существ, чьё единственное существование — это вечное, ненасытное поглощение.

Они появились, их гниющие фигуры выросли из темноты, глаза — пустые, горящие фосфоресцирующим злом. От них несло запахом сырой земли, холода могил и той невыразимой, животной радости, которая возникает при виде новой жертвы. Драугры не нуждаются в отдыхе, пище или сне; их интересует только вечный цикл страдания.

—Тюрьма? Нет. Ты даже не достоин Хель, потому что она любит своих детей, а ты не достоин любви, — прозвучал мой голос, теперь уже нечеловеческий, резонирующий эхом по всем пустотам.

— Мучение вечное, непрекращающееся — вот что тебя ждёт. Ты всего лишь мусор, который нужно убрать из этого мира.

Драугры окружили его, дрожащего, обездвиженного. Он не кричал — страх лишил его даже этого. Радость мертвецов была осязаемой, злобной: они не просто забирали его, они жаждали его души, его страха, который станет их вечным топливом.

Я наблюдал, как их когтистые руки сомкнулись на его теле. В один миг они увлекли его в разлом во тьме, которая тут же сомкнулась, не оставив ни звука, ни следа.

Мир вернулся: узкая дорога, густой туман, молчаливый лес по обе стороны. Всё было, как и прежде. Я опустил руку. Порядок восстановлен.

В моих венах разлилось абсолютное, холодное удовлетворение. Не удовольствие от насилия, а глубокое чувство завершённости, которое может испытать только божество, устранившее осквернение.

* * *

Вернувшись домой, я прежде всего убедился, что мое тончайшее заклятие сна продолжает свое тихое, безупречное дело. Моя Мэнди покоилась в полной безмятежности, ее дыхание было ровным и едва слышным. Она ничего не подозревала о моем недолгом, но крайне необходимом отсутствии.Сначала я направился прямиком в душ. Смыл с себя сырой, раздражающий запах той старой дороги. Потом я лег рядом с Мэнди, приподнявшись на локте, и отдался тихому, но глубокому созерцанию, любуясь ее безмятежным, доверчивым лицом. Как же она прекрасна в своём неведении.

—Люблю тебя, малышка, — прошептал я, и это была чистейшая правда.

Я нежно прикоснулся к ее лбу. Это движение, легкое, как взмах крыла бабочки, стало ключом к освобождению. В ту же секунду я снял заклятие. Её ресницы чуть заметно дрогнули, и Мэнди приоткрыла глаза. Взгляд еще был затуманен остатками магии и сна.

—Райан? — пробормотала она еле слышно; не успев до конца очнуться, она тут же крепко прижалась ко мне, ища тепла и подтверждения моего присутствия.

Я обнял Мэнди, вдыхая аромат её волос, наслаждаясь этой близостью, этим моментом, хрупким и земным, но который драгоценнее всей золотой пыли Асгарда, потому что он настоящий. Он прогоняет одиночество, которое я так долго носил как щит.

Я чувствовал, как напряжение покидает мои плечи. Я, Асгардец, трикстер, Бог, нашел убежище в объятиях простой смертной. В мире Мэнди все так просто: прикосновение — это забота, а не маневр. И я, впервые за долгое время, просто позволяю себе быть обнятым, быть любимым.