XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

Она не сразу поняла, что именно ищет. Пальцы машинально перебирали мелочи: запасное перо, старую заколку, свёрнутую ленточку, пузырёк засохших чернил, шоколадную обёртку, которую она почему-то так и не выбросила. Нащупав что-то прохладное, девушка замерла.

Браслет: тонкая серебристая цепочка с маленькой подвеской в виде морской раковины, почти невесомой.

Гермиона перестала носить его пару недель назад, когда похолодало, пошли свитера с длинным рукавом, и тонкая цепочка всё время цеплялась за вязку. Сняла, убрала в ящик «на потом, когда станет потеплее», и забыла. Она вытащила браслет из ящика медленно, как будто боялась, что тот может рассыпаться от неосторожного движения, положила его на ладонь, и серебро сразу вспыхнуло тусклым отсветом в вечернем свете. Маленькая раковина качнулась, задела кожу, задела...

Сентябрь, её день рождения. Это был один из тех редких, тёплых дней, которые поначалу кажутся абсолютно случайными, а потом почему-то упрямо оседают в памяти ярче любых шумных праздников. Она помнила то утро до мелочей: Гарри и Джинни вели себя подчёркнуто невинно, Рон слишком старательно делал вид, что ничего особенного не происходит, и этим выдавал себя с головой. Ей не дали спокойно выпить чай и почти силой утащили из Большого зала, пока она ещё пыталась выяснить, почему Джинни так хитро улыбается, а Гарри прячет что-то в кармане мантии.

— Вы все ведёте себя как абсолютно бездарные заговорщики! — возмущалась она, таща за собой набитую учебниками сумку.

Джинни звонко засмеялась, упрямо продолжая тянуть её по коридору за ладонь.

— Это потому, что хорошие шпионы никогда не палятся на мелочах?

— А мы, значит, откровенно палимся? — Гарри оскорблённо поправил съехавшие набок очки, усаживаясь на каменный подоконник.

— Ты — особенно!

— Неправда.

— Правда, — хором ответили Джинни и Рон.

Гарри вытащил из кармана небольшой стеклянный шарик на цепочке. Портключ! Тогда у неё перехватило дыхание от осознания происходящего.

— Вы что… — начала она, переводя растерянный взгляд то на хрупкую сферу, внутри которой лениво переливалась тёплая золотистая искра, то на их улыбающиеся лица.

— С днём рождения, — в голосе Гарри слышался неприкрытый смех.

— Всего один день! — поспешно добавила Джинни, крепко обнимая её за плечи и прижимая к себе. — До самого вечера точно вернёмся в замок. Рон полгода копил на свою часть этого золотого билета, между прочим!

Рон вспыхнул мгновенно, прямо на глазах покрываясь нежно-розовыми пятнами.

— Джинни, блять!

— Что? Это правда.

Гермиона посмотрела на него тогда так, словно под его привычной весёлой маской впервые увидела что-то бесконечно хрупкое.

— Рон, ты…

— Ну, — парень неловко пожал плечами с такой нарочитой небрежностью, что всем вокруг стало ещё очевиднее, как сильно он волнуется. — Ты просто круглосуточно учишься, с ума сойти можно. А я подумал… может, тебе будет полезно хотя бы один раз в жизни вообще ни о чём не думать?

— Мы планировали этот побег весь грёбаный год, — прошептал Гарри, азартно потирая ладонь об ладонь в предвкушении грядущего путешествия.

А потом случился резкий рывок портключа, земля мгновенно ушла из-под ног, небо смазалось в нежно-голубую ленту, воздух из лёгких полностью исчез, но уже через долю секунды полёт закончился.

Италия слепила солнцем, тёплым, почти целующим, оно ласково отражалось от витрин магазинов, прохладных маленьких фонтанчиков и луж, где весело плескались местные птицы. Небо над головой раскинулось таким пронзительно синим и ярким лоскутом, что Гермиона сначала зажмурилась, а потом искренне рассмеялась — без причины, от одного только пьянящего ощущения свободы и неизвестности.

Они оказались в маленьком приморском городке, название которого она тогда едва запомнила, слишком занятая тем, чтобы просто заворожённо смотреть по сторонам: белоснежные стены одноэтажных домиков, зелёные ставни и узкие улочки, по которым убаюкивающе стекал солнечный полдень. Крошечные балконы утопали в охапках цветов, на туго натянутых верёвках сохло бельё, а старик у местной булочной даже не поднял глаз, когда они с шумом прошли мимо. Словно четверо весёлых британских подростков, свалившихся в его тихий рай прямиком из магического мира, были самым привычным и естественным зрелищем, что он видел за свою жизнь.

И море. Море окатывало сонный городок запахом соли, тёплым ветром и ощущением чего-то родного, но давно забытого. Оно пряталось за белоснежными домами, синее до невозможности, с кружевными белыми полосами пены у прибрежных камней. Гермиона тогда заворожённо замерла прямо посреди узкой брусчатой улицы, просто чтобы посмотреть на этот вид издалека.

— Ну? — Рон остановился рядом, заглядывая ей в лицо. — Стоило того?

Она кивнула, так и не найдя в себе сил оторвать взгляда от горизонта.

— Да!

Они спустились к самой воде почти бегом. Всё окончательно смешалось в один бесконечный, залитый солнцем день, который спустя месяцы вспоминался ей набором ощущений и фрагментов: тёплый песок под босыми ногами, звонкий смех Джинни, когда Гарри в азарте плеснул в неё солёной водой слишком сильно и мгновенно получил в ответ удар набежавшей волной. Рон, который сначала делал вид, что вообще не собирается лезть в море, потому что «вода наверняка ледяная», а через пять минут уже нырял глубже всех и потом, мокрый и взъерошенный, выглядел таким счастливым, будто ему снова двенадцать.

Они купались до тех пор, пока кожа не начала приятно гореть, потом долго сидели на камнях, чтобы обсохнуть, и ели пасту в маленьком кафе у самой набережной. Гермиона до сих пор помнила вкус той пасты — усыпанной горой пармизана, с чесноком, базиликом и помидорами, такими сладкими, будто они вообще не имели отношения к привычным овощам со школьной кухни. Гарри съел свою порцию быстрее всех и потом безо всякого стыда доедал оливки у Джинни. Джинни возмущалась, но не слишком убедительно, шутливо пихая его локтем.

А Рон смотрел на меню с таким выражением лица, будто хотел заказать вообще всё чисто для исследования местной культуры.

— Ты сейчас лопнешь, — сквозь смех сказала тогда Гермиона.

— Не исключено, зато я умру счастливым и в Италии. Это важно.

— Какая трагичная надпись на могильной плите, — заметил Гарри, подпирая подбородок ладонью.

— «Здесь покоится Рон Уизли. Пал в неравном бою с пастой», — Джинни уже увлечённо подсчитывала, сколько будет стоить такая надгробная плита.

— За эту пасту и умереть не жалко!

Гермиона тогда смеялась так сильно, что едва не уронила вилку прямо на каменный пол террасы.

А потом было мороженое, которое таяло в разы быстрее, чем они вообще успевали его есть. Джинни взяла лимонное и сразу объявила его слишком кислым, но доела всё равно. Гарри выбрал фисташковое, Рон взял сразу три вкуса «на всякий случай», а Гермиона — что-то сливочное с апельсиновой цедрой, и до сих пор, стоило ей иногда почувствовать похожий запах, внутри мгновенно вспыхивало то самое сентябрьское солнце.

Они бродили по городу без всякой цели, покупали забавную ерунду в маленьких сувенирных лавках. Гарри зачем-то приобрёл нелепую открытку с нарисованным ослом и пытался убедить всех, что это настоящее искусство. Джинни примеряла огромные шляпы и посылала парням шутливые проклятия, когда друзья смеялись слишком громко. Рон тащил за собой шуршащий бумажный пакет с какими-то карамельными орешками, которые местная продавщица всучила ему с улыбкой и таким бурным потоком итальянской речи, что он только беспомощно кивал.

— Я, кажется, либо купил сладости, либо пообещал на ней жениться, — признался он со стоном.

— Ну, у тебя в любом случае больше не осталось денег ни на то, ни на другое, — практично заметила Джинни, похлопав его по пустому карману.

Ближе к вечеру они сидели у самого моря, когда солнце уже начинало медленно опускаться ниже и окрашивать всё вокруг в золотисто-розовый свет, щедро осыпая редкие облака перьями фламинго.

Джинни и Гарри ушли чуть дальше по берегу, споря о чём-то вполголоса и оставляя на мокром песке цепочки следов. Гермиона сидела, подтянув колени к груди, и заворожённо смотрела, как вода у горизонта становится темнее. Волны накатывали на берег мягко, ритмично, хотелось лечь прямо здесь на пляже и сладко уснуть.

Рон сидел рядом, их плечи почти касались друг друга.

— Ну? Как тебе такой праздник?

Гермиона повернулась к нему. От заходящего солнца волосы у него были почти медными, сияющими, на носу и скулах уже выступили свежие веснушки, чуть ярче обычного, а на шее белел след от ремешка солнечных очков Джинни, которые он зачем-то примерял на пляже и потом забыл вернуть.

— Это лучший день рождения в моей жизни.

Он улыбнулся во всю ширь, но как-то очень смущённо, опуская взгляд на свои босые ступни.

— Я рад. Вообще-то… это ещё не всё.

— Что значит «не всё»?

— Я хотел лично от себя ещё кое-что подарить, — парень полез в глубокий карман шортов и несколько секунд там что-то искал. — Не смейся только.

— Обещать ничего не буду!

Рон достал маленькую коробочку, совсем простую, без лент и украшений. Гермиона открыла её и увидела серебристый браслет, тонкий, с маленькой раковиной посередине.

— Если не нравится, так и скажи. Я просто увидел его в лавке у моря и подумал… ну… ты любишь такие маленькие штучки. И это типа… — он поморщился, — не знаю. Символично? Мерлин, как это тупо звучит.

— Это совершенно не тупо, Ронни! Помоги же мне его надеть.

Парень тут же спохватился и застегнул ей браслет, от сильного волнения дважды промахнувшись мимо крошечной застёжки.

— Вот, теперь всё официально.

— Официально что? — девушка улыбнулась, разглядывая серебряную ракушку на своём запястье.

— Официально у тебя есть вещь, которая будет напоминать, что ты иногда обязана отдыхать.

— Обязана?! Я никому ничего не обязана! — шутливо возмутилась Гермиона, качнув головой.

— Да. Смирись, я вообще безжалостный тиран.

Она тогда весело засмеялась и нежно поцеловала его в горячую щёку. Рон же мгновенно замер на месте, словно весь мир вокруг них на одну благословенную секунду полностью перестал существовать.

Воспоминание пропало так же резко, как появилось. Гермиона сидела на своей кровати, всё ещё держа серебряный браслет на открытой ладони, потом бережно провела подушечкой пальца по маленькой прохладной раковине. За окном спальни уже темнело, и казалось, будто прошла целая жизнь с того беззаботного сентябрьского дня.

Сколько же в них тогда было настоящего... Искренний смех, лазурное море, паста, надёжное тепло чужого плеча рядом. Влюблённый мальчик, который полгода копил деньги, чтобы просто вытащить её в Италию на один единственный день, потому что ему, видите ли, казалось, что она слишком редко отдыхает.

Вот что в этом было самым страшным — ничего из этого не было ложью. Именно поэтому отпускать Рона сейчас оказалось так мучительно: между ними было слишком много хорошего, слишком много такого, что она никогда не сможет однажды просто взять и цинично записать в нелепые ошибки глупой молодости. Это и есть, пожалуй, самое мучительное в расставаниях — память не сотрудничает с логикой. Сердце вообще не понимает аргументов, не выстраивает факты в правильную последовательность и не соглашается с тем, что честность полезна всем участникам процесса. Оно просто продолжает хранить лучшее, как будто хорошее по умолчанию должно спасать всё остальное.

Но не спасает.

Гермиона сжала серебряный браслет в ладони и только теперь с опозданием заметила, что плачет снова. Она торопливо вытерла влажные щёки тыльной стороной ладони и после долгой паузы всё-таки застегнула его обратно на своё запястье. Раковина легла на кожу привычно и знакомо.

* * *

В спальне было тихо: Лаванда и Парвати уже ушли, оставив после себя только запах духов и разбросанные на покрывале перламутровые заколки. Гермиона быстро причесалась, оделась, снова посмотрела на серебряный браслет и, поколебавшись секунду, аккуратным движением прикрыла его манжетой свитера, подальше от чужих глаз.

Когда она спустилась в гостиную, первым, кого она увидела, был Рон. Разумеется. Он сидел у затухающего камина прямо рядом с Гарри, и всё в этой привычной сцене было до боли знакомым: его рыжая голова чуть наклонена вперёд, локоть небрежно закинут на спинку кресла, помятая газета в руках, в которую он тупо смотрел, но явно не читал, и Гарри рядом. Словно некоторые вещи в их мире всё-таки оставались слишком основательными, чтобы рушиться от чужих глупых слов.

Гермиона споткнулась на полушаге, замирая у перил, и Рон поднял голову почти мгновенно, будто сработал внутренний радар. Вот это упрямое постоянство сейчас пугало сильнее всего: всё вокруг продолжало безжалостно работать по-старому. Их взгляды всё так же безошибочно находили друг друга в толпе. Сердце внутри сжималось так, словно их вчерашний разговор ровным счётом ничего не изменил.

— Доброе утро, Гермиона, — негромко поприветствовал Гарри, слегка приподнимая кружку.

— Доброе утро, мальчики.

И прошла мимо. Просто потому, что остановиться рядом сейчас значило бы снова с мясом распороть всё только-только зашитое на хлипкую нитку.

Гермиона села у дальнего окна, подальше от камина, достала книгу, раскрыла её на середине и не прочитала ни единой строчки. Слова упрямо расплывались перед глазами. В коридоре Пивз, кажется, снова носился по лестницам, распевая во всё горло какую-то похабную балладу собственного сочинения про сбежавшего из подземелий тролля. Обычная школьная жизнь шла вперёд с той оскорбительной уверенностью, будто в ней не должно быть вообще никаких пауз для чужих драм.

Её пальцы сами собой нашли край рукава и нащупали под плотной тканью свитера браслет. Браслет из прошлого, которое ещё вчера казалось неотъемлемой частью её будущего.

Девушка смотрела в книгу и чувствовала лишь досаду: она совершенно не знала, как теперь жить внутри этой обычности. Как спокойно идти на завтрак, если там Рон. Как поднимать голову на уроке, если там Рон. Как смеяться над чем-то, если рядом Рон. Как не искать глазами его лицо каждые несколько минут — просто по старой, глупой, телесной памяти.

И ответа не было.

* * *

Совещание штаба было назначено ещё на прошлой неделе. Отменять означало бы объясняться, а объясняться у Гермионы сил не было совсем, поэтому без четверти пять она просто пришла в их пустую аудиторию и села на своё место, как приходят на приём к целителю: без всякой надежды, но потому что записана.

Невилл явился первым и сразу же занял половину стола горшком, из которого торчало нечто бордовое, мясистое и определённо недоброжелательное.

— Не подходи близко! Она кусается. Я назвал её Гертруда.

— Ты назвал плотоядное растение Гертрудой? — уточнила подошедшая Джинни.

— Ей подходит, такой уж у неё скверный характер.

Гертруда лениво щёлкнула чем-то вроде челюсти. Джинни на всякий случай села подальше.

Дин пришёл последним, и было видно, что мыслями он где-то в районе пятого этажа: в руках он держал свернутый рулон пергамента, который тут же раскатал по столу, отодвинув локтем Гертруду (та оскорблённо потянулась за ним, но не достала).

— Так, пока все не начали, смотрите. Мы вчера с ребятами почти доделали лестничный блок. Если зачаровать узловые точки, карта сама будет перестраивать маршрут, когда лестницы двигаются. Понимаете, что это значит? Это значит, что ни один первокурсник больше никогда…

— Давай потом...

— …не потеряется по дороге на травологию, и я считаю, что это вообще-то революция…

— Дин!

— Что? А. Да. Сплетница. — Он с явным усилием отлепил взгляд от своей карты и перевёл на недовольное лицо Гермионы. — Извини. Слушаю.

Гермиона открыла блокнот, посмотрела на свои записи, потом на стол, где Невилл уже что-то нашёптывал Гертруде, а Джинни листала на планшете расписание тренировок с лицом полководца перед решающей битвой.

— Итак, на чём мы остановились в прошлый раз?

Повисла пауза.

— Напомни, — жалобно подал голос Невилл.

— Да, напомни, — поддержал Дин. — У меня немного… — он покосился на карту, — насыщенная неделя была.

Джинни даже не подняла головы.

— Мы отправляли три фальшивые сплетни в предложку! Это, между прочим, была наша единственная идея.

— Точно! — Дин оживился. — И что вышло?

— Я надеялась, что это вы мне расскажете.

Все посмотрели друг на друга.

— Я свою отправил, но она не вышла. — Невилл беспомощно развёл руками. — Про то, что профессор Стебль на самом деле разговаривает с растениями на древнем языке друидов. Мне казалось правдоподобным.

— Не вышла, — Джинни наконец оторвалась от экрана. — Я проверяла. И моя не вышла — та, где Слизнорт якобы выиграл свой кубок в карты, зато проиграл поместье.

— А моя вышла!

— Какая «твоя»?

Дин поёрзал.

— Ну… помните, мы решили, что сплетни должны быть максимально нелепые? Чтобы наверняка. И я написал самое идиотское, что придумал. Что Филч… — он кашлянул, — что Филч тайно берёт уроки магии по переписке. Заказал какой-то курс для начинающих и прячет учебники в каморке.

— Но ведь эту сплетню обсуждала вся школа три дня назад!

— Я знаю.

— Над Филчем смеялись даже портреты.

— Вы же понимаете, что это значит? Если Сплетница это опубликовала, значит, она действительно не фильтрует…

— Дело не в этом, — перебил Дин с видом человека, которому очень не хочется произносить следующую фразу. — Дело в том, что… это оказалось правдой.

— Что?!

— Я случайно узнал на той неделе, — парень понизил голос. — Он действительно заказал курс «Скоромагия для начинающих» или как там. Он же сквиб. Я выдумал это как самую невозможную чушь на свете, отправил, а вышло… Я нечаянно угадал. Мы выставили на смех старика за то, что он пытался научиться колдовать.

— О Мерлин, — пробормотала Джинни.

Гермиона медленно закрыла блокнот. Она хотела рассердиться — на Дина, на себя, на эту дурацкую затею, — но сил на злость уже не осталось, а то, что осталось, было до странности похоже на желание рассмеяться.

— За несколько месяцев расследования наш единственный результат — это случайное разоблачение завхоза?

— Если коротко, — кивнул Дин, — да.

Невилл сочувственно погладил Гертруду, будто это она нуждалась в утешении.

Гермиона оглядела их всех — Невилла с его плотоядным горшком, Дина с его картой, которая явно занимала в его голове куда больше места, чем любая Сплетница, Джинни, которая уже минут десять одним глазом косилась в планшет, который постоянно вибрировал.

Первой не выдержала подруга.

— Слушайте! Я скажу, потому что это была изначально моя идея, и, значит, мне и хоронить. Давайте честно: мы не продвинулись ни на шаг. Невилл выращивает Гертруду, Дин строит карту, у меня матч, у Гермионы… — она запнулась, бросила на подругу быстрый осторожный взгляд, — у Гермионы тоже хватает всего. Может, поставим это на паузу?

— Я только за, — с подозрительной скоростью отозвался Дин.

— Я тоже, если честно. Гертруде нужно много внимания.

Все посмотрели на Гермиону.

— Хорошо, пауза так пауза.

— Спасибо, что отнеслась с пониманием, — шепнула Джинни с искренней улыбкой.

— Конечно.

Она аккуратно убрала блокнот в сумку, но не сказала никому, что убирает его не насовсем. Что вечером, скорее всего, снова достанет его где-нибудь в тихом углу библиотеки и продолжит, ведь это было единственное занятие, которое помогало ей отвлечься.

— Кстати, — добавил Дин, уже сворачивая карту, — раз уж мы всё равно расходимся. Кто-нибудь хочет посмотреть, как работает карта?

— Нет, — хором ответили все трое.

Дин нисколько не обиделся.

* * *

💋 Чудеса и разоблачения

Всю неделю четвёртый этаж шептался: статуя одноглазой ведьмы якобы заплакала настоящими слезами. Паломники потянулись толпами, кто-то уже загадывал желания, кто-то собирал «святую воду» в пузырьки.

Спешу всех расстроить: это Пивз, ведро и слишком много свободного времени. Желания, боюсь, придётся исполнять самостоятельно.

XOXO, Gossip Witch

* * *

После расставаний не бывает музыки. Никто не выключает свет в коридорах, не замирают лестницы, и не рушатся башни. За завтраком всё так же звенят ложки о тарелки, кто-то спорит о квиддиче, роняет тыквенный сок на мантию и ругается, как будто это действительно самое большое несчастье на свете.

На третьем этаже несколько четверокурсников запускали зачарованные бумажные звёзды прямо под потолок, и они время от времени взрывались золотыми искрами. У кабинета чар две девочки с пятого курса спорили не на жизнь, а на смерть, кто из преподавателей тайно красит волосы. В библиотеке мадам Пинс отчитывала первокурсника за то, что тот поставил кружку на учебник, как будто он совершил надругательство над историей магии.

А Гермиона видела всё это и чувствовала себя так, будто её вынули из собственного тела и оставили наблюдать со стороны. К обеду она уже успела:

— ответить у МакГонагалл без единой ошибки;

— записать короткую лекцию Снейпа, почти не понимая смысла;

— трижды услышать своё имя;

— дважды не откликнуться;

— и один раз поймать взгляд Рона в отражении окна, когда он, видимо, подумал, что она не заметит. Она заметила.

На перемене между уроками Гарри догнал её у лестницы.

— Гермиона! Ты в порядке?

Этот вопрос был почти смешным. К глазам метнулось горячее.

— Конечно...

— Если хочешь поговорить, найди меня в общей гостиной до четырёх. У меня потом тренировка.

— Хорошо, не переживай.

Гермиона дождалась, пока он уйдёт, и только потом прислонилась плечом к холодной стене, закрывая глаза. Ей хотелось тишины. Такой, где не нужно всё время быть в контакте с самой собой, с воспоминаниями, с ощущением, что в груди осталось пустое место, форма которого слишком точно совпадает с человеком, от которого ты ушла сама.

Она скучала по Рону. По его смеху, который слышала даже сквозь стены. По тому, как он всегда садился слишком близко. По тому, как из любой чепухи делал событие. По тому, что рядом с ним жизнь никогда не бывала до конца серьёзной. И одновременно — она знала, что поступила правильно. Вот это и было самым мучительным: две правды, которые не отменяли друг друга. Ни одна книга, к её огромному раздражению, не объясняла, как жить внутри таких противоречий, не превращаясь в собственную ошибку.

Девушка почти бегом добралась до спальни, закрыла за собой дверь, села на кровать. Просидев неподвижно минут пять, Гермиона будто очнулась ото сна и достала планшет. Экран светился в полутьме спальни, а девушка смотрела на него так, будто это была не просто вещь, а дверь. Не в другой мир — это было бы слишком романтично даже для её нынешнего состояния, — но хотя бы в место, где от неё не требовалось быть собранной, вежливой, взрослой и уверенной в собственных решениях.

На экране по-прежнему висел его ник: PureSoul с его «давай всё вернём как было». Как иронично. Несмотря на ужасный укол обиды в тот вечер, те мысли и эмоции отдавали внутри лишь глухим эхом и казались ей детской глупостью на фоне всего происходящего теперь. Ей не хотелось ни выяснять, что это было, ни узнавать, что там у него на уме. Впервые в жизни ей было дела не до чьих-то тараканов в голове — ей хватало своих. Гермионе хотелось лишь убежать мыслями куда-то подальше от себя.

Ей вдруг остро, почти до злости, захотелось, чтобы за этим ником стояло что-то простое. Чтобы он оказался кем-нибудь понятным, безопасным, легко объяснимым. Когтевранцем с любовью к бессонным ночам. Странноватым старшекурсником. Кем угодно, лишь бы не тем, в кого так страшно было вкладывать больше смысла, чем позволяло расстояние между двумя экранами.

Пальцы всё-таки шевельнулись.

Arithmancer: Эй, астрологический мошенник, разложи мне натальную карту. Очень нужно понять, это у меня жизнь рушится или просто Меркурий опять в истерике.

Сообщение улетело, и Гермиона почти сразу нахмурилась. Прекрасно. Именно так и нужно начинать разговор после дня, в который собственная жизнь ощущалась как руины: с дешёвой полушутки про астрологию.

Несколько минут ничего не происходило, потом под его именем вспыхнуло: печатает…

📩 PureSoul: Смотря насколько всё плохо. Если дошло до натальной карты, боюсь, мы уже на грани тёмной магии.

Arithmancer: Я в отчаянии. Диагностируй.

📩 PureSoul: Уже вижу. Тяжёлый случай. Сатурн давит, Венера молчит.

Arithmancer: Звучит правдоподобно.

📩 PureSoul: Я шарлатан высокого уровня.

Гермиона уткнулась лбом в колени и вдруг бессильно усмехнулась.

Arithmancer: Тогда скажи мне, о великий шарлатан, это у меня просто день неудачный или звёзды коллективно решили, что я им не нравлюсь?

📩 PureSoul: Секунду. Смотрю.

📩 PureSoul: Так, плохие новости. У тебя классический набор: Меркурий в панике, Луна капризничает, а терпение, судя по всему, иссякло.

Arithmancer: А хорошие?

📩 PureSoul: Ты всё ещё жива.

Arithmancer: Вдохновляюще.

📩 PureSoul: Я не волшебник, я мошенник.

Arithmancer: Ладно, раз уж ты сегодня официально при исполнении, ответь на важный вопрос. Это лечится? Когда хочется лечь лицом в пол и никогда больше не принимать ни одного взрослого решения.

📩 PureSoul: Нет.

📩 PureSoul: Но иногда проходит само.

Arithmancer: Ты ужасный специалист.

📩 PureSoul: Зато честный. В моём случае это единственное доступное достоинство.

Arithmancer: Как удобно. Можно хамить людям и прикрываться правдой.

📩 PureSoul: Можно. Но я сегодня был на удивление милосерден, даже не сказал, что натальная карта как метод самодиагностики это уже крик о помощи.

Arithmancer: Тогда считай, что я просто расширяю кругозор.

📩 PureSoul: Опасный выбор. Сегодня натальная карта, завтра кристаллы, послезавтра покупаешь благовония у подозрительной ведьмы в Хогсмиде...

Arithmancer: Прекрати. У меня и так тяжёлый вечер.

📩 PureSoul: Тогда как дипломированный шарлатан предписываю: никаких судьбоносных решений сегодня.

Arithmancer: А если я уже?

📩 PureSoul: Тогда предписание опоздало.

Arithmancer: Запишу в жалобную книгу. Шарлатан не успел спасти клиента.

📩 PureSoul: Репутация уничтожена.

📩 PureSoul: Ладно. Раз уж я сегодня при исполнении — что обычно помогает тебе в такие вечера?

Arithmancer: В такие — это какие?

📩 PureSoul: В те, когда натальная карта внезапно становится допустимым методом выживания и планирования жизни.

Arithmancer: Обычно читаю или пишу списки. Иногда гуляю.

📩 PureSoul: И помогает?

Arithmancer: Не всегда. Но мне нравится делать вид, что я хоть что-то контролирую.

📩 PureSoul: Очень милая слабость.

Arithmancer: Прости, что не пью абсент на кладбище.

📩 PureSoul: Как разочаровывающе. Но прощаю.

Arithmancer: А у тебя?

📩 PureSoul: Тишина. Или когда никто ничего от меня не хочет хотя бы пару часов.

Arithmancer: И у тебя часто так?

📩 PureSoul: Чаще, чем стоило бы.

Ей вдруг захотелось спросить: почему? кто от тебя чего-то хочет?, но это уже было бы слишком.

Arithmancer: Ладно. Сегодня ты полезнее натальной карты.

📩 PureSoul: Лучший отзыв в карьере. Хотя, возможно, и самый тревожный, если ты дошла до таких сравнений, у тебя и правда был плохой день.

Arithmancer: Может быть.

📩 PureSoul: Если ты не говоришь сама, тогда спрошу прямо. Что у тебя всё-таки случилось?

Гермиона уставилась на экран. Внутри неприятно кольнуло, и ответ пришёл сам собой.

Arithmancer: Мы уже выяснили, что я тебе никто. Так что откровенничать с тобой у меня нет ни смысла, ни желания.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом — печатает… Исчезло. Снова появилось.

📩 PureSoul: Справедливо. Тогда считай, что я ничего не спрашивал.