Тени Амна (новеллизация Baldur's Gate 2) (гет)

Нагнувшись, Линх протянул руку и вытащил из-под стола синий вылинявший рюкзачок со следами отпоротых смешных нашивок.

Хаэр’Далис уже исчез за дверью, и бескрылая авариэль с невыразимой тревогой гадала, что скажет Линх теперь. А он рассматривал ее рюкзачок в раздумье, словно это была диковина, глубоко озадачившая его. Будто бы он не только в первый раз видел эту вещь, но даже не знал, для чего она используется, как она могла очутиться под столом?

Аэри взволнованно ждала: упрекнет ли он, что она сделала глупость? Может быть, спросит, что у нее было с Хаэр’Далисом?

Однако у Линха, наконец, прояснилось нахмуренное лицо, чудилось, до него только сейчас дошло, что он видит. С внезапным облегчением в голосе парень спросил, приподнимая за лямку рюкзак:

— Отнести на место?

Невольно Аэри улыбнулась и молча кивнула ему. В душе ей было совсем не смешно, но девушка не могла удержаться, глядя на то, как забавно все это время менялось выражение лица у Линха.

После этого они вдвоем вернулись в потайные комнаты под «Медной Короной», где парень молча положил синий дорожный мешок возле кровати Аэри.

* * *

Со дня на день Линх ждал ответа от Арфистов на свое письмо. Как казалось, герольд Гальварей должен был сразу же ухватиться за его предложение. Но шли уже пятые сутки. Парень пытался обсудить с Джахейрой: догадывается ли она, в чем может быть причина задержки?

Однако Джахейра была удивлена не меньше.

— Странно… И все же я рада, что Гальварей молчит, — добавила она. — Я хочу сказать тебе что-то, Линх. Тебе хорошо известно, что нас с Халидом отправили на Побережье Мечей согласно завещанию твоего приемного отца Гориона. Мы думали, нашей задачей будет опека над его воспитанником, неопытным юношей. Но оказалось, что с ним еще и рыжая девушка, его сверстница. И ты свидетель, Линх, что мы с Халидом заботились о вас обоих, как если бы вы были братом и сестрой. Имоен мне так же дорога, как и ты. Поэтому скажу: я готова ее искать где угодно и сражаться с кем угодно! Но я не могу примириться с тем, чтобы обменять тебя на нее.

— Мне и так, и так себя не уберечь, — напомнил Линх.

— Поэтому я помогаю тебе, — тяжело вздохнула Джахейра. — Я потребую, чтобы на переговорах с Гальвареем присутствовали мои бывшие друзья, такие, как бард Ревиан, с кем в прошлом мы немало следов оставили на одной дороге. Пусть они поручатся за соблюдение условий.

— Но почему Гальварей не отвечает? — нетерпеливо повторил Линх.

Джахейра покачала головой:

— Не сомневаюсь, что Ревиан доставил твое письмо. Тут что-то, чего мы не знаем.

* * *

В действительности и Линху, и Джахейре еще очень нескоро предстояло узнать истинную причину бездействия Герольда Аскатлы.

Джахейра была права, письмо Линха было доставлено. И, сам чувствуя фальшь в своем голосе, Гальварей с наигранной многозначительностью произнес:

— Будь осторожнее, Ревиан! Все сложнее, чем ты способен себе представить…

Скрывшись у себя в кабинете, Гальварей опустился в кресло в окружении чучел экзотических птиц. Он уже много лет увлекался коллекционированием птиц, содержа живые экземпляры в вольере-авиарии, а после смерти сохраняя их при помощи искусства таксидермии.

Внезапно Гальварея пронзило подозрение, что Линх, сын Баала, гораздо хитрее, чем кажется. «Дальновидный ход! Прикидывается невинным простачком, а сам просчитал все на шаг вперед! Я слишком его недооценивал…»

Задумчиво переводя глаза с чучела фиолетового турако на кара-турскую питту-нимфу, Гальварей даже не замечал их. Он размышлял о своем.

Он прекрасно понимал, чем обернется добровольное Заточение сына Баала. Линх, воспитанник мудрого Гориона, согласился быть погребенным заживо с помощью магического обряда, чтобы попытаться ценой своей жизни сковать Владыку Убийства — если не навечно, то хотя бы на долгое время! Какое самопожертвование! Соберутся все друзья Гориона, возможно, будет лично Эльминстер.

Невидящий взгляд Гальварея скользнул с золотого фазана на радужного лорикета… Устроят церемонию прощания, будут перечислять подвиги этого парня и выражать скорбь. Чего доброго, его, Гальварея, совсем оттеснят в тень, даже как одаренного волшебника, способного произнести Заточение — одно из самых могущественных заклинаний в мире. Среди Арфистов есть опытные маги, особенно среди Верховных Герольдов, особенно Эльминстер.

Нет, только не переговоры с Линхом! Можно допустить лишь один-единственный расклад: дитя Убийцы должен быть заточен против своей воли. Даже если мягкосердечные друзья Гориона возмутятся, помня заслуги Линха на Побережье Мечей, важно одно: чтобы Заточение сына Баала было делом рук Гальварея.

Коль скоро в итоге Зверь действительно будет пленен, это вознесет Гальварея над всеми Арфистами, превратит в легендарного благодетеля Фаэруна. Коль скоро Баал сумеет вырваться… То и тогда у Гальварея появятся новые сторонники и поклонники, потому что — он знал! — жестокость во имя великой идеи обладает особым обаянием, неотразимым для многих. И даже неудавшаяся попытка в их глазах придаст Гальварею величия — жутковатого величия личности, способной пренебречь собственной совестью и репутаций ради высшей цели.

Его глаза без внимания остановились на сиреневогрудой сизоворонке, обитательнице саванн Чалта. Затем, вздрогнув от неожиданности, Гальварей увидел бледное лицо с симметричными эльфийскими чертами. Вдоль впалых щек свисали пряди длинных светлых волос. Лицо казалось очень моложавым, почти мальчишеским, и это резко не соответствовало его властному выражению. Наконец Гальварей понял, что наткнулся взглядом на зеркало и почти минуту всматривался в собственное отражение.

«Хороший ход, сын Баала, — вернулся он к своим мыслям. — Ты оставил меня в дураках! Теперь у меня связаны руки, пока не отыщется способ обезвредить твое письмо. Необходимо либо найти удобное для меня объяснение, либо скрыть. И подумать, как снова перетянуть на свою сторону Ревиана… все осложняет его былая дружба с Джахейрой. Но с тобой, Линх, мы еще сыграем партию!».

* * *

С каждым днем теряя надежду на ответ Арфистов, Линх не находил себе места. Все его попытки разбивались, как об стену!.. Ходатайство за Имоен сэра Келдорна перед Советом Шести не подействовало, след Валигара Корталы оказался ложным. Поиски Имоен не продвинулись ни на шаг. И даже самоубийственное письмо Арфистам, казавшееся Линху таким же верным средством, каким покупателю кажутся его деньги на рынке («Разве я не предложил лучшую цену?»), обернулось просто новым звеном в цепочке неудач.

Что теперь оставалось?.. Разве только одно. С чем Линх и решил, наконец, обратиться к Йошимо.

Из рассказов Йошимо о Кара-Туре Линх хорошо усвоил, что там существует целая каста лазутчиков и убийц, неуловимых «макак на крыше». И якобы узкоглазый скуластый приятель Линха сам с детства принадлежал к этой касте.

В относительно погожие дни, когда аминийское небо не швырялось ни снегом, ни дождем, Йошимо любил проводить время на крыше «Медной короны». Застройка трущоб была такова, что здания наваливались друг на друга, с некоторых крыш вели отдельные входы в мансарды, и в самых неожиданных местах попадались лестницы, как приставные, так и настоящие лестничные пролеты с перилами. По одной такой скрипучей деревянной лесенке Линх и поднялся на плоский верх «Короны».

Йошимо был там. Ловко скрестив ноги, он сидел неподалеку от дымившей печной трубы, где черепица была теплой. Увидев Линха, Йошимо кивком головы пригласил его присоединиться.

Довольно неуклюже Линх присел рядом, обхватив руками колени.

— Что, наконец и ты открыл это местечко? — гостеприимно осведомился кара-турский плут.

— Просто пришел с тобой поговорить, — Линх нахмурился. — По одному делу… Ты рассказывал, что в прошлом был… в общем… Тебе приходилось похищать людей?

— А кого мы собираемся похищать? — уточнил Йошимо беспечно.

Невольно Линх оглянулся по сторонам. Кругом не было ни души, лишь бесконечные стены да крыши.

— Я не решил точно... Как по-твоему, Йошимо, что будет, если похитить кого-нибудь из Волшебников в Рясах? Кого-нибудь важного? И взамен потребовать вернуть Имоен.

Шутливый настрой кара-турца как рукой сняло.

— Ты серьезно, дружище?

— Я знаю, — с усилием проговорил Линх, — иногда нужно уметь остановиться. Признать, что ты больше ничего не можешь сделать. Есть вещи, что мы не в силах изменить, и продолжая пытаться, просто начинаем разрушать все вокруг… Но послушай, так вышло, что из всей семьи у меня были только отец и сестра, хоть оба не родные. Отца больше нет, осталась только Имоен. Я должен был беречь ее.

— Понимаю, — помедлив, Йошимо кивнул. — Мне и самому жаль твою рыженькую сестрицу, девушку с пламенем на голове. Но… Дружище, ты не из тех, кто может брать заложников. Ты угадал, мне прекрасно известно, как это делается, и я помог бы тебе, будь в твоей груди другое сердце. Что ты собираешься сказать рясоносцам? «Верните Имоен, иначе я убью заложника»? Они засмеются тебе в глаза: «Нет, ты отпустишь заложника безо всяких условий и вдобавок сдашься сам, иначе завтра мы пришлем тебе голову твоей подружки в мешке». Поверь, Волшебники в Рясах не те, кого ты способен запугать своими детскими угрозами. Не пытайся играть с ними в игру под названием «Кто дальше зайдет».

Линх закусил губу. «Другое сердце». Где ты его возьмешь? На что он должен быть готов, чтобы его угрозы не были смешными? Неужели Имоен просто с ним не повезло?..

Заставляя очнуться, Йошимо по-приятельски тронул его за плечо:

— Надо подумать. Что-то подсказывает мне, что моих талантов будет достаточно, чтобы выведать, где эта секретная тюрьма для магов… Если из Аскатлы туда кого-то отправляют, следовательно, у рясников есть чиновники, которые отвечают за это. А чиновники пишут бумаги. У нас в Кара-Туре море чиновников, все записано в отчеты, занесено в реестры. Неужели у вас иначе? Дай мне время, Линх, и я доберусь до нужных бумаг, — обещал Йошимо. — Само собой, это небыстро. Но вспомни, что многие узники сидят за решеткой годами. Не утверждаю, что Имоен там кормят рисовыми булочками с вареньем, однако будем надеяться, на ее жизнь никто не посягает.

* * *

Они еще долго сидели вблизи дымящей трубы, молча глядя на раскинувшееся во все стороны море черепичных и просто засмоленных крыш.

— Думал, ты забрался сюда, потому что тебе тоже тут нравится, — наконец прервал молчание Йошимо. — Я знаю в трущобах несколько приятных крыш. Некоторые хороши летом, потому что с них можно любоваться рассветом или закатом. Некоторые — зимой, потому что на них теплая труба.

В ответ Линх издал глубоко сочувственное и одобрительное:

— Угу…

Парень ощущал сыроватое тепло, исходившее от дымохода, и видел, как начинают сгущаться первые грустные сумерки.

В его мычании Йошимо уловил сентиментальные ноты и доверительно прибавил:

— Когда я впервые очутился в западных землях, мне показалось, что чувство прекрасного считается у вас неприличным. Любоваться цветами или восходящим солнцем — признак слабости. Даже художников и поэтов вы видите, как смешных чудаков или изнеженных болтунов. А человека с сердцем дракона, способного пройти сквозь гору, вы представляете бездарным и черствым. Способность действовать у вас на Западе странным образом оторвана от способности чувствовать…

— А у вас? — живо заинтересовался Линх.

— О, я не собираюсь утверждать, будто моя родина лучше твоей, — деликатно уточнил Йошимо. — Но для нас чувство прекрасного естественно. Поэт с мечом? Да на каждом шагу. Любуйся цветком или закатом, сколько душе угодно.

Линх наморщил лоб:

— Ты умеешь сочинять стихи?

— Я сказал «сочиняй, сколько угодно», а не «сочиняй обязательно», — возразил Йошимо. — Думать, будто любой кара-турец занимается стихосложением, это уж чересчур. Я не стихотворец, но кое-что из наших поэтов помню наизусть. Вот, например, это тебе понравится, — он усмехнулся и скользнул прищуренными глазами по стоптанным сапогам Линха.

Сношена обувь,

Но шаг пока еще тверд.

Упорный путник.

— Разве это стихи? — удивленно вырвалось у Линха. — Это же… Это всего лишь то, что есть на самом деле. Каждый так может!

Йошимо явно обиделся:

— Надо же, каждый? Ну вперед!

Однако Линх не заметил иронии, настолько был изумлен. Оказывается, вот так просто можно сказать, что у тебя на душе, но вроде как ты не жалуешься, а сочиняешь стихи?

— Не вырваться мне.

Дорога держит, как цепь,

За обе ноги, —

медленно произнес он.

Озадаченно хмыкнув, Йошимо кивком головы отбросил свои вечно лезущие в глаза, черные как смоль космы.

— Ну… Вроде бы не так скверно, как я ожидал… — наконец неуверенно произнес он. — По крайней мере, у меня не возникло желания покончить с собой от стыда, что приобщил тебя к поэзии.