Дом Луны и Солнца (джен)

Сильные холода продлились целых два месяца. Мы с Милуккой время от времени выбирались помогать бездомным и со временем даже подружились с некоторыми из обитателей Пестрянки. Ксан-кифорец, увидев нас с сестрой, каждый раз радовался, как дитя, а суровый Князь уважительно пожимал мне руку своей огромной лапищей и дружески хлопал по спине, и мне казалось, что, приложив немного усилий, он мог бы двумя ударами забить меня в землю, как гвоздь…

Чаще всего мы разливали суп, раздавали хлеб и чай, потом Милукка обычно чинила им одежду и учила некоторых женщин шитью, а иногда помогала матушке Марре готовить лекарственные отвары. Раньше я их побаивался, но познакомившись поближе, стал себя чувствовать совершенно свободно. С ними было спокойно, а временами даже весело. Я вдруг сделал удивительное открытие: люди, лишенные всего, сломанные, больные, отверженные, чье выживание полностью зависит от великодушия других, тем не менее способны радоваться, смеяться и шутить. Они рассказывали анекдоты и хохотали до упаду, яростно о чем-то спорили и даже ссорились, чтобы потом бурно мириться и снова хохотать…

Иногда, расслабившись после горячего обеда, женщины затихали, становились очень серьезными, собирались в круг и начинали петь. Чаще всего на кифорском языке, поэтому я почти не мог разобрать слова. Начинали тихо, почти полушепотом, а потом их голоса становились громче и сильнее, мелодии разделялись, переплетались в удивительные узоры. От этого всегда возникало сильное, непонятное чувство, от которого у меня в животе что-то сжималось. Хотелось плакать или обнять того, кто рядом. В их песнях была и боль, и усталость, и безумная тоска о чем-то драгоценном, потерянном, с чем ты не хочешь, не можешь расстаться, что жаждешь обрести снова… Эти несчастные женщины не просто пели — они словно возносили молитву, в которой изливали все свои страхи, страдания, сомнения и надежды… Когда стихал последний звук, в палатке обычно воцарялась глубокая тишина. Женщины торопливо смахивали слезы и через мгновение снова превращались в шумную, говорливую компанию и возвращались к своим хозяйственным хлопотам.

Я, как и многие, любил эти пронзительные минуты, когда над палаточным городком звучали странные, вынимающие душу песни. Ксан-кифорец всегда тихонько всхлипывал, вытирая глаза кулаком, а я, глядя на него, видел не бородатого пятидесятилетнего мужика, а маленького мальчика, беспомощного, испуганного и потерянного. И сердце всегда сжималось от этого контраста. Однажды я настолько растрогался и осмелел, что сел рядом с Ксаном во время такого пения и, когда заметил, что он плачет, тихонько тронул его за плечо. Он слегка вздрогнул, поднял мокрые глаза, а потом с чувством сжал мою руку и не отпускал до самого конца, пока не закончилась песня.

— Погоди, — хрипло пробасил он, когда я собрался уходить.

Ксан порылся в карманах, достал маленький сверток, сунул мне в ладонь и сжал мои пальцы в кулак, будто давая понять, чтобы я не разглядывал его подарок при всех.

— Это твое, — сказал он, улыбнувшись.

Я смущенно кивнул, поблагодарил и отошел в сторону, спрятав сверток во внутренний карман. И тут же про него забыл, потому что в этот момент в палатку Корсуф с двумя увесистыми сумками с продуктами. Милукка как раз стояла у стеллажа. Смерив пришедшего фирменным взглядом, сестра с достоинством его поблагодарила, приняла груз и сосредоточенно принялась разбирать и раскладывать по местам. Я усмехнулся: ехидная Луковка решила показать характер. Разумеется, она сразу узнала Корсуфа, но изо всех сил хотела показать, что ей нет никакого дела до крутых столичных типов. А парень был явно удивлен и сбит с толку, обнаружив в палатке для бездомных девушку, которая не только не краснеет при встрече с ним, но наоборот делает независимый вид. Да еще такую красотку… Он принялся помогать ей разбирать сумки. Мне было забавно смотреть, как каждый из них при этом незаметно наблюдает за другим. В конце концов Корсуф неловко повернулся, что-то уронил и они, одновременно бросившись собирать, столкнулись лбами и через секунду расхохотались. Напряжение спало, и дальше потекла теплая, непринужденная беседа…

Скажу честно: я был очень доволен. После того, как Милукка все-таки дала отставку тому мутному типу, из-за которого влипла в историю, она ходила подавленной и печальной. Немного отвлеклась и воспряла, втянувшись вместе с подругами в волонтерские хлопоты. Я был уверен, что внимание со стороны такой знаменитости, как Корсуф Дромарис, тоже пойдет ей на пользу. Да и парень он, кажется, был неплохой. Надо приглядеться получше...

Я вдруг понял, что со всеми этими событиями мы забросили занятия с матушкой Маррой. Последний раз я был у нее, когда мы тащили пьяного Ксана-кифорца…

Ксан. Точно! Он же что-то подарил мне.

Я достал из кармана сверток и, отойдя в сторону, чтобы не привлекать внимания, осторожно развернул.

В тряпичном лоскутке лежал голубой кварс. В небольшое отверстие была продета веревочка.

У меня аж дыхание перехватило.

Откуда он мог узнать? Как?

Я огляделся — увы, Ксана уже не было. Зажал голубой камушек в кулаке, я снова посмотрел на Милукку и Корсуфа, которые закончив разбирать припасы, просто весело о чем-то болтали, как старые приятели.

Тогда-то я и понял, что имела в виду матушка Марра: достаточно было просто сделать глубокий вдох, сделать самое простое упражнение, которому она уже успела меня научить, как все вокруг внезапно стало очень отчетливым и ясным. Было видно настроение каждого, кто был в палатке. Тонкими золотыми нитями тянулись мысли и чувства, издавая неповторимый звук. Тепло, печаль, гнев, тревога и надежда — все вдруг стало почти осязаемым. Я осторожно опустился на табурет, стоявший неподалеку, и снова перевел взгляд на Милукку и Корсуфа. Мне хотелось понять, какой он, этот наш новый знакомый. Что скрывается за этим красивым лицом, за этой обаятельной улыбкой…

Я успел ощутить лишь светлые отблески, похожие на блики на воде. Что-то очень хорошее, теплое. А потом сильно закружилась голова. Я успел сунуть кварс в карман и после этого самым глупейшим образом свалился на пол.

Дальше встревоженная Милукка приводила меня в чувство, Корсуф вызвался найти повозку, чтобы отправить меня домой, я тщетно пытался отбиться от них обоих, ворча, что я просто устал и что все прошло… В конце концов было решено, что они проводят меня к матушке Марре.

По счастью, она была дома, смешивала какие-то лекарственные настойки, от чего по комнатам разливался неповторимый травяной аромат.

— Гуляйте, — улыбнулась она, глядя на Милукку, — я за ним пригляжу. А ты, Ритмар, вымой руки и ступай на кухню.

Я, немного смущаясь, рассказал ей о случившемся. Марра для начала заставила меня выпить полстакана какой-то горькой жидкости и съесть здоровенный ломоть хлеба с мясом. А потом проговорила тихо и серьезно:

— Все могло быть гораздо хуже, Ритти. Все это обрушилось на тебя слишком рано, обычно это происходит только годам к пятнадцати. А тут еще кварс… Пожалуйста, будь осторожнее, ладно? Никто не должен видеть его у тебя в руках. Даже подумать страшно… И еще. Запомни вот что. Это на случай опасности.

Она приподняла подол юбки и чуть приспустила толстый шерстяной носок и извлекла оттуда маленький полотняный мешочек. Показала мне, а потом снова спрятала в носок и опустила подол.

— Если вдруг попадешься искарям, они обязательно обшарят карманы, осмотрят запястья и не надето ли что-то на шее, — тихо сказала она. — А вот лезть в башмаки… Мало кто сейчас станет проводить тщательный обыск. Так что есть шанс, что не заметят. В любом случае, лучше не таскать его с собой. Сам видишь, к чему это приводит. Нагрузка для тебя слишком большая, а риск еще больше.

— Ага, — ответил я. — Я дома спрячу. Вообще это было так… Удивительно. На несколько мгновений я будто… Можно увидеть, как люди думают друг о друге. Как разноцветные нитки в воздухе. И какие-то звуки… Не знаю, как объяснить. Такие разные. Тихие. Похоже, будто хор поет.

Марра с печальной улыбкой погладила меня по голове.

— Пообещай мне, что будешь осторожен, Ритти. То, о чем ты говоришь, нечасто используют даже взрослые лунарии — уходит много сил, да и рисков достаточно. Лучше не ставить такие эксперименты на себе. Тебе еще многому надо научиться.

— Да, а мы так давно не занимались, — вздохнул я.

Она села напротив и проговорила:

— Да, но мы были заняты более важным делом. Люди, которым нужна помощь, всегда важнее всего остального. В конце концов, особенные таланты даются не для того, чтобы любоваться на себя в зеркало. А чтобы помогать другим.

Я встрепенулся.

— Я давно хотел узнать. Те лисы из Братства… Ну, которые помогали людям и делали добрые дела. А они до сих пор существуют или это только красивые сказки?

— Конечно, существуют, — улыбнулась Марра. — И Братство, и лисы.

— И они по-настоящему умеют все это? — ошеломленно спросил я. — Ну, становиться невидимыми… А как они заставили исчезнуть огромные часы из Башни?

— Ух, сколько вопросов, — рассмеялась она. — Да, они действительно умеют делать много удивительного. Хотя братья-лисы очень разные. Не все из них творят чудеса. Да и, строго говоря, не стоит называть это чудесами… Просто эти люди знают и умеют больше, чем другие.

До меня вдруг дошло.

— Значит, они тоже лунарии, да?

— Да, Ритмар, — подтвердила Марра. — Лисы, о которых говорится в легенде, были лунариями, которые в совершенстве познали свой дар и избрали особую дорогу в жизни. Они прошли долгую, серьезную подготовку. Конечно же, сейчас в братстве далеко не все такие. Да и раньше таких великих, как Трое лисов, были единицы… Туда вступают и самые обычные люди, которые решили посвятить жизнь служению нуждающимся или полностью отдать себя науке. Братство хранит много тайн, туда приходят совершенно разными путями. Знаешь, желающих всегда много, но до окончательного посвящения доходят далеко не все. Это трудный путь. И далеко не всем это под силу.

Я задумался.

В тот день матушка научила меня еще нескольким важным вещам. Мы немного тренировались, потом она напоила меня чаем и отправила домой, снова взяв с меня обещание, что я буду осторожен.

Дома я сложил все свои сокровища в небольшую коробку и запихнул под кровать. Раковина с голубым горлышком, обрывок старинного пергамента и голубой камушек на веревочке. Это была моя самая большая тайна, которая каким-то непостижимым образом теперь связывала меня с теми тремя великими Огнями, братьями Луны и Солнца, которые четыре века назад ценой своей жизни спасли страну от чудовища. И чем больше я думал о них и о том, что с ними случилось, тем яснее понимал, что не смогу написать в своем исследовании то, чего ожидает Магрена Холп… Я не стану лгать, решил я. Ни за что не стану. Они заслуживают того, чтобы о них говорили правду. Но в то же время я пообещал маме и Марре, что буду осторожен! Что не буду бестолково подставляться и рисковать…

Да, мне предстояло решить очень трудную задачу.