Світло і Тінь (гет)

Лиам разорвал остатки моего рукава без лишних церемоний, обнажая рану, — рваную, но неглубокую, как я и предполагал, судя по тому, что до сих пор держался на ногах. Он полез в потрёпанную сумку, извлёк оттуда пожелтевший от времени, но герметично запаянный пакет с полевым перевязочным набором — судя по маркировке, ещё довоенного образца, — и принялся обрабатывать края раны с той механической точностью, которая выдавала многолетний опыт человека, привыкшего латать себя и других без доступа к нормальной медицине.

— Не самый чистый шов получится, — пробормотал он, не поднимая головы. — Но заражение не начнётся, и до завтра ты не истечёшь кровью. Больше я тебе сейчас предложить не могу.

— Сойдёт, — ответил я, стараясь не морщиться от того, как антисептик обжигал разорванную кожу.

Некоторое время мы молчали. Лиам сосредоточенно затягивал самодельный шов, а я смотрел мимо его плеча, туда, где на старом матрасе лежала Аэлин — всё так же неподвижная, всё так же безучастная к происходящему вокруг.

— Что дальше? — спросил я, когда он завязал последний узел и отступил на шаг, оценивая работу.

— Ждём, — коротко ответил Лиам, убирая инструменты обратно в сумку. — У меня есть человек, который следит за передвижениями патрулей в этом квадранте. Как только придёт сигнал, что зачистка сектора свёрнута и внимание Департамента переключилось на другие направления, — уходим глубже, в место понадёжнее этого. Здесь долго оставаться нельзя, но и дёргаться раньше времени — тоже.

Я кивнул, понимая: значит, у него действительно есть сеть — не просто горстка отчаявшихся беглецов, а нечто более организованное, с людьми на постах, с каналами передачи информации, работающими даже сейчас, когда весь Департамент был поднят на ноги. Сопротивление, о существовании которого я узнал меньше суток назад, оказалось куда основательнее, чем я успел представить.

— Лиам, — сказал я, и он поднял на меня взгляд, впервые с того момента, как назвал меня по имени там, на лестнице. — Почему ты вообще здесь? Как понял, что нужна помощь откуда знаешь моё имя? Я сам узнал его только сегодня.

Он на секунду отвёл глаза, будто ему сложно было подобрать слова,

— Резонанс, — сказал он наконец. — Ты уже знаешь, как он работает между теми, кто способен его чувствовать. Пока сознание Аэлин было ещё активно там, в блоке, — до того как блокаторы окончательно её погасили, — от неё шли всплески. Не мысли, не слова. Просто чистое отчаяние, такой силы, что оно докатилось даже до меня, за половину города отсюда. Я не выбирал — почувствовать это невозможно было не почувствовать. И в этом всплеске, среди всего прочего, было и твоё имя. Не знаю, как оно там оказалось — может, она держала его в сознании как единственную опору, может, само отчаяние вынесло его на поверхность вместе со всем остальным. Я понял: если её мысли настолько сильны, что достигли меня, значит, счёт пошёл на минуты, а не на часы. И начал действовать, даже не зная точно, что происходит внутри Департамента.

Я молчал, обдумывая услышанное. Резонанс, о котором я знал так мало, оказался куда более беспощадным инструментом, чем я представлял, — он не спрашивал разрешения, вырывал наружу самое сокровенное в момент наивысшего отчаяния и разбрасывал это по всем, кто был настроен на нужную частоту.

— А если бы я... не смог вырваться с ней? — спросил я. — Если бы твой сигнал не сработал вовремя, или я бы не успел добраться до платформы?

Лиам посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Тогда я узнал бы об этом так же, как узнал обо всём остальном, — ответил он тихо. — Через тишину. Резонанс не лжёт и не смягчает. Если бы Аэлин больше не стало, я бы почувствовал это раньше, чем кто-либо в Департаменте успел бы составить отчёт.

Он помолчал, затем добавил, будто через силу:

— Но я знал, что ты сможешь. Не потому что верил в тебя, Каэль. Ты мне не нравишся, и это не изменилось. Ты человек Системы. Просто я чувствовал, чего стоило ей то отчаяние. И я знал, что ты будешь драться за неё до конца, каким бы Ловцом ты ни был.

Мы оба одновременно посмотрели на Аэлин. Она всё так же лежала неподвижно, едва заметно дыша, лицо её оставалось спокойным, отсутствующим, будто она смотрела какой-то долгий сон в самой глубине себя, куда не долетал ни свет аварийных ламп, ни звук наших голосов.

— Вы с Аэлин?.. — начал я, не зная толком, как закончить вопрос, который вертелся у меня в голове с самой первой встречи на насосной станции, с той ревности, что читалась в его взгляде каждый раз, когда она касалась моей руки.

Лиам не ответил сразу. Он отвернулся, делая вид, что убирает остатки перевязочного материала в сумку, хотя руки его двигались слишком медленно для человека, действительно занятого делом.

— Мы пара? — спросил он наконец прямо. — Ты это хочешь знать?

Я молчал. Не потому, что не знал ответа на собственный вопрос, — я знал его слишком хорошо, и именно это молчание выдавало меня вернее любых слов. Спросить прямо означало признать вслух то, что я до сих пор пытался спрятать даже от самого себя: ревность, глупую, недостойную этого момента ревность, здесь, в подземном убежище, где в паре метров от нас на матрасе лежала женщина, чьё сознание, возможно, было потеряно навсегда. Задавать подобные вопросы сейчас казалось почти кощунством — мелочным, эгоистичным всплеском, которому не было места рядом с тем, что происходило с Аэлин. И всё же я хотел знать. Хотел настолько сильно, что само молчание давалось мне тяжелее, чем любое признание.

Лиам, видимо прекрасно считывал моё молчание. Он усмехнулся — коротко, без веселья, скорее с той горечью, которая появляется у человека, слишком долго носившего в себе знание, которого никто не имел права касаться

— Нет, — ответил он наконец. — Мы не пара. — Он сказал это спокойно, почти безучастно, но что-то в его лице на мгновение дрогнуло.

— Мы не пара, — повторил он тише. — Никогда не были, хотя я, признаться, надеялся когда-то на другое. Для неё я всегда был кем-то другим — сначала старшим мальчишкой, живущим по соседству, почти братом, с которым можно весело играть, потом соратником по борьбе, человеком, которому можно доверить спину в темноте коллектора. Я довольствовался этим годами, убеждая себя, что этого мне достаточно. Иногда даже почти верил в это. Но каждый раз, стоило ей улыбнуться кому-то так, как она никогда не улыбалась мне, — что-то внутри напоминало, что я всё ещё жду. Даже зная её ответ наизусть.

Он посмотрел на меня — прямо, без прежней враждебности, но и без тепла, скорее с усталым, честным признанием человека, которому больше нечего скрывать.

— До Оптимизации, — сказал я тихо, вспоминая обрывки, лоскуты воспоминаний, всплывавшие в моей голове последние дни: голос женщины, пахнущий корицей, короткий звук-имя, звавший меня когда-то.

Была ли это моя мать? Я не мог сказать наверняка — образ был слишком смазанным, слишком похожим на сон, чтобы утверждать что-либо с уверенностью. А отец? От него не осталось даже этого — ни голоса, ни запаха, ни силуэта, ничего, за что можно было бы зацепиться памятью. Кем он был? Был ли он вообще жив, когда всё изменилось, или меня забрали уже из неполной семьи? Мне нужно было это узнать — вопрос о собственных родителях, о собственном имени, о собственной истории требовал ответа так же настойчиво, как требовало ответа состояние Аэлин. Но сейчас у меня не было сил даже на то, чтобы додумать эту мысль до конца. Моя жизнь за последние сутки разлетелась на слишком много осколков одновременно, и разбираться, какой из них принадлежит матери, а какой — призраку отца, которого я даже представить себе не мог, было попросту некому. Не сейчас. Не в этом подвале, не рядом с телом, в котором, возможно, уже не осталось той, кого я пытался спасти.

— До неё, — кивнул Лиам. — Ты и сам должен помнить хоть что-то с того времени — судя по тому, как ты искал своё имя, оно у тебя не с рождения выжжено, а стёрто. Значит, застал начало. Тебе было лет семь-восемь, когда всё изменилось, я думаю.

Он замолчал на мгновение, глядя куда-то в темноту за пределами тусклого круга света от аварийных ламп.

— Её семья жила в одном из старых кварталов, там, где сейчас Бездна дышит смогом и ядом. Тогда это было просто окраиной — бедной, но живой. Люди с такой особенностью, как у неё, не прятались — их уважали, иногда конечно сторонились, но никто не пытался выжечь это из них программой и иглой. Я знал её родителей. Аэлин это пердалось генетически, от матери — резонанс переходит по крови, а в их семье он был силён на протяжении многих поколений.

Он снова замолчал, и в этой паузе я услышал то, что он не решался произнести вслух до конца, — то, что уже начинало складываться в моей голове само собой, из обрывков, недосказанностей, из того, как менялся его голос всякий раз, когда речь заходила о времени до Оптимизации.

Мы оба ничего не говорили какое-то время, и тишина в этом подземном убежище стала плотной, почти осязаемой — такой, какая бывает только там, где несколько человек одновременно боятся произнести вслух одну и ту же мысль.

Я посмотрел на Аэлин. При тусклом свете аварийных ламп её лицо казалось высеченным из бледного, полупрозрачного камня — спокойным, слишком спокойным, лишённым той живой, изменчивой мимики, которая так привлекала меня. Искры, которые я видел на её ладонях совсем недавно, погасли полностью — ни одной, даже самой слабой, больше не появлялось на поверхности кожи. Это не было смертью. Но и не было сном. Скорее нечто среднее — состояние, для которого не существовало подходящего определения.

Осколки. Именно так я думал об этом теперь: будто её сознание, столкнувшись с прямым, направленным вторжением иглы Мясника, разлетелось на части и попряталось в самых глубоких, самых защищённых уголках самой себя, оставив тело — тёплую, дышащую оболочку, пустую до тех пор, пока эти части не соберутся обратно. Если соберутся.

— Лиам, — сказал я, не отрывая взгляда от её лица. — Как её вернуть? Ты должен знать хоть что-то — про резонанс, про её дар, про то, что происходит с такими, как она, после подобного. Должен же быть способ.

Он не ответил сразу. Я обернулся к нему и увидел в его лице, — не отказ, не раздражение от очередного

неудобного вопроса, а нечто гораздо более тяжёлое: усталость человека, который годами боялся именно этого вопроса и теперь не находил в себе сил соврать.

Он молчал долго. Достаточно долго, чтобы я понял ответ раньше, чем он вообще успел его произнести — если вообще собирался.

— Я не знаю, — сказал он наконец, и в его голосе не было утешения, только сухая, вынужденная честность. — Никто из нас не проходил через полную интеграцию и не возвращался обратно.

Зато ты видел это с другой стороны, — добавил он, глядя на меня в упор. — Ты Ловец, Каэль. Не притворяйся, что не знаешь, что происходит после.

Я знал. Разумеется, я знал — сухие строчки протоколов, которые я подписывал не глядя годами, всплыли в памяти сами собой: "объект признан пригодным к дальнейшей эксплуатации", "перевод в сектор трудовой ресоциализации"— короткие, безликие формулировки, за которыми я никогда не пытался разглядеть живых людей. Я видел десятки таких отчётов. Я никогда не спрашивал, куда именно отправляют тех, кто прошёл полную интеграцию, — потому что не хотел знать ответ, а работа не требовала от меня любопытства сверх необходимого. Теперь этот вопрос встал передо мной с ледяной, неотвратимой ясностью: был ли вообще путь назад, хотя бы теоретический, хотя бы записанный где-то в засекреченных исследовательских протоколах Департамента, — способ собрать разбросанные осколки личности обратно в нечто целое, — или интеграция была процессом настолько необратимым, что сама идея возвращения представлялась Системе не менее абсурдной, чем идея вернуть пепел в форму дерева, из которого он получился.

Я не знал ответов ни на один из этих вопросов. И, глядя на Аэлин, впервые в жизни жалел, что за все годы службы ни разу не позволил себе задать хотя бы один из них вслух.

Я смотрел на Лиама, ожидая продолжения, надеясь, что за этим "не знаю" последует хоть что-то — план, теория, самая слабая нить, за которую можно было бы уцепиться. Но он просто отвёл глаза, и этого было достаточно, чтобы я понял: надежда, которую он мог мне предложить, была настолько мала, что не стоила даже произнесённых вслух слов.