Світло і Тінь (гет)

нашем городе не было рассветов. Было лишь время, когда лампы на магистралях переключались с мертвенно-синего на пыльно-желтый. Это называлось "днём". И свет здесь никогда не был настоящим, природным. Электрический, мертвенно-белый, он лился из высоких фонарей, выжигая тени и заставляя улицы казаться плоскими, как дешёвые декорации.

Архитектура давила острыми углами: серый бетон, шлифованная сталь и бесконечные ряды окон-бойниц. Эмоции считались здесь чем-то вроде радиации — они разрушали продуктивность, они заставляли людей совершать ошибки. Поэтому город выработал защитный механизм. Ловцы. Мы были санитарами этой серости, стражами великого Покоя. Нас не любили, но в нас нуждались.

Мой прибор на запястье — "Спектр-0" — едва слышно пищал, когда я неспешно шёл сквозь толпу. Здесь, в очереди за суррогатным кофе, концентрация "шума" всегда была выше. Я видел их — "заболевших". Система называла это нарушением эмоционального баланса, но мы между собой говорили проще: люди начали "дымить".

Вот женщина в поношенном сером пальто. Её пальцы судорожно сжимали пустой стакан, а над плечами поднималась густая, сизая дымка. Это была Печаль. Тяжелая, застойная, она мешала ей дышать и заставляла смотреть в землю. Если её не купировать, завтра она не выйдет на смену в архив, а послезавтра — город спишет её как неисправную деталь.

Я подошёл со спины. Мой шаг был бесшумным. Я не спрашивал разрешения — у Ловцов было право на "экстренное изъятие".

— Сохраняйте спокойствие, — монотонно произнес и коснулся её предплечья. Металл браслета на мгновение раскалился, впитывая в себя серый туман.

Женщина вздрогнула, её зрачки на секунду расширились, а затем стали пустыми и прозрачными, как вымытое дождем стекло. Дым исчез. Её плечи расправились, лицо разгладилось, лишившись всякого выражения. Она кивнула мне — не как человеку, а как автомату — и пошла дальше. Без боли, но и без смысла.

Чуть дальше, у края тротуара, двое мужчин о чем-то спорили. Над ними воздух буквально вибрировал, окрашиваясь в грязно-рыжий цвет. Раздражение, гнев. Очень опасная субстанция. Она была горькой на вкус, я чувствовал её даже через фильтры маски. Гнев приводил к действиям, а действия разрушали Систему.

Я выставил ладонь, активируя дистанционный захват.

"Ликвидировано"... — привычно отозвалось в голове. Всё должно уйти в небытие. Никаких всплесков.Никаких колебаний графиков.

"Всё это неээфективно, нелогично" — звучит в моих наушниках голос Системы. "Зачем хранить то, что не имеет веса?"

Я привык к этому холоду. Я сам, как этот город — безупречно функционирующая машина. Моя задача — оставлять после себя идеальную пустоту. Мы вычищали из города всё: и черную ненависть, и розовую влюбленность, и золотистую надежду. Потому что любое чувство было "огнём". А огню нет места там, где всё должно быть из стекла и бетона.

Системе не нужны были герои и творцы. Ей нужны были функции. Идеальный гражданин — это ровная линия на мониторе пульса, это предсказуемость на десять лет вперед. Чувство же всегда было всплеском. Аномалией.

Тот, кто любит, может совершать неадекватные поступки. Тот, кто ненавидит, может восстать. Тот, кто надеется, перестает подчиняться приказам, потому что видит что-то за пределами серых стен.

"Послушание должно быть абсолютным", — часто повторяли нам на инструктаже.

Огонь чувств делал людей живыми, а живой человек — это всегда риск.Он задает вопросы замечает, что небо над городом уже давно превратилось в свинцовый купол. Система знала: если позволить одной маленькой искре радости вспыхнуть в чьей-то душе, она перекинется на других, как лесной пожар. И тогда весь этот идеальный, стерильный порядок превратится в пепел.

Мы, Ловцы, были теми, кто не давал этой искре шанса, мы знали, что действуем правильно, логично. Нам было известно, что такое понятие, как

"радость" — это опасный вирус из прошлого. Что она ослепляет и лишает рассудка.

Я считал себя идеальным инструментом. До этого самого вечера. До того, как мой "Спектр" столкнулся с чем-то, что не было ни дымом, ни болезнью. С тем, что горело само по себе, не требуя топлива.

Я считал себя идеальным инструментом. Отточенным лезвием, которое срезает лишнее, оставляя после себя лишь гладкую поверхность послушания. До этого самого вечера я не знал сомнений. До того, как мой "Спектр" столкнулся с чем-то, что не поддавалось никакой классификации. Это нечто горело само по себе, не требуя топлива, нарушая все известные мне законы термодинамики и логики.

Я свернул в узкий переулок, ведомый резким скачком индикатора. Здесь, среди глухих бетонных стен, вопреки всему пахло озоном и мокрой землей — запахами, которые город вытравил из реальности вместе с парками и садами. Мои ботинки гулко стучали по асфальту, и каждый шаг давался с трудом, словно я шел против течения невидимой реки.

В том переулке не было привычной дымки, которая обычно сопровождет проявление эмоций. Но там была она. Вокруг неё воздух дрожал и переливался, словно над раскаленным песком, исходя настоящим, нефильтрованным теплом.

Она стояла под фонарём, чьё желтоватое свечение казалось болезненным на фоне её сияния, подставив ладони под капли дождя. Теплый дождь — ошибка системы, баг в климат-контроле — стекал по её коже, превращаясь в золотистый пар. Она не прятала рук. Напротив, её ладони были раскрыты миру, подставлены небу, которого мы не видели из-за вечного смога.

Я замер, боясь пошевелиться. Над её кожей не было серой дымки. Там дрожало что-то иное — искристое, похожее на радугу.

"Світло і тінь, дим і вогонь..." — пронеслось в моей голове. Эти строки всплыли из обрывков секретных документов, которые я успел мельком прочесть в Архиве, прежде чем их отправили в дезинтегратор. Тогда я подумал, что это бред сумасшедшего поэта из "эпохи Хаоса". Теперь я понимал: это была инструкция к тому, что нельзя уничтожить. Это был огонь начала.

Я подошёл ближе, нарушая все протоколы безопасности. Дистанция в два метра, предписанная Ловцам, сократилась до расстояния вытянутой руки. Она обернулась. В мире, где у всех были выцветшие, пустые глаза, её взгляд казался нереальным. Голубые глаза, такие глубокие, что в них, казалось, утонул весь небесный свод с его недостижимой чистотой.

— Ты Ловец? — голос её прозвучал как музыка, мелодия которой была забыта в этих бетонных коробках сотни лет назад. В нём не было страха — только мягкое любопытство.

— Я должен забрать... это, — я кивнул на её ладони, с которых срывались крошечные искры, улетая в темное небо.

— Это нарушает порядок. Ты привлекаешь внимание. Ты светишься слишком ярко для этого места.

Она тихо рассмеялась. Этот звук ударил в мембраны моих ушей, заставляя сердце пропустить удар.

— Разве можно поймать то, что вечно? — спросила она, склонив голову набок, а затем сделала шаг навстречу. Прямо на меня. Мой прибор на запястье забился в конвульсиях, выдавая ошибку за ошибкой. В её глазах я увидел отражение звезд — не тех тусклых точек, что иногда проглядывали сквозь дым, а настоящих, яростных светил.

Она протянула мне руку — открытую, пульсирующую жаром, от которого по моей коже пробежали мурашки.

— Попробуй, Ловец. Возьми мой огонь.

Я стоял в шаге от неё, и мой респиратор — бездушная маска с угольными фильтрами — внезапно стал невыносимо тесным. Система учила нас: маска — это твоя броня. Она фильтрует проявления чужих чувств, скрывает твоё лицо, превращая тебя в безликого исполнителя чужой воли. Без неё Ловец — просто человек. А человеку в этом городе выжить было нельзя.

Я поднял руку, и мои пальцы, затянутые в плотную чёрную перчатку, коснулись креплений. Инструкция №401: "Ловец никогда не обнажает лицо при исполнении". Это был приговор. Это было безумие. ​Но я уже не слышал голос инструкторов. Я слышал только мерный шелест дождя. С тихим шипением герметизация нарушилась. Я стянул маску, и холодный, влажный воздух мягко обволок меня.

Я слышал только мерный, убаюкивающий шелест дождя. И сначала это было почти болезненно — чувствовать кожей что-то, кроме стерильного пластика и сухого переработанного кислорода. Я непроизвольно зажмурился.

Первая капля дождя упала мне на щеку. По протоколу я должен был немедленно вытереть её, ведь осадки в этом секторе считались техническим браком атмосферных установок, потенциально токсичным мусором. Но капля была теплой. Она скатилась к уголку губ, и я ощутил вкус — настоящий вкус воды, неба и озона.Это было... невозможно, так просто и так невыносимо приятно, что у меня перехватило дыхание.

Я смотрел на девушку. Капельки дождя запутались в её волосах, сверкая, как те самые бриллианты из запрещенных книг. Она улыбалась мне, и в этой улыбке не было издевки — только тихое торжество.

Я стоял под дождем, чувствуя, как влага пропитывает мои волосы, как она бежит по шее, затекая под воротник черной формы Ловца. Это было полное, абсолютное нарушение всех инструкций по безопасности, но в этот миг я чувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо за стенами штаба.

Я снова посмотрел на её ладони, на этот танцующий огонь.Она не боялась меня. Совершенно. Она знала, что перед ней Ловец — тот, чья рука одним касанием превращает жизнь в пепел, — и всё равно предлагала мне этот танцующий на её ладони огонь. Безумие. Весь этот вечер был пропитан безумием, от капель теплого дождя до аромата озона, который забивал легкие.

И самым страшным безумием было то, что я не пытался её ликвидировать. Я не вызывал подкрепление, не активировал протокол "Захват", хотя мой разум, выдрессированный годами службы, буквально вопил о необходимости действовать по инструкции. Вместо этого я, словно завороженный, стянул перчатку и коснулся этого мерцающего огня на её ладони. Мир вспыхнул. Всё, что я знал о реальности, рассыпалось мириадами ослепительных бриллиантов. Это не был привычный холод или вязкая тяжесть чужой боли, которую я привык выкачивать из горожан. Нет. По моим венам пустили расплавленное золото. Оно жгло, оно требовало выхода, оно заставляло сердце колотиться в груди так сильно, что каждый удар отзывался болью в висках. Тук-тук. И в этой пульсации крови я опять услышал слова — те самые, из сожженных книг Архива.

— Світло і тінь, дим і вогонь... — прошептал я, сам не осознавая, что говорю вслух. Мой голос дрожал, обретая забытую мелодику.

Я посмотрел на свои руки. Кожа светилась изнутри, отражая её внутренний свет. Искры перепрыгивали с её пальцев на мои, и этот свет был невыносимо ярким для этого серого переулка. Это становилось опасным. Нас могли заметить из любого окна. Любой дрон-сканер за милю зафиксирует такой выброс энергии.

— Послушай, — я заставил себя чуть отстраниться от неё.

— Я должен... по инструкции я должен вызвать группу зачистки. Если я этого не сделаю, тебя найдут другие. Те, кто не будут смотреть в твои глаза. Они просто выжгут этот свет вместе с тобой. По протоколу.

Она смотрела на меня спокойно, и в её голубых глазах не было и тени тревоги.

— Ты не сделаешь этого, Ловец, — тихо сказала она.

— Ты уже почувствовал дыхание жизни. А она не терпит предательства.

Вдали послышался низкий, вибрирующий гул — патрульный глайдер "Коршун" заходил на вираж над площадью. Его багровые прожекторы полосовали стены домов, выискивая малейшее отклонение от температурной нормы. У нас оставались секунды до того, как система распознает выброс чистой энергии.

— Здесь опасно, — выдохнул я, лихорадочно соображая. Мозг, привыкший к четким алгоритмам, теперь работал особенно быстро, подгоняемый адреналином.

— Иди за мной. И ни шагу в сторону.

Я сорвал со своего пояса резервный ионизатор — тяжелый матовый цилиндр, который мы обычно использовали, чтобы подавлять остаточное свечение после "зачистки" стирая последние следы чьей-то радости или горя. Но сейчас я, действуя вопреки всем протоколам, выкрутил тумблер на обратную частоту. Короткое замыкание обожгло пальцы, но прибор запел по-новому.Я обернул поле прибора вокруг неё. Воздух подернулся маревом, создавая ложную завесу — "серую вуаль". Теперь её живое, пульсирующее сияние для автоматических сканеров Системы выглядело как обычный городской смог, как грязный промышленный выхлоп, на который датчики давно привыкли не реагировать.

— Что ты делаешь? — спросила она, завороженно глядя на мерцающее, туманное поле, которое на мгновение сделало её контуры размытыми, призрачными.

— Маскирую аномалию, — бросил я, хватая её за руку. Её ладонь всё еще обжигала остаточным теплом огня.

— Для Системы тебя сейчас нет. Ты — тень. Пошли. Моя квартира в третьем секторе, там стены со специальным покрытием, они экранируют сигнал. Если доберемся — мы невидимы.

Мы нырнули в лабиринт переулков. Как Ловец, я годами изучал анатомию этого города. Я знал его кровеносную систему — заброшенные тоннели коммуникаций, узкие щели между жилыми блоками, которые не были нанесены на общественные карты. Я вел её самыми темными тропами, там, где даже фонари горели через один, а камеры давно разбиты местными отщепенцами.

Город превратился в сплетение бетонных коридоров, пахнущих сыростью и старым железом. Мы проскакивали сквозь технические этажи, где пар из труб скрывал наши силуэты. Я знал, под каким углом нужно пересечь открытый участок, чтобы не попасть в объектив стационарного тепловизора. Я знал, в какую секунду затихает шум вентиляционной шахты, позволяя проскользнуть мимо поста охраны.

Мы спускались всё ниже, туда, куда не заглядывали глянцевые объективы правительственных новостей. Здесь заканчивался стерильный рай и начиналась Бездна — огромный многоуровневый промышленный сектор, который Система официально называла "Зоной технической поддержки". На самом деле это была сточная канава города.

— Почему здесь нет патрулей? — прошептала она, глядя на ржавые опоры мостов и бесконечные переплетения труб, извергающих едкий пар.

— Слишком дорого и неээфективно — бросил я, не сбавляя шага.

— Система не тратит ресурсы там, где нет "активного сопротивления". Обитатели Бездны — это те, кто уже перегорел. У них нет сил на протест или любовь. Они — живой балласт. Система терпит их, потому что кто-то должен чинить эти трубы вручную и сортировать мусор из Верхнего города. Пока они работают за пайку суррогата, Ловцам здесь делать нечего.

Мы проходили мимо людей, сидящих прямо на грязном бетоне. У них не было имен, только номера на серых робах. Их глаза, в отличие от пустых глаз горожан сверху, были полны не серости, а тяжелой, липкой гари.

— Они смотрят на нас? — моя спутница непроизвольно прижалась ко мне.

— Нет. Они разучились смотреть. Для них мы — просто еще две тени.

Мы пробирались через кварталы, которые никогда не видели солнца. Здесь пахло ржавым железом и застоявшейся водой. Сверху, сквозь решетки ливневой канализации, на нас капала вода, которая смешивалась с мазутом и пылью, превращаясь в черные ручьи.

Мы выбрались из Бездны через вентиляционные шахты очистных сооружений. Здесь, на стыке секторов, стояли массивные бетонные доки. Это была граница. Сзади — вонь и ржавчина трущоб, впереди — холодный неон и зеркальное стекло элитных районов.

— Мы не можем идти пешком по центральным магистралям, — отрывисто бросил я, оглядываясь.

— Хотя ты и невидима сейчас для Симтемы, но лучше не рисковать.

Я подвёл её к неприметному металлическому боксу с эмблемой Департамента Порядка. Приложил палец к сканеру. Система узнала меня, и тяжелая дверь с шипением ушла в паз. Внутри, в холодном белом свете ламп, замер мой служебный глайдер — обтекаемая черная машина, похожая на спящую хищную птицу.

— Садись. Быстро, — я открыл пассажирский люк.

Этот глайдер имел дипломатический иммунитет. Его не останавливали патрули, а автоматические радары считывали мой личный код Ловца, открывая все воздушные коридоры.

— Куда мы летим? — спросила она, пристегиваясь. Она смотрела салон глайдера с таким любопытством, будто это была не машина, а диковинный зверь.

Я не сразу ответил. Я смотрел на приборную панель, где мой идентификатор горел ровным зеленым светом — "Чист. Доступ разрешен".

—В Сектор 7-А, — сухо бросил я. — У нас его называют "Стекляшка". Там живут те, кто зачищает город.

Глайдер бесшумно оторвался от земли и, разрезая смог, рванул вверх. Мы неслись над городом, обходя основные трассы. Внизу проплывали освещенные площади и ровные ряды одинаковых домов.

—Сектор Семь-А... — эхом повторила она, пробуя название на вкус.

— Звучит, как название зоны.

— Там живут функции, — отрезал я, закладывая крутой вираж.

— Стены в моём доме имеют высший уровень экранирования. Система считает, что мы защищаемся от внешних помех, чтобы лучше слышать "шум"аномалий.

Глайдер круто забирал вверх, и Бездна внизу стремительно сворачивалась, как старый, грязный ковер. Плотный туман и едкие испарения перерабатывающих заводов остались под нами, пробитые мощными турбинами машины. Пейзаж под крылом начал меняться с пугающей скоростью. Хаотичное нагромождение ржавых труб и жестяных лачуг сменилось геометрически выверенной сеткой дорог. Чем выше мы поднимались, тем меньше становилось звуков. Грохот работающих механизмов Бездны сменился едва слышным гулом силовых полей.

Мы входили в Сектор 7-А. Это был мир из стекла и отполированного до зеркального блеска бетона. Здесь здания не лепились друг к другу, как испуганные звери; они стояли на огромном расстоянии, напоминая гигантские надгробия эпохе хаоса. Каждое окно — холодный глаз, следящий за идеальной пустотой внизу.

Здесь не было случайных прохожих, здесь перемещались по заданным траекториям от точки А в точку Б. Ни одного брошенного фантика, ни единого пятна мазута на тротуарах. Всё было залито мертвенно-белым светом диодов, который делал лица людей похожими на маски.

— Там, внизу... — девушка прижалась лбом к стеклу, — там была трава?

— Синтетика, — отрезал я, направляя глайдер между двумя небоскребами.

— Идеально подстриженные газоны из полимера. Они никогда не желтеют, не сохнут и не пахнут землей.

В Секторе 7-А даже ветер, казалось, дул по расписанию, очищая улицы от пыли каждые сорок минут.

Это было место абсолютного, звенящего порядка. Здесь тишина была настолько плотной, что её можно было почувствовать кожей. Если Бездна была сточной канавой, то этот район был операционной: стерильной, холодной и совершенно бездушной.

— Это твой дом? — она обернулась ко мне, и в её глазах я увидел отражение бесконечных рядов одинаковых светящихся окон.

— Это мой сектор, — поправил я её.

Я заложил вираж, заходя на посадочную платформу своей высотки. В этом мире зеркал и бетона её живое сияние казалось чем-то инородным, опасным, как открытый огонь в кислородной камере.

Глайдер нырнул в зёв автоматического паркинга на вершине одной из башен. Металлические створки сомкнулись за нами с тяжелым лязгом, отрезая нас от вечернего города. Глайдер замер, и тяжелый гул двигателей сменился тонким свистом остывающего металла. Я первым вышел наружу, оглядывая пустую посадочную платформу, затем обернулся к открытому люку. Она сидела внутри, маленькая и хрупкая на фоне массивного кожаного кресла, и во все глаза смотрела на этот безупречный, холодный мир вокруг. В её взгляде было не восхищение, а скорее опаска, как у лесного зверька, оказавшегося в клетке из чистого золота.

​ — Выходи, — тихо сказал я.

Мы прошли через шлюз. Моя квартира встретила нас тишиной и запахом озона — тем самым, техническим, стерильным, который я так любил. Я включил свет. Минималистичный интерьер в серых тонах: сталь, матовое стекло, холодная подсветка вдоль пола. Никаких лишних вещей. Никаких воспоминаний.

Она сделала шаг внутрь и остановилась посреди гостиной. В этом стерильном пространстве она, промокшая, со светящимися искрами на коже и живым взглядом, смотрелась как экзотическая птичка.

— Здесь... очень тихо, — она обернулась ко мне.

— Ты так живешь? В этой пустоте?

Я молча подошёл к окну и активировал затемнение. Теперь мы были полностью отрезаны от мира. Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри меня всё еще вибрирует тот огонь, который я получил от прикосновения к её руке.

— Теперь — нет, — ответил я, сам пугаясь честности своих слов.

— Теперь здесь ты. И я хочу знать... этот дождь. Он шел только там, на площади. Расскажи мне, как ты его вызвала. И вообще...— я осекся. В горле пересохло. По правилам Системы, я должен был запросить её идентификационный код. Набор цифр, зашифрованный в биометрии, который сказал бы мне всё: дату выпуска, сектор приписки, уровень полезности. В нашем мире не было ничего, кроме цифр. Но глядя на то, как она стряхивает капли воды с кончиков пальцев, я понял, что никакой номер не сможет описать это сияние.

— Кто ты? — вырвалось у меня прежде, чем я успел себя остановить.

— У тебя есть... имя?

Слово "имя" прозвучало в стерильной тишине квартиры как нечто запретное, почти непристойное. Система вытравила имена десятилетия назад, заменив их удобными буквенно-цифровыми индексами. Имена были слишком личными. Слишком уникальными. Они несли в себе историю, которую нельзя было просто стереть.

Сам мой вопрос удивил меня. Я, один из лучших Ловцов своего сектора, обученный видеть в людях лишь "объекты" и "цели", сейчас искал слово, которое выделило бы эту девушку из миллионов других граждан.

Она медленно подняла на меня глаза.

— Имя... — она улыбнулась, и на её щеках на мгновение появились ямочки.

— Это то, что нельзя забрать, даже если отнимешь жизнь, правда? Система боится имен, потому что имя — это память.

Она сделала шаг к окну, за которым за тяжелыми шторами скрывался мертвый, неоновый город.

— Меня зовут Аэлин.