Эхо гранатовой ночи (гет)

Октябрь 2016

Гвен проснулась в шесть, как всегда.

За окном только начинало сереть, и в комнате было холодно — она не топила камин, предпочитая прохладу разогретому воздуху. Квартира встретила её идеальной тишиной. Ни пылинки на полированных поверхностях, ни случайно брошенной вещи. Книги по медицине стояли на полках ровными рядами, как будто корешки выровнены по линейке. Несколько маггловских романов в мягких обложках — её тайная слабость — прятались за ними. Проигрыватель в углу гостиной поблёскивал лакированным деревом, рядом — аккуратная стопка пластинок.

Она налила кофе в любимую белую чашку, без рисунка, с тонким ободком и вышла на балкон. Октябрьский воздух пах прелой листвой и сыростью. Гвен закурила, глубоко затянулась, выпустила дым в серое небо. Курила она редко, только когда мысли становились слишком громкими, а внутри всё сжималось в тугой узел.

Письмо лежало в кармане халата. Она достала его, развернула. Почерк Джинни, Гвен помнила по рождественским открыткам, которые исправно приходили от Поттеров каждый год. Гвен прочитала первые строки и остановилась, глядя на дым, тающий в октябрьском воздухе.

«Гвен, ты, наверное, единственная, кто поймёт это письмо без лишних слов. Ты видела меня насквозь с самого начала — с того дня, когда я, молоденькая дурочка с трясущимися руками, пришла подтверждать первую беременность. Ты тогда сказала: "Всё хорошо, миссис Поттер. Сердцебиение отличное". И протянула салфетку. Так начался наш путь».

Гвен затянулась, выпустила дым. Она помнила. Джинни — совсем девчонка, с рыжими волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами, полными ужаса и восторга одновременно.

«Ты вела все мои беременности, принимала всех моих детей. Ты знала меня не той, что летала на метле, а той, что сидела у тебя в кабинете с огромным животом и боялась не справиться. А потом увидела сломленной. Ты знала, что я не принимаю зелья, не сплю, ухожу — и всё равно боролась за меня до последнего визита. Держала за руку, даже когда я отталкивала».

Гвен затушила окурок, раздавила его в пепельнице. Да, она знала. Каждый раз, приходя, видела, как Джинни угасает. Нетронутая еда, пустой взгляд, коробка с зельями, к которой та не прикасалась. Она пробовала всё: разговор, молчание, прямое требование, мягкую просьбу. Выстраивала дежурства. И всё равно не уберегла. Заснула. Позволила ей уйти.

Она снова продолжила читать.

«Спасибо тебе. За каждый визит. За пластинки. За джаз, который теперь слушает Альбус. За то, что не осуждала — лечила. За то, что стала крёстной Эльзе».

По щеке скатилась слеза — одна-единственная, скупая, как всё, что Гвен позволяла себе. Она не вытирала её.

«Присмотри за ней. Расскажи ей обо мне, когда придёт время. Расскажи, как я ждала её — так же, как когда-то ждала её братьев и сестру. Расскажи, что её мама была счастлива, когда впервые услышала стук её сердца в твоём кабинете. Ты помнишь тот день. Ты умеешь говорить правду, не раня. Я верю тебе».

Гвен сложила письмо, убрала в карман. Помнила день, когда Джинни пришла, чтобы попросить об аборте, а вместо этого услышала сердцебиение дочери. Тук-тук. Тук-тук. Жизнь, которая отказалась сдаваться.

«И береги себя. Ты нужна не только ей.

Джинни.

P.S. Ставь иногда Kind of Blue. Для меня».

Она вернулась в комнату, подошла к проигрывателю. Нашла нужную пластинку — старенький маггловский винил, который купила много лет назад в Академии. Поставила, опустила иглу.

Комнату наполнил медленный, тягучий саксофон. Гвен села в кресло, откинулась на спинку и закрыла глаза. Она слушала и где-то к середине второй композиции поймала себя на мысли: вина, с которой она сроднилась за эти дни, сместилась на периферию — как старая травма, с которой научился жить. Она не простила себя. Но впервые заставила себя посмотреть правде в глаза: даже если бы она не заснула, Джинни нашла бы другую ночь. Хуже другое: она не вызвала бригаду раньше, не настояла на госпитализации — позволила себе играть в подругу там, где требовался врач. Эта мысль не утешала, а прижигала края раны, как спирт. Но с ней можно было существовать дальше. Жить — можно. Простить себя — нельзя.

Когда пластинка доиграла, она встала, умылась, оделась в чистую мантию и проверила сумку. Зачарованный ежедневник, который она приготовила для Альбуса, лежал на дне — простой, в тёмно-синей обложке, с чарами конфиденциальности.

Она аппарировала в «Ракушку» ровно в девять.

Море встретило её серым штилем и запахом водорослей. Флёр открыла дверь с Эльзой на руках — девочка только что проснулась и хмурила крошечные бровки, не понимая, где она и почему нет мамы.

— Гвен! — Флёр просияла, но улыбка вышла усталой. — Заходи, заходи. Я как раз собиралась её кормить.

Дом был наполнен утренним светом и теплом. На столе стояли чашки, вазочка с пирожными и зачарованный чайник. Флёр усадила Гвен на диван, сунула ей в руки Эльзу и убежала за бутылочкой.

Эльза смотрела на Гвен карими, тёплыми глазами — глазами Джинни. Гвен заставила себя дышать ровно.

— Привет, — сказала она тихо. — Я твоя крёстная. Мы с тобой уже виделись, но ты вряд ли помнишь. У тебя тогда были дела поважнее.

Эльза нахмурила крошечные бровки, точь-в-точь как мать, и ухватила её за палец. Хватка была крепкой, почти требовательной.

— В маму. Такая же упрямая.

Флёр вернулась, села рядом и принялась кормить девочку, ловко поддерживая головку.

— Ты хорошо справляешься, — сказала Гвен.

Флёр подняла глаза.

— Я люблю её. С первого дня. Она как... как маленький огонёк. Я смотрю на неё и вижу Джинни. Не ту, что в газетах, а ту, что смеялась на нашей свадьбе и танцевала босиком. Я расскажу ей об этом. Когда она вырастет, я расскажу ей всё.

— Ты будешь хорошей рассказчицей. Я в этом не сомневаюсь.

Она перевела взгляд на девочку и опытный глаз всё равно отметил своё: ровное дыхание, спокойную реакцию на прикосновения, здоровый цвет кожи. Эльза набирала вес и выглядела именно так, как должен выглядеть ребёнок, которого любят.

— Она молодец, — сказала Гвен. — Набирает вес, хорошо ест. Ты всё делаешь правильно.

Флёр выдохнула с облегчением.

Они выпили кофе и поговорили о пустяках. О погоде, о том, что море в октябре особенно красивое. О Билле, который взял отпуск, чтобы побыть с ними. О Джинни не говорили — она и так была с ними, в каждой паузе, в каждом взгляде на спящую девочку.

Когда Гвен собралась уходить, Флёр шагнула к ней и быстро, почти невесомо, поцеловала в щёку.

— Спасибо, что приехала. И за неё спасибо. Я знаю, ты спасла их обеих. Тогда, в больнице.

— Я просто делала свою работу.

— Нет. Ты делала больше.

Гвен не нашлась, что ответить. Она просто кивнула и вышла к камину.

Дом Поттеров встретил её тишиной и запахом остывшего завтрака.

Гарри был на кухне — сидел за столом, сжимая в руках бокал с огневиски. Он не пил. Просто смотрел сквозь янтарную жидкость на свет, падающий из окна, и о чём-то думал.

— Я не вовремя? — спросила она.

— Нет. Заходи. Чай будешь?

— Кофе, если можно.

Он кивнул и пошёл к плите. Гвен заметила, как он двигается — медленно, будто под водой. Под глазами залегли тени, рубашка была мятой, но чистой.

— Дети уже дома, после школы, — сказал Гарри, ставя перед ней чашку. — Разбрелись по комнатам. Лили рисует, Альбус читает. Или делает вид, что читает.

— Я хотела с ним поговорить. Если можно.

— Конечно. Он наверху. Он наверху. Только... он замкнулся совсем. После похорон почти не говорит. Я не знаю, как к нему подступиться.

— Я попробую.

Гвен допила кофе и поднялась наверх. Альбус сидел на кровати с книгой, которую читал матери. Увидев её, он отложил книгу и сел прямо, будто ждал.

— Можно? — спросила она, кивая на край кровати.

— Да.

Она села, достала из сумки ежедневник и протянула ему.

— Это тебе.

Альбус взял его, повертел в руках. Тёмно-синяя обложка, плотные страницы, никаких украшений.

— Что это?

— Место, где можно писать всё, что не получается сказать вслух. О чём думаешь, что чувствуешь. Что хочешь сказать маме, но не можешь. Никто не прочитает. Даже я. Это только твоё.

Альбус смотрел на ежедневник, и пальцы его чуть дрожали.

— Я не знаю, что писать.

— И не надо знать. Просто пиши. Иногда одно слово — уже достаточно. — Гвен встала. — Твоя мама говорила, что ты чувствуешь больше, чем показываешь. Это нормально. Но не держи всё в себе. Словам нужно куда-то уходить.

Она уже была в дверях, когда Альбус окликнул её:

— Миссис Ллойд...

Гвен обернулась. Посмотрела на него и вдруг чуть улыбнулась, одними уголками губ.

— Знаешь, Альбус... давай без «миссис Ллойд». Просто Гвен.

Он помедлил.

— А тётя Гвен? — тихо спросил он.

Она покачала головой.

— «Тётя» — это для тех, кто умеет печь пироги и вязать. Я умею только лечить и слушать. Просто Гвен.

Улыбка тронула его губы — впервые за этот вечер.

— Тогда... Гвен. Спасибо.

Она кивнула и вышла.

В коридоре Гвен остановилась, прислушиваясь к тишине. Где-то внизу Гарри гремел посудой. В комнате Лили на стене висели новые рисунки — яркие, с солнцем и цветами, но на всех была женщина с рыжими волосами.

Гвен спустилась в гостиную, подошла к проигрывателю, что принесла в июле. Среди пластинок нашла Kind of Blue, поставила. Саксофон поплыл по комнате, заполняя пустоту.

— Это для неё, — сказала она Гарри, который вышел из кухни. — Она просила.

Гарри стоял, слушал. Потом кивнул и вернулся к плите.

Гвен ушла, оставив музыку.

В Хогвартсе, в гриффиндорской башне, Джеймс сидел на подоконнике, глядя на тёмное озеро.

Внизу, в гостиной, шумели младшие курсы — играли во взрывного дурака, спорили о квиддиче, смеялись. Джеймс не слышал их. Он сжимал в кармане брелок, который подарил Альбус на день рождения. Маленькая серебряная метла. Металл нагрелся, и Джеймс знал: где-то там, в Годриковой Впадине, брат думает о нём.

Он не писал Альбусу. Не знал, что сказать. «Как ты?» — глупо. «Я скучаю по маме» — слишком больно. «Я не успел сказать ей, что люблю» — это вообще невозможно выговорить вслух. Поэтому он просто сжимал брелок и надеялся, что брат чувствует ответное тепло.

В коридоре за дверью мелькнула знакомая фигура — Конор Вуд. Их взгляды встретились. Секунда. Конор кивнул — коротко, едва заметно. Джеймс кивнул в ответ. Конор пошёл дальше. Джеймс остался на подоконнике.

Он вспомнил, как мама впервые посадила его на метлу. Ему было пять. Он боялся, вцепился в древко так, что побелели пальцы. «Отпусти, Джеймс, — сказала она. — Метла чувствует страх. Если ты ей не доверяешь, она тебя сбросит». Он отпустил. Метла взмыла вверх, и он закричал — не от страха, от восторга. А мама стояла внизу, запрокинув голову, и смеялась. «Это мой сын! Мой сын летит!»

Джеймс закрыл глаза. Он не плакал, слёзы кончились ещё в день похорон. Он просто дышал — медленно, размеренно, сжимая в кармане нагретый брелок. Металл пульсировал теплом в ответ. Альбус был рядом.

«Я справлюсь, мам, — подумал он. — Не сразу. Но справлюсь».

Вечер опустился на Годрикову Впадину серыми сумерками. Лили сидела за столом в гостиной, разложив перед собой цветные карандаши и листы пергамента. Она рисовала маму — в который раз, пытаясь поймать ускользающую улыбку, блеск глаз, рыжину волос.

В дверь постучали. Гарри открыл — на пороге стояла одна Анджелина. В руках — коробка с пирожными.

— Можно? — спросила она. — Я ненадолго.

Гарри молча отступил.

Анджелина прошла в гостиную, увидела Лили за рисованием и остановилась.

— Можно посмотреть?

Лили помедлила, потом кивнула и протянула лист.

Анджелина смотрела на рисунок. Джинни — в квиддичной форме, с метлой, улыбающаяся. Вокруг — цветы, солнце, дети. А потом она перевела взгляд на Лили.

Девочка ждала оценки, чуть нахмурившись, и между бровей у неё залегла та самая складка — точь-в-точь как у матери, когда та ловила снитч. И карандаш Лили держала так же — чуть наклоняя, как держала кисточку Джинни, когда подводила глаза перед матчем.

— Очень красиво, — сказала Анджелина, и голос её дрогнул. — Ты талантливая, Лили. И хмуришься совсем как мама. Вот тут, — она коснулась своего лба, — у неё была такая же морщинка.

Лили потрогала свой лоб, будто хотела нащупать эту складку.

— Я рисую её каждый день. Чтобы не забыть. Папа говорит, мама теперь везде. В небе, в дожде, во мне. А я боюсь, что забуду её лицо.

— Не забудешь. — Анджелина опустилась на корточки. — Вот, смотри: здесь её улыбка. Здесь — глаза. Ты всё помнишь. И всегда будешь помнить.

Лили посмотрела на неё, и в глазах девочки блеснули слёзы.

— Тётя Анджелина, а ты тоже скучаешь?

— Очень.

Повисла тишина. Анджелина не отводила взгляда, и Лили смотрела на неё — серьёзно, без недоверия, будто узнавала что-то важное. Так смотрят дети, когда взрослый впервые говорит с ними по-настоящему.

Лили подвинулась, освобождая место. Протянула чистый лист и карандаш.

— Нарисуй её. Как ты помнишь.

Анджелина взяла карандаш. Посмотрела на девочку — на рыжие волосы, схваченные знакомым платком, на мамину складку между бровей, на пальцы, сжимающие карандаш джинниным жестом, — и вдруг поняла: она не хочет рисовать Джинни. Не сейчас. Она хочет запечатлеть ту, что сидит напротив.

Она начала штриховать — быстро, почти не глядя на лист. Лили заглядывала через её плечо, затаив дыхание. Когда рисунок был готов, девочка замерла.

— Это я?

Анджелина отложила карандаш и вместо ответа просто подвинула лист к ней.

Лили долго смотрела. Потом ничего не сказала — просто придвинулась, забралась к Анджелине на колени и прижалась щекой к её плечу.

Анджелина обняла её — молча, крепко, уткнувшись лицом в рыжие волосы, чувствуя щекой мягкую ткань платка.

И впервые за эти месяцы внутри неё не было ни вины, ни стены, ни сожалений. Только тепло девочки, которая пахла красками и чем-то знакомым, что на секунду кольнуло сердце. Которая хмурилась совсем как мать. Которая жила — и этого было достаточно.

Ночь накрыла Годрикову Впадину тишиной.

Гарри стоял на веранде, облокотившись о перила. В саду, у старого кострища, темнело плетёное кресло, где умерла его жена. Он смотрел на него и не отводил взгляда. За три недели он ни разу не подошёл туда — и сейчас не мог. Просто стоял и смотрел.

Рядом, на перилах, стоял бокал с огневиски. Налил его полчаса назад, но так и не притронулся. Янтарная жидкость поблёскивала в свете луны. Гарри думал о том, как легко было бы сейчас выпить. Забыться. Провалиться в тяжёлый, липкий сон без сновидений. Проснуться с головной болью и пустотой — но хотя бы без этой ноющей боли в груди.

Он поднёс бокал к губам. Запах торфа и дыма, который он помнил с тех пор, как впервые напился после смерти Сириуса. Тогда это помогло. На несколько часов. Сейчас — поможет? Рука дрогнула. Перед глазами встало лицо Лили, как она рисовала маму. Лицо Альбуса, который сжимал в руках ежедневник, подаренный Гвен. Лицо Джеймса — каким он был на похоронах, окаменевшим, но держащимся. Лицо Эльзы — крошечное, с карими глазами Джинни.

«Я не имею права. Я им нужен. Трезвый. Живой. Настоящий».

Он опустил бокал, не сводя глаз с кресла. Медленно, почти ритуально, вылил огневиски через перила.

Янтарная жидкость впиталась в почву, оставив тёмное пятно. Гарри смотрел, как оно исчезает, и чувствовал, как внутри что-то сдвигается и перестаёт давить с прежней силой.

Он поставил пустой бокал на перила и поднял голову к небу. Звёзд было мало — октябрьские тучи скрывали их, — но несколько пробивались, холодные и далёкие.

— Я справлюсь, — сказал он в пустоту. — Обещаю. Не сразу. Но справлюсь.

Ответа не было. Только ветер шумел в кронах.

Серое октябрьское небо висело над стадионом низко и тяжело. Оливер сидел в кабинете, заваленном отчётами, и понимал, что не прочитал ни строчки. Он приехал в клуб, потому что пустая квартира сводила с ума. Здесь хотя бы гудела система отопления и хлопали двери.

За окном молодёжная команда закончила тренировку. Гул голосов в коридоре стих, и стадион опустел. Он отложил перо, спустился вниз и вышел к кромке поля.

Три кольца. Пустые. Ждущие.

У тренерской скамьи кто-то оставил старую метлу — из тех, что выдают юниорам на отработку. Древко потёртое, баланс наверняка смещён. Оливер взял её, взвесил в руке и, не дав себе времени передумать, оттолкнулся от земли.

Ветер ударил в лицо.

Метла пошла вверх тяжело, с неохотой — старая, давно не чиненная, — но он выровнял её, лёг на древко и дал скорость. Не короткий вратарский рывок от кольца к кольцу, а долгий, размашистый разгон вдоль поля. Так он летал только в юности, когда ещё не выбрал позицию на поле и просто гонял с парнями над озером.

Холодный воздух выбил слезу, и он не понял — от ветра или нет. На вираже у южных ворот метла завибрировала, протестуя против резкого поворота. Мышцы живота напряглись, удерживая равновесие, и почувствовал что тело помнит всё, даже когда голова забита пеплом. Он вошёл в поворот, и на секунду исчезло всё. Ни письма в кармане, ни пустой квартиры, ни кладбища под дождём. Только древко и три кольца впереди.

Он завис над центральным кольцом, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

В кармане, прижатый к груди, лежал конверт. Одна строка, которую он знал наизусть: «Эльза — твоя дочь». Девочка с русыми волосами и карими глазами. Которая никогда не узнает его лица. Которая, может быть, когда-нибудь возьмёт в руки метлу — как знать, чья кровь в ней говорит? — и поднимется над этим самым стадионом. И он увидит её. Хотя бы издалека. Хотя бы раз.

Дождь начался — мелкий, холодный, октябрьский. Капли застучали по древку, по плечам, по лицу. Оливер не стал уворачиваться. Просто сидел на метле под дождём и впервые за много месяцев чувствовал себя живым. Не счастливым — до счастья было ещё далеко. Но живым.

А в доме Поттеров, в своей комнате, Альбус открыл ежедневник. Взял перо. В доме было тихо, только ветер за окном. Но в голове всё ещё звучал саксофон — та самая мелодия, Kind of Blue, которую днём поставила Гвен. Мамина любимая.

Альбус помедлил секунду, глядя на чистую страницу. Потом написал:

«Мам, миссис Ллойд принесла мне это. Сказала, что можно писать тебе. Я не знаю, что писать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я слышу тот джаз, который ты любила. И я скучаю. Очень. Альбус».

Он закрыл ежедневник, положил на тумбочку и лёг, глядя в потолок. В соседней комнате спала Лили, прижимая к себе два рисунка — свой и Анджелины. Рядом, на подушке, лежал мамин платок, которым она подвязывала волосы и теперь не расставалась с ним даже во сне.

Ночь укрыла Годрикову Впадину тишиной. А где-то далеко, в «Ракушке», Эльза спала на руках у Флёр, и ей снилось что-то хорошее — может быть, мама, которая летит на метле и смеётся, запрокинув голову, и в волосах её запутался солнечный свет.