Седьмая (джен)

20.

У того, кто сидел у ног джинна, два пути: остаться или бежать. Но можно ли убежать от себя?

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

— Мм…

Абраиль упорно не хотел открывать глаза. Он никак не мог понять, почему должен просыпаться сейчас, посреди глухой ночи. Разве случилось что-то, требовавшее его немедленного вмешательства? Навряд ли. Наконец, с трудом разлепив веки, Абраиль в неверном свете свечи смог рассмотреть своего мучителя.

— Послушай же, — горячо шептал Гимилькар, немилосердно встряхивая и щипая тело, в которое Абраиль, казалось, только недавно вернулся после жутковатых уроков Майрона.

— Что, горим? — пробормотал Абраиль.

Он успел удивиться: во-первых, у кузена вид был более растрёпанный, чем обычно, а во-вторых, не существовало причины, по которой братец явился бы посреди ночи.

— Шутишь? — Гимилькар нервно усмехнулся, присел на постель. — Но ты должен услышать. Государство — это тоже машина! Нет, ты вдумайся: все эти должности занимают люди, конечно, но должности к людям не привязаны! Их можно сокращать и создавать, и не под конкретного человека, а под задачи всей системы! И это не так, как обычно: была должность хранителя горшка, потом придумали сортир и должность отменили. Тут куда выше бери! Тысячи должностей! Такие масштабы, вдумайся!

— Поздравляю, — Абраиль зевнул. — Ты разбудил меня ни свет ни заря, чтобы сообщить, что тысячи гимилькаров могут обзавестись вожделенной должностью? Я рад за тебя, за всех вас. Теперь можно я посплю? Вечер был утомительным, знаешь ли.

— Я знаю, — Гимилькар неожиданно серьёзно взглянул на брата. — Как думаешь, ванна в твоих покоях сама наполняется горячей водой? И чистая одежда тоже сама появляется?

— Я не это хотел сказать… — пробормотал Абраиль, смущённый.

— Можешь смеяться, сколько хочешь, — Гимилькар взмахом руки прервал неловкие оправдания. — Я никогда не был талантлив, как ты. Учёный из меня никакой: мне всегда было скучно копаться в старых книгах. Я не способен к изящным искусствам: ни к живописи, ни к романистике или поэзии. Про ремесло ты и сам всё знаешь — в Гильдии крайне сложно попасть человеку со стороны. Я не воин, не моряк, да и не могу покидать Остров надолго — как я оставлю матушку, совсем одну? Остаётся одно — государственная служба. Для многих даже и презренная — мол, только о своей карьере и думаешь. А где мне ещё приложить силы, чтобы сделать что-то значительное? Чтобы самому гордиться и чтобы люди говорили: этот человек прожил жизнь не зря. Только на должности. А сам знаешь, их мало, на них веками сидят, и сам состаришься прежде, чем одна освободится. И то её сразу же спешит занять сын прежнего. Что прикажешь делать мне и таким, как я?

Гимилькар горько вздохнул. Абраиль, окончательно проснувшийся, положил руку на плечо брата, сжал его.

— Я не думаю ничего такого, то есть это было раньше, сейчас — не думаю, — произнёс Абраиль торопливо. — Про должности — это ты придумал?

— Он, — при одном упоминании чародея глаза Гимилькара зажглись. — Он придумал такую систему, уу! Тысячи нитей, и все сходятся в одной точке — во дворце. Совсем не то, что сейчас, когда каждый решает по-своему. И знаешь, что? Я могу ему помочь! Быть полезным. Не как ты, но всё же могу. Я знаю людей, не таких больших и важных, но тут нужно снизу. Помнишь, как он ходил на рынок?

— Ты можешь пойти в термы. Ты знаешь многих молодых и легко заводишь знакомства, — Абраиль улыбнулся, хлопнул брата по спине, и тут же нахмурился. — Погоди, откуда ты узнал, что он думает?

— В этом и дело, — почти простонал Гимилькар. — Прочитал его заметки. В кабинете. То есть украл. Вряд ли ему это понравится…

Абраиль тихо присвистнул. Он посмотрел на Гимилькара восхищённо.

— Признаться, ты меня изрядно удивил, братец. Кабинет — это же святая святых, как и кузня… Зайти без приглашения, тайком, рыться в бумагах — Гимилькар, да точно ты ли это? В нашей семье роль самого благоразумного досталась тебе, а самого авантюрного — мне. Да погоди, не обижайся, я так думаю — непременно нужно начать с шутки. Так.

Абраиль наморщил лоб, потёр его ладонью под недоверчивым взглядом кузена.

— Зачем ему вообще что-то записывать? Он ведь всё и так помнит.

Гимилькар замер. Затем хлопнул себя по лбу так, что Абраиль испугался, не останется ли синяк.

— Точно! Какой же я дурак, сразу не догадался! Спасибо, братец! — в порыве чувств Гимилькар чуть было не прижал Абраиля к груди, но вовремя опомнился. — Спи, больше не потревожу, будь покоен!

— Удачи, брат. И ночи, — пробормотал Абраиль, глядя, как за Гимилькаром закрывается дверь.

Кто бы знал, что Гимилькар, оказывается, обладает такой тонкой и чувствительной натурой! С некоторым смущением Абраиль вспомнил множество шуток, которые он сам отпускал по его поводу, нелестные комментарии приятелей и даже родителей. Почему он всегда считал стремления Гимилькара пустыми? «Прости меня, братец». Погасив свечу, юноша сразу же провалился в мягкий, как ил, сон.

Гимилькар медлил. Из-под двери библиотеки виднелась узкая, как волос, полоска света. Скорее белого, чем жёлтого — свечи давно сменили солнечные кристаллы. Полежав денёк на солнце, они впитывали его лучи, чтобы отдать ночью. Далеко не у каждого на Острове были кристаллы, эти Майрону подарил государь. Лично.

«Зачем я думаю об освещении?» Потому что страшно подумать о другом, страшно сделать — признался Гимилькар сам себе. Что, если Майрон всё-таки рассердится и прогонит с глаз долой? Ему же ничего не стоит попросить у короля нового распорядителя. Где, в таком случае, окажется сам Гимилькар? «Придётся идти в море». Переписывать бочки и мешки после королевской службы довольно скучно и даже унизительно, но он справится. Да и Абраиль замолвит словечко, не бросит. Остаётся лишь одна невосполнимая потеря — сам демон. Его чарующие, колдовские пески. Песни, отгоняющие смерть.

Гимилькар постучал, получил разрешение, вошёл. Майрон в глубоком кресле, читает очередной пыльный фолиант, почти опустив книгу на толстого кота на своих коленях. Тевильдо с большей радостью забрался бы поверх страниц, но Майрону это не нравилось, и коту пришлось довольствоваться полумерами. При виде Гимилькара демон аккуратно вложил закладку и положил книгу на стоящий рядом небольшой столик. Чайный, судя по едва заметным отметинам на столешнице.

— По поводу вашей системы, — Гимилькар старался говорить и выглядеть деловито. — Выглядит очень перспективно. Я могу поговорить с кое-кем, подать нужным образом. Если желаете, конечно. Но я могу быть в этом полезен.

— Ты рылся в моих бумагах, — произнёс Майрон ровным, ничего не выражающим голосом.

— Да, — Гимилькар дерзко смотрел прямо в глаза, вспыхивающие искрами, как будто подули на остывающие угли. — Читал. Но это — моя обязанность. Я ведь всё ещё на королевской службе, и выполняю поручения его величества. Приглядывать за вами.

— Верно, — глаза Майрона вспыхнули ещё ярче, он подался вперёд, помешав развалившемуся коту. — Смотреть, что я делаю, с кем встречаюсь. Слушать, что говорю. Знать, какие книги читаю. Всё обо мне знать.

Чародей замолчал, провёл рукой от ушей до кончика хвоста Тевильдо. Гимилькар почувствовал, как пол уходит из-под ног под огненным взглядом демона. Сжал зубы и не отвёл взгляд.

— Говори, что думаешь, — бросил Майрон.

— В целом всё отлично, — искренне ответил придворный. — Но есть ряд нюансов, которые стоит иметь в виду. Особенности наших традиций. Например, процедура отъёма поместий у государственных преступников, упомянутая вами вскользь, нам совершенно неизвестна. Её внедрение разумно, но потребует дополнительных шагов. Я знаю людей, которым это может понравиться.

— Садись, обсудим, — Майрон кивнул на кресло напротив. Наконец-то птенец сменил пух на перья.

Время приближалось к полудню, когда Абраиль, наконец, наверстал весь свой сон. В доме — тишина. Всё ли ладно с Гимилькаром? Слуги, как обычно, занимались своими делами, значит, ничего страшного не произошло. Всё-таки Абраиль поднялся наверх. Из-за прикрытой двери библиотеки слышались два голоса. Значит, госпожа удача всё-таки благоволила кузену. Улыбнувшись, Абраиль с лёгким сердцем спустился вниз, завтракать.

Начиналось всё обычно. Они втроём — Майрон, Абраиль и Гимилькар — не считая слуг, прибыли в древнее поместье. Оно прилепилось к самой вершине утёса, словно гнездо ласточки, и в комнатах южной стороны всегда шумело море. Но на подъезде Майрон резко остановил коня, как будто наткнулся на невидимую стену. Долго вглядывался, принюхивался. Братья переглянулись: ни один не заметил ничего подозрительного. Наконец, чародей, поджав губы, тронулся с места, так ничего и не объяснив.

— Сюда, прошу, — дочь больного, отнюдь не девица, а скорее почтенная матрона, только без супруга и детишек, нервно сжимала руки.

Майрон снова остановился, внимательно вгляделся. Абраиль попытался понять, в чём дело, что так смущает демона. На первый взгляд, ни женщина, ни поместье не отличались чем-то особенным. Да, дом был старым, со стрельчатыми окнами и тёмным, несмотря на высокие потолки. По его углам, казалось, шептались тени ушедших эпох. Женщина, одетая хотя и не по последней моде, но не бедно, с вытянутым лицом, напоминавшая усталую лошадь. Глаза красные — много плакала. Взволнована. Но как ещё себя вести, когда близкий на смертном одре, а господин Зигур может задержать его в этом мире ещё на какое-то время?

— Вы написали, что ваш отец ещё довольно крепок, — Майрон не спешил войти в комнату. — Однако упал с коня во время поездки, и с тех пор не приходил в себя. Врачи помочь не могут. Всё верно? Добавить ничего не хотите?

— Всё верно, добавить тут нечего, — подтвердила женщина.

И тут же опустила взгляд. Майрон снова поджал губы, но они с Абраилем всё-таки вошли. Гимилькар, как обычно, остался снаружи. Пить чай, успокаивать хозяйку.

Дыхание редкое, поверхностное, Абраиль пощупал пульс — едва заметный, частый. Этот человек умирал. Действительно, не старик, хотя первые признаки уже проявились: несколько седых волос на висках, лёгкая сетка морщин вокруг глаз и рта. Но, если всё получится, домохозяин проживёт ещё лет восемь-десять, успеет закончить дела. А близкие успеют смириться. Вероятно. Нужно лишь, под руководством Майрона, укрепить нити, связывающие душу с телом.

Абраиль закрыл глаза, глубоко вздохнул. Открыл уже в Незримом. Оглушающий гул едва не сбил с ног — Завеса оказалась гораздо ближе, чем Абраиль рассчитывал. Душа уже не находилась в теле, а парила рядом, связанная с ним подобием пуповины, точно выжидая. И вот, когда Абраиль коснулся её, что-то произошло. Душа не убегала, не вела себя пассивно и не помогала — ничего из того, что Абраиль уже знал на опыте. Она напала. Что-то тёмное и злобное, едва похожее на человека, с искажённым лицом, оскалившим зубы, с длинными пальцами, похожими на лапки паука, вцепилось, повисло на Абраиле, тянулось к горлу. Мгновение — и вот уже юноша, едва осознавая случившееся, уже сам парит над собственным телом.

Он ошеломлённо наблюдал со стороны, как в нём, таком знакомом и родном, деловито обустраивается чужое, тёмное. Из клубка темноты, сверкавшего то глазами, то зубами, протянулись тысячи нитей, жадно враставшими в тело, словно уродливое дерево — корнями.

Абраиля затрясло. Тело внизу било судорогой, рёв Завесы оглушал, могучий поток нёс его душу прямо к гибельному водопаду. «Майрон!» Без тела Абраиль не мог производить звуки, однако его мысль приняла форму ряби на воде. И достигла назначения.

Тьма свилась вокруг кольцами, удерживая Абраиля от падения в бездну. И, в тот же миг, юноша почувствовал касание — знакомое, будто бы пальцы забираются под кожу. Быстро, точно, сжали что-то внутри.

На миг поле зрения потемнело, Абраиль ощутил себя заготовкой, которую бросили в огонь — вокруг него и внутри бушевало тёмное пламя. Точно в него вливали раскалённый до жидкости металл. Человек закричал, но кто слышит вопли души?

ВОН.

Холодный, металлический голос — чей? Неужели Абраиль это сказал, так сказал? Его горлом говорил кто-то другой. Кто-то другой приказывал засевшей в теле юноши твари, лишь внешне схожей с человеком, убраться. И в то же время голос принадлежал и самому Абраилю. Будто бы его переплавили, сковали сызнова. Добавили что-то к нему. Что-то чужое.

Тварь в теле Абраиля ощерилась. Она не собиралась отпускать добычу так легко. Новый Абраиль-Майрон атаковал — тень, в образе великого Волка с горящими угольками глаз набросилась на душу-вселенца. На миг мелькнуло полное ужаса старческое лицо — он пытался закрыться руками, но Волк схватил за горло, безжалостно вытянул из удобного тела, начал рвать и трясти, наступая лапами.

«Не надо, хватит!» — вопль Абраиля звучал только в нём самом. Кричала одна его часть, а вторая — рвала и топтала, не ощущая потребности остановиться.

Но душа же бессмертна, так меня учили… В самом деле? А разве не сказано: неизвестно, что случается с душой человека, но есть надежда?

Боль, судороги. Тело дёргается, душа горит — но теперь они снова вместе. Захлёбываясь пеной изо рта — но вместе, одно целое. Абраиль, наконец, лишился чувств.

— Вы не сказали!

Гимилькар впервые видит Майрона таким. Демон едва сдерживается, глаза горят страшным тёмным огнём. Если бы взглядом можно было бы сжечь, женщина осыпалась бы кучкой пепла.

— Простите… я не думала…

Женщина начинает всхлипывать, демон с презрением отворачивается.

— Едем домой, — бросает он Гимилькару.

— С вашего позволения, я задержусь, — решение придворный принимает мгновенно.

— Как хочешь, — Майрон слегка пожимает плечами.

— Абраилю ничего не угрожает, — отвечает Гимилькар на невысказанный вопрос женщины.

Они сидят в мрачноватой гостиной, на столике — вино и фрукты.

— Вы почему ничего не едите?

— Не хочется, — почти шепчет женщина.

— Это никуда не годится, — Гимилькар решительно наливает вино в два кубка, один подвигает к женщине. — Выпейте, я настаиваю. Вино придаст вам сил.

Женщина кивает, несмело касается кубка. Всё ещё не может поднять глаза.

— Рассказывайте, — не просит, приказывает придворный.

… Сложно сказать, когда это началось. Женщина помнит отца другим — весёлым, добрым. Поднимал её на плечи. «Папа, ты такой высокий, что с тебя видно море!» Но постепенно что-то испортилось. Раньше, чем мама ушла. Да, она не умерла, а именно ушла — не выдержала. Звала и её, но дочь не смогла оставить отца совсем одного. А он всё реже выходил в гостиную, все больше просиживал в своём кабинете. Не собирались уже больше шумные вечеринки, не давались балы. Отец собирал книги, разные рецепты — хотел победить неизбежное. Или хотя бы оттянуть. Он стал буквально одержим этим — составлял какие-то зелья, как он уверял, чудодейственные. Дочери хватило ума и осторожности не пробовать их, но нескольким рабам не повезло. Наконец, уверившись, что одно из его средств точно работает — раб не только не умер, но стал более бодрым и как бы полным сил — отец решился принять его. Но то ли дозировка была не та, то ли на высших людей снадобье действовало иначе, чем на низших — только отец вскоре упал, поднимаясь на коня, и оказался при смерти.

— Это, конечно, не моё дело, но вот совет: уезжайте отсюда, — Гимилькар покачал головой. — К матушке, куда угодно. Смените платье, ездите по балам, кружите головы мужчинам. Живите. А всё остальное — оставьте мёртвым. И тем, кто сумеет о них позаботиться.

— Изыскания отца, — женщина робко подняла глаза. — Они совсем напрасны? У нас нет никакого выхода?

— Они напрасны, — Гимилькар задумался о другом. — Но выход у нас есть. Не там, где искал ваш батюшка, но есть.

Песнь. Рассвет в саду. У Гимилькара на мгновение дух перехватило. Сказать или нет? Женщина напротив смотрела с такой надеждой.

— Он всё исправит. Вот увидите.

…Кузнец не любил, когда его отвлекали. Все местные знали об этом и не совались к кузне, стоящей в некотором отдалении от поселения, когда слышали звуки молота и видели поднимающийся из отверстия в крыше дым. Но сейчас стучали решительно и долгое время. Аккуратно опустив заготовку в воду, Кузнец открыл дверь. Женщина. Не из ближайшей деревни, может даже другого племени. Одета небогато, но осанка прямая — гнуть спину не привыкла, и смотрит, не опуская взгляд. К груди прижимает какой-то свёрток. Кузнец молча смотрит.

— Прости, — первым делом говорит женщина. Но не раскаивается, не винится. — Я пришла с просьбой.

— А ко мне не ходят просто поболтать, — не сдерживается от иронии Кузнец.

Не зовут на праздники и свадьбы, не прибегают сообщить местные сплетни. Только по делу.

— Вылечи моего сына, — женщина, не обращая внимания на насмешку Кузнеца, разворачивает свёрток.

Маленькое, сморщенное, бледное тельце. Пищит едва слышно.

— Я не… — Кузнец, кажется, впервые за долгое время удивлён.

— Ты сможешь, — горячо прерывает его женщина, подаваясь вперёд, глаза сверкают безумной надеждой. — Я много слышала о тебе и верю — ты не только металл укрощаешь. Скуй моему сыну здоровье, Кузнец! Мой муж богат, он даст тебе всё, что захочешь.

— А он сам-то почему не пришёл? — ворчит Кузнец, но всё же берёт тельце.

— Мужчины не такие храбрые, — серьёзно отвечает женщина.

— Сын. Наследник. Девочку бы принесла? — не удерживается от вопроса Кузнец.

— Нет, — спокойно отвечает женщина. Без малейшего сожаления.

Девочка уходит к мужу, никакой пользы дому. Жена сына — другое дело.

— Попробую что-нибудь сделать.

Кузнец прикрывает дверь, женщина садится на порог. Будет ждать столько, сколько потребуется. Хоть год. Хоть сто лет.

Кузнец откладывает тельце в сторону, на лавку. Сам возвращается к работе. Куёт долго, сосредоточенно. Он не знает, получится ли что годное. Какие знания тут применить? Такой задачи у него ещё не было.

Когда на небе ярко засияли звёзды, дверь кузницы открылась. Кузнец молча сунул женщине свёрток. Дрожащими руками она развернула — на неё смотрел ясными глазами мальчик. Он тут же завопил — громко, требовательно, басовито. Женщина задохнулась, прижала ребёнка к груди.

— Накорми его, — кратко дал ненужный совет Кузнец.

— Как мне тебя отблагодарить? — прошептала женщина, дав младенцу грудь, которую он жадно схватил. — Золото, рабов — чего ты хочешь?

— Ничего из этого, — Кузнец на минуту задумался, склонив голову к плечу. — Когда подрастёт, приведи его. Хочу передать знания.

— Обещаю, он придёт, — произнесла женщина твёрдо, нараспев. Торжественно.

Кивнув, Кузнец молча закрыл дверь.

Это сон? Абраиль открыл глаза и с минуту смотрел в потолок кузни. Рядом Майрон напевал что-то негромко, без слов, одной мелодией. Возится с металлом, как всегда. Юноша осторожно пошевелил рукой, ногой. Чувствовал себя Абраиль на удивление бодро, ничего нигде не болело. Только вот между душой и телом как будто бы образовалась щель. Тонкая, с волосок. Можно не заметить.

Абраиль сел. Шнурок на шее потянуло вниз: что-то новое, весомое. Абраиль поднял руку и коснулся подвески. В кончики пальцев просочился холод.

— Она защитит тебя от призраков, — Майрон, положив заготовку в воду, обернулся к юноше.

Сердце Абраиля замерло, чтобы затем забиться с тройной силой, кровь толчками отдавалась в висках. Волк, разрывающий душу в клочья. Предсмертные вопли её всё ещё звучат в ушах Абраиля. Ледяные пальцы под кожей. Страшное пламя, выжигающее всё до пустой оболочки и деревенский колдун-Кузнец мешались в его голове.

— А от вас — защитит? — выдохнул юноша.

Майрон склонил голову к плечу, помолчал.

— Я предупреждал тебя, Абраиль. Знания, которые я даю, невозможно забыть.

— Вы не солгали, — прошептал юноша.

Абраиль выдохнул и опустил щит на разум. Оставив Майрона там, снаружи. Поднялся, сделал шаг к двери.

— Простите. Нет, это я по привычке. Я просто… больше не могу.

— A-buhrun kairu.

Чёрное наречие. Абраиль почувствовал, как волоски на всём теле встают дыбом. Он не понял ни единого слова, но запомнил. Что это, проклятье? Вряд ли. Опасаясь обернуться, чтобы не увидеть отблески звёздного света в волосах айну, юноша закрыл за собой дверь.

Демон вытащил заготовку из воды, придирчиво осмотрел. Невнятный кусок металла должен был стать очень важной частью конструкции. Несущей частью. Значит, должен выдерживать большие нагрузки. Но пока он не удовлетворял всем требованиям: мелкие пузырьки, пустоты в будущем обещали проблемы. Ничего, Майрон справится с кропотливой работой. Он сунул будущую деталь снова в огонь.

— Извините, вы — хозяин поместья?

Абраиль как раз собирался вскочить на коня, чтобы скакать что есть мочи куда глаза глядят — лишь бы подальше. Человек, его окликнувший, был не молод — в тёмных волосах уже наметилась проседь, на носу красовались большие очки в тонкой металлической оправе. Книжник. Но на руках незнакомец держал Тевильдо! Абраиль на мгновение опешил — он не думал, что кот демона способен так привечать чужаков. Но он сидел, как ни в чём не бывало, и даже производил звуки, приличествующие довольному коту.

— Нет, извините, ничем не могу вам помочь, — пробормотал Абраиль.

Вскочив на коня, он взял с места в галоп.

…- Понимаешь, меня будто надели, словно перчатку.

Абраиль развёл руками. Неподвижное выбеленное лицо Второй — словно маска, из-за которой выглядывают живые тёмные глаза. Шестая сидела рядом молча, но глаз тоже не опускала. Смотрела. Слушала.

Кали, Ломи, Зара и Йоза отошли по какому-то поручению королевы, а может просто плескались в бассейне. В зале оставались лишь Азула и Горза, но у Абраиля не было сил дожидаться остальных. Новое знание обжигало изнутри, юноше казалось, что если он немедленно не поделится им, то расплавится.

— Ты наконец-то понял, — ярко-красные, напомаженные губы Второй изогнулись в невесёлой улыбке. — Мы пытались предупредить с самого начала. С джинном нельзя так, как с обычными людьми. Он залезет вовнутрь, заменит твою волю — своей. Он иначе не может.

— Но должен же быть какой-то выход, — Абраиль упрямо нахмурился. — Вы ведь не поглощены его волей целиком. Даже секреты имеете. Отчего так?

Вторая долго молчала. Смотрела, смотрела, словно хотела высмотреть Абраиля от макушки до пяток, заглянуть в самые тёмные омуты души. Смотри, сестра. Юноша не ставит щита.

— Нашим путём идти ты не можешь, — отрезает, наконец, Вторая. — Но есть выход для тебя. Чтобы не потерять душу, нужно поместить её в кувшин.

— Что это значит? — изумился Абраиль. Он больше не считал их дикарками и понимал, что за каждым их действием, внешне странным, крылся смысл.

— Долго объяснять, да и в вашем языке нет таких слов, — Вторая махнула широким рукавом. Она предпочитала многослойные одежды из тонкого шёлка. Каждый слой — своего цвета, и узоры — на каждом свои. — Мы запечатаем твою душу в него, и всё будет хорошо. Ты будешь защищён. Шестая, подай кувшин.

Горза не сразу двинулась. Прежде внимательно посмотрела на Вторую. Та поджала губы, ответила решительным взглядом. Как будто бы обе участвовали в каком-то поединке. И Вторая в нём победила: Шестая молча склонила голову, тихо поднялась, принесла фаянсовый кувшин — белый, украшенный синими цветочками. Абраиль сел на указанное Азулой место.

— Плюнь.

Девушка протянула сосуд. Юноша повиновался. Всё казалось ему каким-то нереальным, сказочным. Это правда сработает?

Азула принялась махать над кувшином руками, бормотать что-то на языке, который Абраиль не смог опознать. Вроде бы там попадались и южные, и восточные словечки, и вовсе такие, происхождение коих юноша определить не смог. Уж очень чудно они звучали. Горза молча отошла в угол, принялась перебирать струны своего инструмента: два металлических резонатора, круглых, похожие на тыквы, соединены грифом с натянутыми струнами.

Но, в разгар действа, дверь открылась и в залу вошла Кали, вместе с остальными. Смех девушек тут же стих, они недоуменно переглянулись. Только Первая не стала тратить время: решительно шагнув вперёд, она отвесила Второй звонкую оплеуху. И тут же, выхватив кувшин, изо всей силы грохнула его о мраморный пол. Осколки разлетелись по всей комнате. Девушки ахнули. Лишь Горза невозмутимо продолжала наигрывать, теперь уже другую мелодию.

Азула, схватившись за щеку, зло уставилась на Первую. Та же рявкнула несколько слов на южном. Абраилю не нужно было искать знакомые корни, чтобы понять смысл: Кали гневалась. Нет, точнее: была в ярости.

— Это фальшивый ритуал, — пояснила Первая, переходя на адунаик. — Мы делали его там, у себя. Для вождей, боящихся предстать перед лицом джинна. Они оставляли подарки, и мы делали вид, будто прячем души в кувшин. Ах ты дрянь!

Кали занесла руку для нового удара.

— Не надо! Погоди, зачем ты так? Я сам дурачок, попался на такую простую приманку, — Абраиль поднялся, встал между Первой и Второй.

— Ты не понимаешь, — отрывисто бросила Первая, но руку опустила. — Она хотела оставить тебя без защиты перед ним.

— Зачем? — изумился Абраиль.

— А как иначе проверить, есть ли в самом деле тот, твой верховный бог? Эру? — мрачно произнесла Азула, потирая всё ещё красную щёку. Белила размазались, помада тоже. — Если бы он тебя защитил…

— Но погодите, — Абраиль снова нахмурился. — Каким же образом вы сохраняете свои души, свои секреты от джинна?

Девушки переглянулись. Ломи, как обычно, показала белые зубы, Йоза нервно хихикнула, прикрывая рот. А Зара подошла, погладила Абраиля по голове, словно малыша.

— Есть Книга, — произнесла она нежно. — Книга Джиннов. Мы учим её наизусть прежде, чем прибыть в Храм. Там — все правила, которые нужно соблюдать. И они позволяют нам сохранить наши души.

— Он не знает о Книге, — спокойно произнесла Кали. — Догадывается, но ему всё равно. Не расспрашивает.

— Эта Книга — ваше самое тайное знание, — медленно произнёс Абраиль. — Вы не доверите её чужаку.

— Никому, кроме жриц Храма, она не может быть передана, — подтвердила его догадку Ломи. — Нам их передали те, кто был до нас.

— Я расскажу тебе Книгу, — вдруг произнесла Кали.

Все встрепенулись, Азула было что-то начала говорить, но Первая знаком велела ей замолчать.

— Не просто так, в обмен. Ты должен принести жизнь той, что дорога моему врагу. Девушки.

— Нимрис, дочь лорда Зорафара, — прошептал Абраиль. Кровь отхлынула от лица. — Ты хочешь, чтобы я её убил?

— Да, — просто ответила Кали. — Безумие тоже можно. Долгая болезнь, отнимающая радость жизни — тоже.

— Но… Она же невинна… Почему не сам Зорафар? Он ведь основной виновник гибели твоей… родственницы? — Абраилю едва хватало воздуха.

— Тогда он не будет страдать, — Кали покачала головой. — Я жива, и я помню. Пусть помнит и он. Кровь за кровь. Его род пошёл на мой — пусть заплатит.

— Это неправильно, — Абраиль отчаянно искал в глазах жриц хоть каплю сочувствия и не находил. — Невинные не должны страдать. Я не могу…

— Моя сестра была невинна, и она пострадала, — отрезала Кали. — Ты ещё не понял? Нельзя находиться с джинном долго, не проливая невинную кровь. Если не можешь — беги.

— Так я и сделаю, — Абраиль выдохнул, в голове прояснилось. — Благодарю, сестрицы-мастерицы!

Отвесив низкий поклон, Абраиль почти выбежал из залы и из дворца. Жрицы переглянулись. Азула молча качнула головой из стороны в сторону. Кали — напротив, вверх-вниз.

На востоке небо уже посветлело. Море лениво перекатывало невысокие, пологие волны, матросы катили и крепили в трюме последние бочки, заносили последние ящики. Вскоре Абраиль впервые покинет Остров — надолго ли? Что ждёт его там, за полосой рассвета? Юноша прогуливался по пирсу, смотрел на суету перед отплытием. Он взглянул на стены Роменны. Белеющие в неверном свете громады, освещённые цепочками огней. Сердце сжалось. Как он оставит всё это? И ещё горше — мысль о близких. Абраиль знал: если бы он вновь ступил в отчий дом, покаялся бы, сжёг свои записи по некромантии, его бы простили. Приняли бы. Он мог бы отправиться в путь совсем иначе: любимым, провожаемым семьёй, с многочисленными напутствиями и благословениями, с объятьями и поцелуями. А сейчас он стоял, глядя, как провожают других, совершенно один. Что ж.

— Абраиль! Вот ты где!

Пирс был достаточно широким не только для грузов: рядом спешился всадник. Гимилькар деловито вытащил из седельных сумок несколько свёртков, вручил опешившему кузену.

— Что это? — Абраиль потянул носом, пощупал — в некоторых свёртках была какая-то снедь, в других — что-то мягкое.

— Вот, это тебе на дорожку, — Гимилькар потыкал пальцем в свёртки. — Еда и вино для приятного путешествия, кое-какая одежда на первое время. Ты же, балбес, не взял ничего.

— Спасибо, — на глаза навернулись слёзы. От кого-кого, а от кузена Абраиль такой заботы не ожидал.

— Да ладно, не бери в голову, — Гимилькар вздохнул. — Помнишь сказку, нам её в детстве читал мой отец? Было у отца два сына — один умный, другой… Так скажем, противоположного качества.

— Помню, только там было три сына, — Абраиль улыбнулся.

— Не суть важно, — Гимилькар махнул рукой. Он вглядывался в Абраиля, словно матушка, озабоченная, как её сын справится без неё, далеко. — Хоть знаешь, куда едешь? На юг, на север?

— Сначала в Умбар, а дальше — как получится, — Абраиль чувствовал себя неловко со всеми свёртками, а ещё больше — от сочувственного, даже покровительственного тона брата.

— В Умбаре у меня есть знакомцы, — быстро прикинул Гимилькар. — В гавани подойди к писцу Арминзару, скажи: Гимилькар, сын Нилуфара шлёт поклон и родственника.

— Непременно, — Абраиль невольно улыбнулся: да есть ли такое место в мире, где у Гимилькара не было бы «одного знакомца»? — Спасибо, брат, правда. И ещё одно: ты ведь присмотришь за моими родителями? Знаю, у наших семей раздор, однако…

— Ни слова больше! — Гимилькар замахал руками. — Разумеется, присмотрю.

Они помолчали. Волны неспешно плескались о пристань.

— Он в порядке, — ответил на незаданный вопрос Гимилькар. — Как обычно, никакой тьмы. Только вот Тевильдо…

— Что натворил кот? — Абраилю живо вспомнился книжник в очках.

— Оказалось, наш кот — как бы и не совсем наш, — Гимилькар усмехнулся. — Время от времени он навещает соседнее поместье и харчуется и там. Они зовут его Пушком, хотя хозяин считает, что кличка Разбойник подходит больше. Всех белок у них распугал.

— Вот это да! — Абраиль восхищённо вздохнул. — Живёт на два дома! Вот почему такой толстый.

— Соседи не претендуют на полную собственность над котом. Но Майрон обиделся. На Тевильдо. Хотя с соседом очень даже поладил. Но Тевильдо велено от дома отказать и не кормить. Теперь мне придётся улаживать ещё и это.

Гимилькар развёл руками. Абраиль прыснул — оказалось не всё, связанное с Майроном, отдаётся тупой болью.

— Я ведь сначала рассердился на тебя, — Гимилькар глянул неожиданно серьёзно. — Если бы у меня были твои таланты, я бы не упускал бы шанса. Но он сказал: «Абраилю нужно время». И всё, три слова. И я подумал: а и в самом деле, ты же не на моём месте, так почему ты должен думать и поступать, как я? Лучше я сделаю то, что умею лучше всего.

— Позаботишься о непутёвом родиче, — Абраиль растроганно улыбнулся, и братья наконец обнялись.

— Береги себя, и непременно возвращайся, — произнёс Гимилькар негромко.

— Не обещаю ни того, ни другого. Но постараюсь, — заверил Абраиль.

На корабле зазвонили в колокол.

— Поднимайтесь, господин, отплываем, — позвал матрос.

Крепко обнявшись ещё раз, молодые люди расстались. Абраиль с трудом занёс многочисленные свёртки в каюту, и просто свалил на кровать, где уже в беспорядке валялись прихваченное с собой раньше вещи — распихает потом, а сейчас он хочет видеть отплытие. Хочет видеть, как рассвет красит камни Роменны в розовый цвет. Взгляд его зацепился за шкатулку, выскользнувшую из дорожного мешка. Абраиль помедлил, взял её, аккуратно, будто из неё выскочит змея или паук, отомкнул ключом, открыл. Подвеска в темноте каюты сияла искрами зеленовато-синего света. Холод пробивался даже сквозь деревянные стенки. Абраиль решительно захлопнул крышку, повернул ключ. Он решит, что делать, потом. А сейчас его ждёт рассвет.