Сказание о Неоскверненном (гет)

«У них нет fëar. Поэтому, когда такие существа умирают, они заканчиваются. На самом деле они являются частью «тела Арды» и не могут покинуть его или уйти за его пределы, чтобы существовать отдельно. Их «разум» возвращается к общему разуму Арды (к Валар, в частности, к Йаванне и Оромэ) — то есть воспоминание о них остается там. Но их смерти — это просто смерти тел».

Дж. Р. Р. Толкин, «Кольцо Моргота» (10-й том «Истории Средиземья»), раздел «Преображенные мифы», текст VIII. О природе и истинной смертности зверей.

Nairëulo не продлился долго. Все полчаса, прежде чем Мелькор успел опомниться, разозлиться и дико взреветь, покинув свои владения в Утумно и разогнав немногочисленные облака, полные целительной влаги. Но даже этого было достаточно: потухли самые крупные вулканы, чья лава и пепел постоянно отравляли землю, утихли мощнейшие пожары, пожиравшие последнюю выжившую растительность, и, самое главное, хоть немного, но успокоился сам мир, чей крик уже давно звучал на изнанке Мира Духов.

Я же продолжал стоять и улыбаться, не в силах отвести взгляд от своей новорожденной дочери. Красная и щекастая, она крепко спала, посасывая свой большой палец, но иногда ее глазки приоткрывались, и в их глубине мелькали те самые васильковые искры, которые я видел всего пару минут назад в небесах.

Свет Ниэнны крепко отпечатался в ее душе, и оставалось лишь гадать, к чему подобное приведет. К горю или благу, учитывая, что вала Скорби была весьма интересной личностью, и неизвестно, как ее "благословение" скажется на характере и силах моей Ниэнтинды.

— Дорогой… Дорогой! — вывел меня из раздумий требовательный окрик супруги.

— А? Да... Что? — откликнулся я, повернув голову и увидев, что Анариэль уже вышла из источника и удобно устроилась на одном из матрасов благодаря Глориэль.

— Может, дашь посмотреть нашу дочь? — спросила она, иронично улыбнувшись. — Понимаю, она родилась той еще красавицей, но можно мне тоже на нее посмотреть?

— Точно! — едва не хлопнув себя по лбу, воскликнул я, осторожно передавая сверток с младенцем супруге. — Извини, дорогая. Задумался. Сама понимаешь.

— Да, — кивнула она, поднося малышку к своей груди. — Даже подумать не могла, что Скрип сможет провернуть нечто такое.

— Так это дядя Скрип? — воскликнула Глориэль, чьи брови едва не коснулись макушки. — Как он это сделал?

— Не знаю, — пожав плечами, ответил я, но затем, привычно прислушавшись к окружению, довольно ухмыльнулся, добавив:

— Но думаю, он и сам это расскажет.

И, словно подтверждая мои слова, издалека послышались многочисленные хлопки крыльев, радостный клекот скворцов, а затем под сень навеса залетел растрепанный и шатающийся Скрип, держа в обеих лапках какой-то грязный коричневый камень.

— Ну? — чирикнул он, попытавшись залихватски хлопнуть крыльями. Вышло не очень. — Я не опоздал?

— Почти, — ответил я, сначала нахмурившись, а после осторожно взяв его на руки и сразу всунув в клюв небольшую мисочку с освященной водой. Часть перьев у моего друга была потрепана, лапки покрывала странная короста, а на клюве было несколько крупных, наезжавших друг на друга царапин. — Дочь родилась и смогла увидеть тот дождь. Признавайся, это же твоих рук дело?

— А как же? — хмыкнул в ответ птиц, гордо выпятив грудь, пока я брал под контроль попавший в его тело свет и направлял в нужное русло — исцелять раны, питать дух и изгонять болезни, которые в этом мире уже появились и начали косить зверей целыми толпами.

Да, им можно было сопротивляться, а нашему роду, от рождения обладающему сильным fëa, они даже навредить не могли, но простые звери, чей свет был слаб и ограничен, были почти беззащитны.

«Ничего. Сейчас мы тебя быстро подлатаем», — думал я, копя свет в одной точке, дабы одномоментно распространить его по телу, уничтожая всю поразившую Скрипа заразу.

— И? Как назвали? — тем временем спросил мой друг, не сводя черных глаз-бусинок с новорожденной.

— Ниэнтинда, — ответил я, начав напитывать его тело и собственным светом. — Скворец Ниэнны. В честь двух ее благодетелей.

— Скворец Ниэнны… — задумчиво пропел малый птиц, прежде чем подпрыгнуть, радостно воскликнув:

— Мне нравится!

А затем резко закашлялся, выхаркав мне на одежду целую ложку крови, от которой отчетливо тянуло тьмой.

«Какого...» — мысленно ругнулся я, взяв свет и направив в его тело… дабы ужаснуться. Все внутри моего старого товарища оказалось жуткой смесью тьмы, хрупких костей и гноя, державшихся лишь на добром слове и его мифриловой воле, а теперь и на моей помощи, кое-как закрывшей прорехи.

— Что с тобой случилось, брат?! — воскликнул я, одними глазами позвав на помощь Глориэль, без чьего колдовского таланта здесь было не обойтись.

— Кха… — задыхаясь, прошипел Скрип, кое-как оставаясь в сознании. — Темные воды… Темные земли… Темное небо… оказались слишком опасны для меня… Возгордился... Переоценил себя... У меня едва хватило сил на полет до Запада. Обратно я добрался лишь с помощью Нури.

Было видно: каждый звук, каждое движение приносили ему невероятную боль, но он держался и продолжал рассказ, словно не верил, что у нас с Глориэль был шанс его спасти.

— Она знает о вас… — прошептал он, невольно дернувшись и чуть не выпав из наших рук. — Но… обещала хранить молчание… Даже перед Королем… Так что тебе не нужно волноваться, друг… Вы в безопасности… До самого конца...

— Какая к Мелькору безопасность?! — рявкнул я, напрягая все силы, дабы удержать его на этом свете. — Ты лучше бы о себе подумал, дубина! По-твоему, мне станет легче, если ты здесь крылья отбросишь?

— Камень… Ополосните… — из последних сил пробормотал он, начав клевать носом. — Там мой последний дар… От доброй Вала к твоей дочке…

После чего резко потерял сознание, повергнув меня и супругу в настоящий ужас.

— Скрип!!!

Так прекрасный день, начавшийся рождением Ниэнтинды и благословенным дождем, окончился возвращением моего дорогого друга. Друга, которого мне так и не удалось спасти.

* * *

Слава Эру, тот день не закончился трагедией. Глориэль, взявшей на себя роль главного лекаря, удалось вырвать Скрипа из лап смерти, однако это лишь немного оттянуло неизбежное. То годовое путешествие, которое он проделал, сначала пролетая через разрушенное Средиземье, затем бушующее Великое море, а после — будущий Аман, где все еще творили и активно применяли силу Валар, не могло пройти без последствий.

Он был сильно истощен, отравлен вулканическим пеплом, а также ранен в многочисленных погонях от тварей Мелькора, сторожащих побережье. Да, мы могли изгнать тьму, пропитавшую его, исцелить отравленные кости и мышцы, но вот сделать что-то с начавшими гнить легкими и желудком… Увы, на подобное эльфийская медицина была не способна. Ни тогда, ни сейчас.

Было даже удивительно, как в таком состоянии он вообще смог добраться до долины, но, зная этого веселого, но сильного птица, я могу точно сказать: он бы не простил себе, если бы перед смертью не попрощался со своей семьей и Топом. Особенно Топом, которого он считал своим младшим братом, искренне полагая, что без его наставлений тот пропадет.

После возвращения Скрип прожил недолго. Примерно три солнечных дня, прежде чем силы покинули его. Все это время он сидел на своем любимом месте — роге Топа — и разговаривал. Смеялся, шутил, рассказывал интересные истории о своем недавнем путешествии, описывал виды только строящегося Валинора, говорил о настроениях, царивших среди Валар, и даже сочинял стишки, передразнивая старину Тома. Одним словом, делал все, дабы мы, его семья, даже не думали печалиться, провожая его с улыбками, без сожалений.

Он умер тихо. Во сне, в своем гнезде, рядом со своей любимой Свирелью, которая оставалась с ним до самого конца и чья песнь, полная боли и утраты, первой поведала миру о его гибели. Похоронили мы его в тот же день, в долине, зарыв на небольшом пятачке неподалеку от могилы несостоявшейся невесты нашего носорога, а также Тимоны, Брыка и остальных разумных зверей, чей срок уже подошел к концу.

Все мы были безутешны.

Я, Топ, Анариэль, Глориэль, птенцы, остальные жители долины… Даже малышка Ниэнтинда постоянно лила слезы, глядя на нас своими печальными темными глазами.

Скрип был не просто скворцом, Белетэль. Он был моим первым другом. Первым, кто заговорил со мной. Первым, кто поверил в меня. Первым, кто готов был всегда прийти на помощь. И первым, кто умер из-за меня.

Эх, если бы я не завел тот разговор или остановил его, не дал совершить глупость — все могло быть иначе. Однако история не знает сослагательного наклонения, и тратить бумагу на свои несбывшиеся мечты было бы не просто глупостью, а проявлением неуважения к моему лучшему другу, пожертвовавшему жизнью ради блага моей дочери.

Возвращаясь к тому камню, который он принес в когтях и просил помыть. Это оказалась слеза — еще одна слеза Ниэнны, только в виде маленького фиолетового кристаллика, назначение которого стало ясно почти сразу.

— Вот, Ниэнтинда. Держи, — сказал я, поднося кристалл к малышке и приставляя его ко лбу, с которым он сразу, почти без моей помощи, сросся и закрепился. — Это прощальный подарок твоего дяди Скрипа. Твое уникальное Calahen, Светлое око. Носи его и помни: там, где властвует тьма, рано или поздно появится свет.

На этом я не остановился. Мой друг сделал для меня слишком много: начиная с той встречи у основания Ормала и заканчивая помощью в создании освященного источника. Я не мог позволить, чтобы его имя просто так исчезло в анналах истории. Поэтому было решено назвать грот, где находился источник и колыхалось такое важное для нас озеро, в его честь.

— Aiwifëalya. — Произнес тогда я, глядя на спокойную водяную гладь.

Птичий грот — в честь той маленькой птички, сделавшей для нашего народа больше, чем все Валар и Майар вместе взятые. Ну, за исключением Ниэнны.

Однако не нужно думать, будто все мои мысли были связаны лишь с тоской по Скрипу. Вокруг все так же продолжала властвовать тьма, медленно, но уверенно оскверняя землю, развращая зверей и растения, а за всем этим внимательно наблюдали слуги Мелькора, получавшие невероятное удовольствие от осознания того, что мир, созданный руками Валар, искажается под чарами их господина.

Мне нужно было продолжать выходить на разведку: отстреливать нетопырей и редких варгов, добывать металл с углем и, самое главное, укреплять дорогу, ведущую в долину, дабы ни одна тварь не смогла туда пробраться.

Касаемо металла. Сразу, как первая печаль от гибели Скрипа прошла, я, одолеваемый злостью и ненавистью к Мелькору, из-за которого всё это вообще произошло, отправился в кузню — учиться ковать инструменты и оружие, способное защитить нас.

Я подготовил уголь, нашел кусок руды почище, от которого сильнее всего пахло металлом, разжег огонь и сел напротив горна, намертво вцепившись ладонями в рукояти мехов. Началась нудная, но необходимая работа, от которой зависело — получится у меня выплавить так необходимое нам железо или нет.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Мехи двигались быстро, нагнетая воздух и всё сильнее разжигая угли, пока из горна не повалил густой жар. Глина обжигала колени, а воздух перед глазами задрожал и поплыл. Там, внутри, под слоем раскаленного угля, лежали бурые камни руды. Я не видел, что с ними происходит, но звуки, доносящиеся изнутри, говорили лучше тысячи слов. Металл шипел, трясся и медленно, как мне казалось, очищался от примесей.

В тот момент стало так горячо, что сухая трава, которой я вытирал пот, вспыхнула сама собой, и мне пришлось отползти чуть дальше, не переставая двигать руками. А жар всё рос и рос, вскоре став настолько сильным, что я перестал чувствовать собственный пот — тот испарялся, даже не успев стечь вниз.

Пламя было желтым, слепящим, практически белым. Я чувствовал, что долго так не продержусь. Слишком силен оказался жар, а мои эльфийские руки, привыкшие к работе с ножом и копьем, просто не привыкли к такой тяжелой работе. Про плечи я вообще молчу.

Пришлось рискнуть и, засунув внутрь две тонкие кости, достать получившийся кусок металла. Результат был… гораздо хуже ожидаемого. Размером с кулак, облепленный черной коркой и какой-то липкой дрянью, которая еще догорала на воздухе, он мало походил на то железо иди сталь, которую я видел в прошлой жизни.

«Может, так и должно быть?» — подумал я, осторожно подхватив его и перебросив на твердый плоский валун, должный заменить мне наковальню. — «Сейчас мы его обработаем. Он остынет, и всё будет хорошо».

Взмах — и на заготовку обрушился тяжелый, прикрепленный к рукоятке голыш, в который я вложил всю доступную мне силу.

Цзинг…

Честно? Я ждал чего угодно: что ком сплющится, как мягкий воск, отскочит из-за неправильного удара или, на худой конец, хотя бы немного поддастся под напором молота. Но звук столкновения вышел сухим и резким, словно я бил не по раскаленному слитку, а по еще одному камню, из-за чего мой самодельный молот не утонул в металле, а отскочил, оставив на заготовке лишь небольшую вмятину.

Я нахмурился, про себя выругался и ударил сильнее, нацелившись в край, дабы хотя бы вытянуть его и сделать тоньше. Но в ответ во все стороны лишь брызнули искры, и на всю кузню раздался звонкий, чистый "дзынь" — словно разбился горшок или лед раскололся.

В тот момент я замер, не в силах поверить своим глазам. Край заготовки просто отвалился, оставив на месте излома странную блестящую поверхность, похожую на речной песок. Металл не просто не согнулся или не растянулся — он лопнул, развалившись на два неровных куска.

— Какого Мелькора? — спросил я, решив на всякий случай нанести еще один удар, от которого железная чушка, на которую я убил столько угля и сил, разлетелась на три неровных куска.

Позже, когда металл остыл и его получилось взять в руки, выяснилось: получившиеся осколки были твердыми, острыми, но очень хрупкими, крошась от первого же удара.

«Это не железо», — сразу понял я, держа в руках получившийся металл, из которого в моей прошлой жизни было изготовлено больше половины всей кухонной утвари. — «Это же чугун. Не думал, что у меня вообще получится получить его... Я же думал, что способ его получения вообще иной...».

Не спорю, это был хороший металл. Прочный, долговечный, способный долго удерживать тепло, но вместе с тем — тяжелый и хрупкий. В будущем, когда я буду делать себе новую сковородку или котелок, он мог пригодиться, но сейчас был лишь бесполезным хламом, чья участь в ближайшие годы — пылиться в кладовке.

— Ну что ж, как всегда, первый блин комом, — сказал я, отбрасывая шлак себе за спину и задумчиво глядя на уже остывший горн. — Значит, будем пробовать снова и снова. Рано или поздно, но точно получится.

После чего закинул внутрь печи новую порцию угля и приготовился к работе, которой, как всегда, предстояло много.

* * *

Время потекло быстро, как горная река, пробившая путь в скале и теперь стремительно падающая в пропасть, не в силах ни за что зацепиться.

Карта окрестных земель была составлена еще до того, как Ниэнтинда начала говоритьб, поэтому, дабы понять врага и отточить собственные умения, я начал вести охоту. На летучих упырей, оборотней, варгов, кровососов и других искаженных зверей, начавших в великом множестве бродить по Средиземью. Лук, праща, топор, дубина, копье, яды, ловушки и даже кулаки… Каждый раз я придумывал и приводил в действие всё больше методов умерщвления этих тварей, пытаясь одновременно создать и самый универсальный, и несколько самых действенных способов сражения против конкретных врагов, таких как варги и нетопыри, бывших основой армии Мелькора.

Боялся ли, что меня заметят и смогут выследить?

Ни капли. Поломав голову и прикинув расстояния, а также сравнив некоторые детали с известной мне картой континента, я понял, что долина оказалась где-то в районе Дальнего Харада, далеко на юге от Ангбанда и Утумно. Сюда забредали лишь самые слабые или неудачливые из созданий Мелькора, проигравшие борьбу за власть или изгнанные за слабость или трусость. Из-за этого сюда почти не заглядывали падшие майар и балроги, больше обретаясь на севере, в районе будущего Белерианда.

Поэтому здесь царила полная неразбериха. Все против всех. Дикие звери, монстры, насекомые, редкие плотоядные деревья (да, такие тоже встречались) — все они с радостью убивали и пожирали друг друга. Заметить среди этого пропажу всего десятка особей примерно раз в солнечный год смог бы только Намо, способный читать будущее.

В долине тоже хватало своих дел. Шитье, изготовление посуды, плотничество, выделка шкур, заготовка мяса, готовка, воспитание дочерей в конце концов. Всё это я мог бы оставить на Анариэль, зная, что та прекрасно справится, но не стал. Я ценил свою жену и не желал, дабы она уставала, а ее тонкие изящные пальцы покрывались шрамами и мозолями от постоянной работы.

Да, это отнимало немало времени и сил, но нужно понимать очевидную разницу между человеком и эльфом. Люди, чья хроа властвует над феа, вынуждены проводить во сне треть собственной жизни, постоянно и много питаться и часто отдыхать, дабы давать отдых телу и разуму. Мой народ большинства этих недостатков лишен: мы почти не спим, едим мало и редко, а наше феа гораздо быстрее заживляет раны и уберегает от всех возрастных болячек.

Из-за этого любая наша работа проходила быстрее, а результат получался гораздо лучше чем у любого человека или гнома. К тому же с каждым обожженным горшком, каждой выделанной шкурой, каждым пудом сваренного клея или выточенной доской я становился немного, но лучше, всё больше чувствуя душу материалов и создавая вещи не только практичные, но и по настоящему красивые, изящные.

Но не это главное, ведь одновременно с остальными делами я продолжал свое совершенствование в кузнечном мастерстве, всё чаще и чаще разжигая горн и закидывая внутрь куски добытой породы. Тогда, в мире полной темноты, лишенном сияния Светильников, мое время стало измеряться лишь количеством сожженного угля и слоями копоти на стенах пещеры.

Несколько раз запоров плавку и внимательно изучив получившийся чугун, я понял: в железе оказалось слишком много угля, сделавшего его хрупким и тяжелым. Значит, нужно его оттуда выжечь, подставив точно под струю воздуха из мехов, дав огню "выесть" лишнее.

Звучит легко, не правда ли? Вот только любой мастер, проведший хотя бы пару лет в кузне, сразу расскажет тебе, насколько это тяжелая и неблагодарная работа. Ведь делать всё ЭТО приходилось на глаз, считай, на ощупь: раскалить железо, достать двумя каменными палочками, посмотреть на цвет, ударить, послушать звук, а затем резко вернуть обратно. И если чугун всегда глухо звенел и раскалывался, то железо пело и текло, искренне радуя одного усталого кузнеца.

Так и шло время. Я искал баланс, пытался добавлять другие материалы, такие как глина или речной песок, даже привлек к работе дочь, дабы она следила за огнем, пока я отдавал все силы раздуванию мехов, которые многократно переделывал.

Итог — за пять сотен солнечных лет я несколько раз полностью перестроил кузнечный горн, заменив трескающуюся глину на камень, создал совершенные механические мехи, в работе с которыми очень помогал Топ (даже вспоминать не хочу, сколько сил у меня ушло на вытачивание каждой из 28 шестерней), обучил кузнечному искусству старшую дочь, у которой оказался настоящий талант — умение слушать и понимать металл, и наконец получил практически чистое железо.

Очищенное железо получилось слишком мягким и податливым, отчего пришлось заново браться за опыты: томить его в закрытых горшках с угольной пылью или посыпать ею прямо во время плавки, пользуясь глиняным черпачком. Опять на ощупь, на ощущения, на опыт, поскольку каждый кусок был уникальным, требующим особого подхода и техники. Я и Белетель учились чувствовать этот момент, видеть суть металла через мир духов и вкладывать в него частичку собственной души, делая его гораздо податливее для наших рук. Именно так, в полной темноте нашего Птичьего грота, родилась наша первая сталь.

Полноценная. Пластичная, твердая, прочная, готовая к дальнейшей работе.

Первым, что мы выковали, были инструменты: тяжелый молот мне, ручной молоток ей. Затем пришла очередь клещей, зубил для обрубки металла, бородок, гладилок и тисков, без которых работа в кузне была натуральным адом.

Да, я пытался найти медь или бронзу, дабы сделать из них столь необходимые нам металлические инструменты, но мир вокруг был слишком опасен, а мои способности рудознатца тогда оставляли желать лучшего. Приходилось мучиться и использовать голый камень, тратя впустую много сил и времени.

Но теперь всё будет иначе.

— Ну как тебе, дорогая? — спросил я, с помощью стального колуна с легкостью разрубая крупные деревянные чушки, над которыми раньше корпел по несколько часов. — Впечатляет?

— Ты, как всегда, невероятен, дорогой, — ответила Анариэль, сложив руки под грудью и глядя на меня понимающим и любящим взглядом, от которого становилось тепло на сердце. Ведь за те тысячи, если не десятки тысяч попыток она ни разу не упрекнула меня, не обвинила в бездарно потраченном времени, а наоборот — всячески поддерживала и предлагала свою помощь. Именно ее поддержка стала одной из причин, почему я в какой-то момент не сдался и не стал дожидаться прихода нолдор или пробуждения гномов, дабы у них узнать секреты обработки стали.

«Не зря в моем прошлом мире говорили, что за любым великим мужчиной стоит еще более великая женщина», — подумал я, подходя к ней и нежно целуя в лоб.

— И что дальше? — спросила она, стрельнув глазами на массивный колун в моих руках.

— Будем перестраиваться, — ответил я, мягко улыбнувшись. — Поверь мне, теперь всё будет по-другому. Если раньше нам приходилось жилы рвать ради одного стула, то сейчас это даже сил особых не потребует.

— Я тебе верю, — отзеркалила мою улыбку Анариэль, крепко прижавшись ко мне всем своим хрупким и одновременно с этим — крепким телом. Жизнь во тьме и постоянные тренировки затронули даже ее, сделав гораздо опаснее, чем она казалась на первый взгляд.

Так мы и стояли. Тихо, без движения, наслаждаясь теплом друг друга, пока по всему миру не прошла волна. Духовная, невидимая, почти заглушенная, несшая в себе эхо той музыки, которую мы с женой так любили — Йаванны и Ниэнны.

— Ты чувствуешь это? — спросила шокированная Анариэль, глядя на меня круглыми, полными радости и трепета глазами.

— Да. Чувствую, — кивнул я, глядя на нее, а затем повернул голову на Запад. Туда, где за темными просторами Средиземья, бушующим полотном Великого моря и высочайшими горами Пелори в этот момент расцвели они.

Новые светочи. Новые светильники, способные освятить и исцелить всю остальную Арду.

В тот миг на далеком Амане расцвели они: величественный и холодный Телперион, а за ним — теплый и сияющий Лаурелин.

— Наконец-то… Время пришло, — прошептал я, глядя за горизонт, где сверкали отсветы рождения Двух Древ Валинора.

Тот день стал отсчетом новой эры. Эры, вошедшей в анналы мира как Эпоха Древ.