После тебя остается сон (гет)

Рон не написал ни вечером, ни ночью.

Это оказалось хуже, чем если бы написал сразу.

Гермиона поняла это дома, когда в третий раз посмотрела на камин и в третий раз увидела только темный проем, в котором дрожал свет лампы. Она не ждала объяснений, сцены или даже упрека. Но молчание в исполнении Рона почти всегда означало одно из двух: либо он уже перегорел, либо дошел до той точки, где сначала должен пережить все один, иначе потом из него выйдет только грубость. Хуже всего было то, что она не знала, какой из этих двух вариантов сейчас перед ней.

Она сняла пальто, прошла на кухню и только там поняла, что все еще держит в руке архивный пергамент, который собиралась перечитать дома. Бумага успела согреться от ладони. Гермиона положила ее на стол, открыла шкаф и несколько секунд просто смотрела внутрь, прежде чем достать первый попавшийся стакан. Налила воду — и не выпила.

В квартире было слишком тихо.

После лестницы тишина перестала быть нейтральной. Теперь она ощущалась не пустотой, а паузой между двумя событиями. Рон увидел их. Драко ничего не сказал. Она сама выбрала самую жалкую из возможных фраз. Все это уже произошло — и все же настоящее как будто еще не началось, только подбиралось ближе, ожидая, кто из них первым даст увиденному название.

Гермиона села к столу и развернула архивный лист. Старый школьный журнал пах сухой бумагой, пылью и чем-то еле уловимо затхлым. Почерк дежурного по библиотечному уровню был торопливым, рваным. Отметки времени расходились на несколько минут. Одна из фамилий была вписана слишком густо, будто имя переписывали поверх другого, уже стертого. Гермиона провела ногтем вдоль строки, не касаясь чернил, — и сразу увидела Рона на лестнице.

Не ревнивого. Не злого. Уставшего.

Именно это не давало покоя. Со злостью можно было бы работать: у нее есть направление, она требует ответа, после нее хотя бы понятно, где стоишь. Усталость в близком человеке хуже. Она почти всегда означает одно: он больше не верит, что до тебя можно дотянуться.

Гермиона закрыла журнал.

В этот момент внутренний камин вспыхнул зеленым. Она вскинула голову слишком быстро — и уже в следующую секунду из огня вылетела короткая записка.

Почерк был не Рона.

Джинни.

Гарри сказал, что видел тебя сегодня. Я не спрашиваю, что происходит. Но если тебе нужно место, где можно просто сидеть и молчать, у меня есть кухня, вино и Тедди, который уснет к десяти. Напиши, если захочешь.

Гермиона перечитала записку один раз. Потом еще раз. Сложила и положила рядом со стаканом.

Никуда она не пойдет.

И дело было даже не в усталости. Сейчас любая кухня, любое вино, любой нормальный человеческий дом были бы опаснее архива и снов. В обычной жизни от нее ждали не точности, не структуры, не закрытых контуров. Присутствия. А именно этого она сейчас дать не могла.

Она уже собиралась вернуться к журналу, когда взгляд сам собой упал на пустое место справа от бумаги. Там вполне мог бы лежать его флакон.

Мысль пришла так спокойно, что Гермиона не сразу успела разозлиться. Не потому, что ей был нужен этот флакон. Не потому, что он помогал. А потому, что сознание уже само начинало раскладывать вещи по новой логике: это — в папку, это — в ящик, это — не забыть, это — если начнется сдвиг, а это — он оставил у нее на столе.

Никакой романтики.

Хуже.

Привычка.

Она резко встала, пошла в спальню и достала из сумки стеклянную пробирку, которую машинально забрала из кабинета перед уходом. Несколько секунд держала ее в пальцах, потом положила на прикроватную тумбу. Не в ящик. Не подальше. Просто на тумбу.

— Замечательно, — сказала Гермиона в пустую комнату.

Голос прозвучал глухо.

Она вернулась на кухню, снова открыла журнал и заставила себя прочесть три строки подряд. На четвертой поймала себя на том, что смотрит не в текст, а в темное стекло окна, где отражается ее собственная кухня: лампа, стол, стакан, сложенная записка Джинни — и пустое место, которое перестало быть пустым просто потому, что она его заметила.

Гермиона закрыла глаза на секунду. Потом открыла их и взяла перо.

На полях рядом с расходящимися отметками времени она быстро написала: проверить, что было стерто. Почерк вышел жестче обычного. Хорошо. Хотя бы рука еще знала, что делать.

Но и это не помогло. Рон все равно стоял за плечом — не буквально, хуже. Как след от сцены, которая уже случилась и еще не договорена. Ей не нужно было воображение, чтобы понять, как это выглядело со стороны: узкий темный пролет, она и Драко слишком близко друг к другу, карточка между руками, пауза, которую нельзя объяснить постороннему так, чтобы она не стала звучать еще подозрительнее.

Ее бесило не то, что Рон мог подумать о них неправильно. Ее бесило то, что правильное объяснение было бы не легче. Потому что между нами ничего нет уже давно перестало быть чистой правдой, а все остальное нельзя было произносить вне закрытого контура даже мысленно без риска развалить его окончательно.

Она отложила перо и снова посмотрела на камин.

Он молчал.

Это уже начинало походить на наказание.

Драко в этот вечер домой не спешил.

После лестницы он вернулся в аврорат, отдал Кингсли сухое уточнение по школьной линии, не включая туда Рона, и еще почти час просидел над выемкой листа, не продвинувшись ни на шаг. Потом Марисса без стука вошла в кабинет, посмотрела на его лицо и даже не стала спрашивать про Хакни.

— Кто? — сказала она.

Он поднял голову.

— Что?

— Кто тебя так выбесил за последний час.

Драко откинулся на спинку кресла.

— С чего ты взяла, что это человек?

— Потому что на магию ты обычно злишься тише.

Он почти ответил. Потом передумал и только потер переносицу двумя пальцами.

Марисса постояла у двери, дождалась, пока он не заговорит, и сама прошла глубже в кабинет.

— Так кто?

— Уизли.

Она кивнула так, будто это многое объясняло.

— Где?

— На лестнице.

— Удобно.

— Нет.

— Я знаю.

Марисса села на край соседнего стола, не спрашивая разрешения.

— И?

— И ничего.

— Ты выглядишь так, будто там было вовсе не ничего.

Драко смотрел в бумаги. На верхнем листе стояло имя Теодора Нотта. Ниже — помета о попечительском вмешательстве. Еще ниже — его собственная запись, сделанная уже после разговора с Гермионой: голос взрослого мужчины — пока не фиксировать.

— Он увидел нас, — сказал Драко.

— А.

Марисса помолчала.

— И это проблема.

— Да.

— Для работы или для тебя?

Он поднял голову медленно.

— Ты сегодня решила умереть?

— Нет. Сегодня я решила, что если ты и дальше будешь отвечать на прямые вопросы половиной правды, пользы от тебя будет меньше, чем от младших.

Этого хватило, чтобы он действительно замолчал. Потому что она снова была права в том месте, где проще всего было бы объявить ее просто навязчивой.

— Это осложняет работу, — сказал он наконец.

— Ложь.

— Вейл.

— Я сказала, что сегодня не в настроении помогать тебе хранить достоинство там, где у тебя уже обычная человеческая проблема.

В кабинете стало тихо. Не враждебно. Хуже — слишком прямо.

— Это осложняет работу, — повторил Драко.

— И?

— И этого уже достаточно.

Марисса смотрела на него еще несколько секунд. Потом встала.

— Нет, Малфой. Это не достаточно. Просто это та часть ответа, которую ты пока готов терпеть сам.

Он ничего не сказал.

Она подошла к двери и остановилась, не оборачиваясь.

— Завтра ты нормально ешь, нормально спишь хотя бы несколько часов и не устраиваешь из школьного коридора новую форму саморазрушения.

— Твои указания поражают теплотой.

— У меня плохой характер, а не плохое зрение.

Она ушла.

Драко остался один — и впервые за весь день позволил себе назвать вещь по имени хотя бы внутри. Его бесил не Рон сам по себе. Его бесило то, что Рон увидел сцену, которой не было: никакой близости на лестнице, никакой тайной договоренности в том виде, который удобно считывать со стороны. Просто он и Гермиона стояли в плохом свете, в плохом месте, между плохой правдой и еще худшим молчанием. Но этого оказалось достаточно, чтобы все выглядело так, будто он уже находится внутри ее жизни способом, на который не имеет права.

И, может быть, именно это раздражало сильнее всего.

Потому что он уже и сам не мог до конца притвориться, что не находится.

Драко закрыл папку по Нотту и встал. В окне кабинета отражался человек, который выглядел хуже, чем утром. Не драматично. Просто так, как выглядят люди, слишком долго пытавшиеся остаться исключительно профессиональными в ситуации, где профессионализм уже не выдерживает геометрию происходящего.

Дом встретил его тем же, чем встречал всегда, — тишиной и отсутствием требований. Он снял мантию, положил палочку на стол и почти сразу подошел к книжному шкафу, где за рядом справочников стояла старая, полузабытая коробка. Достал ее без особой мысли и только когда крышка открылась, понял зачем.

Внутри лежали школьные вещи, которые он так и не выбросил и так и не оставил на виду: значок факультета, сломанное перо, записка с расписанием тренировок, несколько расплывшихся от времени пергаментов и фотографии, давно потерявшие всякий смысл, кроме одного — их не смогла выкинуть рука.

Сверху лежал снимок четвертого курса.

Не постановочный. Кто-то снял коридор на ходу, смазанно, так что половину лиц было почти не разобрать. Гойл. Блейз. Нотт у стены. Еще двое слизеринцев дальше, в полутени. Фон — камень, факел, арка.

Библиотечный уровень.

Драко уставился на фотографию. Нотт стоял чуть в стороне от остальных и не смотрел в объектив. В руке у него был свернутый пергамент.

— Черт, — сказал Драко вслух.

Снимок не был доказательством. Не подтверждал дату. Не закрывал ничего окончательно. Но совпадал слишком плотно со сном, со строками в журнале, с лестницей, с тем, как аномалия уже начала прокладывать маршрут в прошлое, чтобы оставить это до утра.

Он взял перо. Потом не взял.

Патронус ночью второй раз подряд — уже не случайность. Почти привычка. И все же, если он промолчит до утра, это будет именно тем, за что сам же ее мысленно проклянет.

Он все еще стоял над столом, решая, когда камин вспыхнул зеленым.

Не вызов. Не Патронус.

Короткая записка.

Она вылетела из огня, упала на ковер у его ног и осталась лежать там слишком обыкновенно для того, что он уже успел о ней подумать.

Почерк Гермионы.

Драко поднял лист и развернул.

Джинни писала. Рон — нет. Это хуже. Если что-то найдешь сегодня по Нотту, не жди до утра.

Он перечитал записку еще раз. Потом перевел взгляд на фотографию. На секунду ему стало почти смешно — не от веселья, от точности. Они оба уже дошли до той стадии, где молчание друг друга начинает восприниматься как часть общей угрозы.

Драко сел к столу, придвинул фотографию ближе и написал ответ: Есть снимок. Коридор, Нотт, пергамент. Приходи.

Поставил точку.

Посмотрел на нее.

Зачеркнул.

Потом отправил записку в камин.

И только когда зеленый огонь поглотил бумагу, понял, что впервые за весь день перестал злиться на сам факт происходящего.

Осталось только другое.

Что она придет.

И что после этого у них уже не будет ни одной честной причины делать вид, будто эта ночь — просто продолжение работы.