Формула возвращения (гет)

Тарас вышел из Регистрационного бюро, плотно притворив за собой дверь, и на секунду замер в полутьме коридора, прислушиваясь к тому, как внутри пульсирует боль. Она начиналась где-то в затылке, расползалась к вискам, сжимала голову, словно невидимым обручем. Недосып, тряска, проклятая ноябрьская сырость, а главное — присутствие Анастасии.

Он не сразу пошёл к себе. Спустился по чёрной лестнице во двор, вдохнул влажный холодный воздух. Достал папиросу, прикурил, глубоко затянулся. Дым обжёг горло, но не принёс облегчения. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел, как морось оседает на брусчатке, как расплываются в лужах жёлтые пятна фонарей.

Мысли были тяжёлые, вязкие, как эта ноябрьская грязь под ногами.

Он знал, что виноват. Знал с самого начала, ещё там, на скамейке у министерства, когда вместо того, чтобы сказать ей правду, начал городить какую-то чушь про разные дороги и неподходящую жизнь. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, и каждый раз сердце сжималось от стыда и тоски. И всё же, где-то глубоко, под этим стыдом, под пониманием своей вины, жила обида. Та самая, которую он не позволял себе вытаскивать на свет, но которая никуда не девалась.

За два года — ни одного знака.

Он первые месяцы в Архангельске ещё ждал. Приходил домой, смотрел на стол — нет ли письма? Надеялся, что хоть через Ухова, хоть через кого-нибудь до него долетит весточка. Пусть не прощение — просто намёк, что он ей нужен. Что её любовь сильнее обиды.

Но весточки не было.

Он сам себе говорил: «Ты её бросил. Ты решил за неё. С какой стати она будет тебе писать?» Умом всё понимал. А сердце — сердце отказывалось принимать эту логику. Потому что он знал Анастасию Андреевну Ардашникову. Знал, как она умеет добиваться своего. Если ей что-то было нужно, она доставала это из-под земли, из горла вырывала, не отступала ни перед чем. Да, Виноградов сказал: хлопотала. Но как за следователя. Не как за жениха… пусть и бывшего… А после не сделала больше ни одного шага. Значит, не так уж она его и любила. Она отреклась от него так же, как он от неё.

И теперь у неё есть другой. Кольцо на пальце. Новая успешная жизнь, в которой ему, Тарасу, места нет.

Тогда почему же столько ненависти?

Тарас сделал ещё одну затяжку и медленно выпустил дым, глядя в пустоту. Почему она смотрит на него так, будто он лично устроил все пожары на свете? Почему каждое её слово — как удар? Ведь если не нужен, если отреклась, — откуда это? Неужели только из-за того, что он когда-то посмел решить за неё? Гордыня? Месть? Или?.. Нет. Никаких «или».

Боль уже не просто пульсировала — она раскалывала череп изнутри. Тарас затоптал окурок и, достав из кармана коробочку с порошком, который всегда носил с собой после ранения, высыпал на язык щепотку, запил глотком воды из фляжки, которую тоже таскал с собой. Морщась, проглотил. Потом выкурил ещё одну папиросу — просто чтобы занять руки и дать себе время.

Постепенно боль отступила, стала глуше, терпимее. Он выпрямился, встряхнул плечами и заставил себя идти в кабинет.

Там было тепло и тихо. Иван сидел за своим столом, перебирая какие-то бумаги, и поднял голову при звуке шагов.

— Тарас Петрович, вы бледны. Всё ли в порядке?

— Всё в порядке, — отрезал Тарас, вешая шинель. — Голова разболелась. Уже отпустило.

Он сел за стол, ослабил воротник. Подвинул к себе чистый лист, макнул перо. Надо было писать рапорт о поездке, но мысли разбегались.

Сосредоточился, вывел первые строки — «Сего числа, в восемь часов утра, по поручению его превосходительства…»

Писал медленно, старательно. Но мысли то и дело соскальзывали в сторону. «По прибытии на место происшествия…» — и вдруг перед глазами не лист бумаги, а её лицо. «Были обнаружены…» — и уже не скрип пера, а её голос, ядовитый, злой: «Шансы нужно заслужить, Тарас Петрович». «Произведён отбор образцов…» — и снова её спина, когда она уходила от него, не обернувшись.

Положил перо, потёр лоб. Нет, так не пойдёт. Соберись.

Он просидел над рапортом больше часа. Писал о том, что склад сгорел полностью, что пожар начался ночью, около двух-трёх часов, что обнаружены следы некоего вещества, отобранного на анализ. Упомянул коробочку — «предмет неустановленного назначения, с признаками воздействия высоких температур». Писал, зачёркивал, переписывал. Рядом с черновиком росла стопка других бумаг: сводки о похожих пожарах, которые Иван приготовил по его запросу, донесения из участков, газетные вырезки. Мышецкий тихо работал за своим столом, не мешал, лишь изредка бросал короткие взгляды на начальника.

Покончив с рапортом, Тарас перешёл к чтению старых дел. Он отыскивал в них похожие случаи — поджоги складов, странные возгорания с высокой температурой, необычные запахи. Всё, что могло бы пролить свет на сегодняшнюю находку. Делал пометки: свидетели, которые давали путаные показания, сторожа, замеченные в небрежности, фирмы, которые выигрывали от пожаров. Постепенно перед ним вырисовывалась картина — ещё не ясная, но уже не бессвязная.

В какой-то момент он поднял голову и понял, что за окном уже смеркается. Несколько часов прошло. Голова снова давала о себе знать, но уже не так остро. Он потянулся, размял затёкшую шею, покосился на часы. Почти четыре. Анастасия, наверное, уже закончила экспертизу.

По идее, он обязан был пойти вниз лично, забрать документ, выслушать выводы эксперта. Это была его прямая обязанность. Но при одной мысли о том, чтобы снова войти в эту лабораторию, увидеть её поджатые губы, почувствовать на себе её ненавидящий взгляд, — у него внутри всё сжималось. Он не мог. Просто не мог.

Тарас окликнул помощника:

— Иван Александрович! Будьте добры, сходите в Регистрационное бюро. Заберите у госпожи Ардашниковой заключение по изъятой коробочке.

Мышецкий, уже собиравшийся уходить в канцелярию за ежедневной порцией новостей, удивлённо посмотрел на него:

— А вы сами, Тарас Петрович? Обычно же вы сами…

— Идите, Иван Александрович. Мне нужно дописать рапорт.

Мышецкий, кажется, понял больше, чем ему сказали, потому спорить не стал. Кивнул и вышел.

Тарас остался один. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза, прислушался к шуму дождя за окном. Он знал, что поступает малодушно, что прячется от неё, но по-другому не мог. Он не хотел злить её. Не хотел злиться сам. По крайней мере, не сегодня.

* * *

Анастасия в это время работала быстро и сосредоточенно. Она позволила себе уйти с головой в дело, и это было спасением. Коробочка лежала перед ней на столе — оплавленная, грязная, с прикипевшей крышкой. Вильгельм Карлович помог с реактивами, спросил, не нужно ли чего, и, получив короткий отказ, тихо вышел. Дальше она действовала одна: сначала осторожно поддела край шпателем, потом нагрела, потом, наконец, вскрыла. Под лупой — тёмный, спёкшийся осадок. Взяла пробы, смешала с реактивами, записала наблюдения.

Через пару часов у неё была полная картина.

Сера. Фосфор. Желатин. Сахарная пудра.

Она откинулась на стуле, глядя на свои записи. Пудра. Именно она дала тот сладковатый запах, который учуял Смолокуров. Желатин при нагревании плавится, а когда он выгорает, фосфор вступает в контакт с серой и сахаром — и начинается реакция. В замкнутой жестяной коробочке всё это тлело, разогревалось, а потом взрывалось чудовищным пламенем.

«Устройство замедленного действия. Время задержки воспламенения — от одного до трёх часов».

Она аккуратно переписала заключение начисто. Подписала. Взглянула на часы. Было уже два пополудни, и она ждала, что Тарас придёт за отчётом. Как раньше, когда он сам приходил к Карпенко — в те времена, когда они разговаривали без ненависти. Она сама не знала, зачем ждёт. Чтобы снова ужалить его? Попытаться вывести из себя, чтоб не стоял с таким спокойным, равнодушным лицом? Или просто чтобы он пришёл?

Она сидела, делая вид, что занята, а сама то и дело бросала взгляд на дверь. В голове уже вертелись слова — злые, отточенные. «Что, сами решились зайти?» Или: «Наконец-то. Я уж думала, вы забыли, куда идти». Или что-то ещё, что причинило бы ему боль.

В коридоре послышались шаги.

Она поправила папку на столе, одёрнула фартук. Внутри было неспокойно. Сердце билось часто, но лицо оставалось холодным и спокойным, как всегда, когда она не хотела выдавать себя.

Мимо.

Она поймала себя на том, что уже дважды переставила одни и те же пробирки с места на место. Встала, подошла к окну, постояла, глядя во двор. Вернулась. Но Смолокуров всё не шёл, и Анастасия, успокоившись, занялась другими делами. Наконец, спустя пару часов, вновь чьи-то шаги. Она подняла голову.

Не его.

Дверь открылась. Вошёл молодой человек, — он приходил уже несколько раз прежде, — Иван Александрович, кажется. Светловолосый, аккуратный, с чуть виноватой улыбкой.

— Добрый вечер, Анастасия Андреевна. Я от Тараса Петровича. Он просил передать, что ему нужен отчёт.

Анастасия на мгновение замерла. Посмотрела мимо него, на дверь, словно там, за его плечом, мог появиться кто-то ещё.

— Вы теперь его помощник?

Тот согласно кивнул.

Она медленно раскрыла папку, проверила, что заключение на месте, закрыла, протянула ему.

— Вот. Возьмите. Я постаралась написать максимально доступно даже для… неспециалиста.

— Благодарю вас, — Мышецкий слегка поклонился.

Он взял папку, и она заметила, что он избегает смотреть ей в глаза. Словно чувствовал неловкость.

— А что же сам господин Смолокуров не почтил нас визитом? Я бы могла сразу ему объяснить, если вдруг что-то всё же окажется непонятным, — спросила она ровно, без выражения.

Мышецкий замялся.

— Тарас Петрович… он очень занят. Пишет рапорт.

— Ах, рапорт… — протянула она. — Ну, разумеется. Рапорт — дело святое.

Она медленно скрестила руки на груди и выжидающе на него посмотрела, давая понять, что разговор окончен. Мышецкий ещё раз поклонился и вышел.

Анастасия осталась стоять у стола, глядя на дверь. В груди поднималась глухая, тяжёлая волна — не то гнев, не то обида, не то разочарование. Он не пришёл. Прислал помощника. Как будто она — просто канцеляристка, у которой можно забрать бумажку.

Она подошла к шкафу с реактивами, открыла дверцу, закрыла. Потом вернулась к столу, убрала пробирки в штатив. Пальцы дрожали. От злости. Или от чего-то другого.

Анастасия заставила себя сесть и заняться записями. Но буквы расплывались перед глазами, и она то и дело ловила себя на том, что смотрит в окно, а не в тетрадь. Сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Он не пришёл. Он не пришёл».

И тут же одёрнула себя: «А чего ты ждала? Он давно уже не приходит. Он давно уже не твой. И не смей называть его Тарасом. Он — Смолокуров. Тарас Петрович. Чужой человек».

Но голос в голове звучал неубедительно.

Она резко выдохнула и вернулась к работе.

* * *

Мышецкий вернулся в кабинет минут через пятнадцать. Положил папку на стол перед Тарасом.

— Вот, Тарас Петрович. Госпожа Ардашникова передала.

— Спасибо, Иван Александрович.

— Кажется, она была немного удивлена тем, что вы сами не пришли.

— Ничего, переживёт, — неожиданно для самого себя буркнул Смолокуров.

* * *

Иван сел на своё место. На душе было муторно. Он, конечно, понимал, что лезет не в своё дело. Но не заметить этого было нельзя.

Он впервые видел Анастасию Андреевну такой. До этого они сталкивались раза три, не больше, и всегда — по делу. Она держалась ровно, вежливо, говорила коротко и по существу. Сегодня же в её голосе звучало что-то другое. Нет, она не сорвалась, не нагрубила. Но тон был странным. И этот её взгляд ему за спину...

А Смолокуров? «Ничего, переживёт». Его весёлый, живой, шумный начальник бросил это равнодушно, как о пустом месте. И голос — усталый, глухой, словно ему действительно всё равно.

Иван сидел, делая вид, что разбирает бумаги, а сам искоса поглядывал на Тараса Петровича. Тот раскрыл папку и ушёл в неё с головой. Но прежде чем начать читать, на секунду замер, глядя на подпись внизу листа. И провёл по ней пальцем — медленно, едва касаясь. Иван заметил это и поспешно отвёл глаза. Ему показалось, что он увидел то, чего видеть был не должен.

За две с лишним недели он успел привыкнуть к Смолокурову. Тот был не похож на других чиновников: не важничал, не строил из себя начальство, мог сам налить чаю и заговорить о деле так, что через пять минут казалось, будто они сто лет знакомы. Рассказывал про Архангельск — про порт, контрабандистов, про то, как однажды пьяного матроса снимали с мачты. Смеялся сам, смешил других, да так, что живот сводило. С ним было легко. И с ним Иван впервые перестал чувствовать себя мебелью.

А теперь он сидел — с серым лицом и сжатыми челюстями. Прежний Тарас Петрович куда-то делся. Осталась одна оболочка. Та же фигура, тот же мундир, а внутри — кто-то чужой, уставший и злой.

Его так и подмывало спросить: «Да что у вас с ней, Тарас Петрович?» Хотелось влезть, может, пошутить, разрядить всё это. Но что-то останавливало. Не страх — Смолокурова он не боялся. Скорее чувство, что он стоит перед закрытой дверью, за которой говорят на языке, которому его не учили.

Он опустил глаза к бумагам, но не читал. Любопытство грызло изнутри.

Иван не знал, что между ними было. Знал только, что было. И что теперь оба ведут себя так, будто ничего нет. Она — ледяная, он — занятой. И между ними — он, Мышецкий, с папкой, как дурак.

Ему было неприятно. Не потому, что его послали с поручением, а потому, что он оказался между ними. При этом оба делали вид, будто ничего особенного не происходит. А ему что теперь делать? Тоже притворяться, будто ничего не заметил? Или спросить?

Проклятое вечное любопытство подталкивало его под локоть. Он снова взглянул на Смолокурова, уже открыл рот, чтобы задать вопрос — не в лоб, а так, издалека, — но наткнулся на его сосредоточенное, отрешённое лицо. И снова не решился.

Он вздохнул, разложил перед собой бумаги и решил: в следующий раз, если Тарас Петрович снова попросит сходить к госпоже Ардашниковой, он, пожалуй, сошлётся на срочные дела. Пусть сами разбираются.

* * *

Тарас ничего этого не замечал. Взял папку, раскрыл, пробежал глазами заключение. Читал внимательно, вникая в каждую строчку. Сера. Фосфор. Желатин. Остатки сахарного песка. Вот оно что. Он ожидал чего-то иного — какого-нибудь масла, воска, парафина. А тут сахар. Впрочем, это не важно. Главное — вывод: «Замедленное возгорание».

Он откинулся на спинку стула, задумчиво постучал пальцами по столу.

— Значит, поджигатель закладывает устройство заранее, — проговорил он вслух, — и уходит. Склад запирают в полночь. Потом эта штука сама разогревается — и часа через два-три пожар. Всё сходится.

Мышецкий, сидевший за своим столом, поднял голову:

— Выходит, нам нужен тот, кто имел доступ на склад за несколько часов до пожара?

— Именно, незадолго до полуночи. — Тарас потёр подбородок. — Надо снова ехать на место.

Он повернулся к Ивану.

— Иван Александрович, завтра поедете со мной на Гутуевский.

Тот вздрогнул.

— Вы это… мне?

— Тебе. Не с собой же мне ехать. Будешь при мне для протокола. И вообще присмотришься, как это делается. Не век же тебе бумаги перебирать. Осмотрим всё сами, поговорим с людьми. Теперь мы хотя бы примерно знаем, когда была заложена эта дрянь.

Тарас взял чистый лист и начал быстро записывать:

«Завтра. Гутуевский остров.

1. Внешний осмотр. Периметр. Пути подхода к складу.

2. Допрос сторожей. Список всех, кто появлялся на территории за сутки до пожара. Кто заходил на склад вечером.

3. Узнать, кто отвечал за запирание склада. Кто проверял помещения.

4. Не замечали ли чего странного в последние дни? был ли кто-то, кто интересовался складом, выспрашивал про товар, про охрану, про время?

5. Снять показания о запахах, звуках, необычных предметах.»

Он писал, и мысли его наконец-то обрели чёткость. Дело, работа, расследование — вот что спасало его от мыслей о ней. Вот что позволяло дышать.

Дописав, он отложил перо, перечитал записи. Завтра он поедет с Иваном. Без неё. Незачем тащить её снова на этот склад, в эту грязь. Они справятся сами. А она пусть остаётся в своей лаборатории, со своими пробирками. И своей злостью.

* * *

— Тарас Петрович, вы бы шли домой, отдохнули бы, — подал голос Мышецкий. — На вас лица нет.

— Отдохну, Иван Александрович.

Но и после того, как Мышецкий ушёл, Тарас ещё некоторое время сидел, глядя на непогоду за стеклом и на папку с её отчётом. И думал. О пожаре. О рапорте. И о ней. О ней — потому что не думать не мог.

Потом поднялся, подошёл к окну. Двор Департамента был пуст. Только ворона сидела на карнизе, нахохлившись под нескончаемым дождём. Завтра снова надо ехать на этот проклятый склад…

— Ничего, — тихо сказал он сам себе. — Как-нибудь. Переживу.