Лёд в голове (джен)

Глава двадцатая. Двадцать сигнатур

1. Усы

Утро началось с того, что Борисыч поджёг себе усы.

Это произошло в мастерской, в девять двадцать, при семи свидетелях, и было слышно во всех восьми залах, потому что Борисыч, поджёгши усы, не растерялся, а сразу перешёл к формулировкам.

— Да чтоб тебя!.. — сказал он и дальше говорил секунд десять без повторов.

— Записываю, — сообщил Скайдайн через динамик.

— Не записывай!

— Уже, — сказал Скайдайн. — Малявка, у тебя в словаре двенадцать единиц, у него теперь двадцать одна. Он лидирует.

Лина прибежала на запах.

Запах был очень характерный — палёного волоса, — и она узнала его раньше, чем свернула в мастерскую, потому что этот запах был у неё в памяти с шести лет: в «Крайо-Джен» так пахло, когда техники прижигали контакты.

Борисыч стоял над столом и хлопал себя ладонями по лицу.

Паяльная станция мирно грелась рядом. Рядом же лежала жестянка с канифолью, открытая.

— Что случилось? — спросила Лина.

— Ничего!

— У вас усы горят.

— Уже не горят, — сказал Борисыч с достоинством. — Уже потушены.

Усы были потушены неравномерно.

Слева они остались как были — седые, жёсткие, торчащие в стороны, как метёлка, которой сметают пыль с приборов.

Справа их было меньше примерно на треть, и край стал бурый и завитой.

— Вы наклонились над станцией, — сказала Лина.

— Я не наклонялся!

— Вы наклонились, потому что у вас «Сокол-два» двоит и вы приближаете лицо, когда паяете мелкое.

Борисыч открыл рот.

— И, — добавила Лина, — вы третий день паяете руку.

Он закрыл рот.

Потом сел на табурет.

Протез лежал на столе под белой салфеткой — тот самый, детский, типоразмера «подросток-малый», с почти не дрожащими пальцами.

— Ага, — сказал Борисыч.

— Что «ага»?

— Ничего, — сказал он. — Подловила.

— Ты сам себя убьёшь, — заметила Молли из угла, где она чистила разобранный пистолет.

— Я не убью, я подпалю.

— Борода — это горючий материал, — сказала Молли. — Все знают.

— Это не борода, — сказал Борисыч, поднимая палец. — Это усы. Борода — это когда снизу. А это — гордость.

— Теперь это гордость на две трети, — сказал Скайдайн.

— Молчи, покойник!

— Молчу, — сказал Скайдайн. — Но с уважением.

2. Чай

Лина взяла кружку и налила себе чая.

Чай был вчерашний, из большого эмалированного чайника, который Нюх ставил на плитку раз в день и потом никто не грел заново.

Он был холодный, чёрный и очень крепкий.

Лина отхлебнула, поморщилась и всё равно допила.

— Тебе не нравится, — сказал Скайдайн.

«Не нравится».

— Тогда зачем пьёшь?

«Потому что он есть».

— Малявка, это очень плохой принцип.

«Это очень хороший принцип, — сказала Лина. — Я семь месяцев жила по нему и не умерла».

Она села на лавку и стала смотреть, как Рита раскладывает свой закуток.

Рита третий день его обустраивала.

Она приволокла откуда-то стеллаж, отмыла его содой, застелила бумагой и раскладывала на нём то немногое, что у них было: пакеты со стерильным, шовный материал, датчики, биорегенератор, криоконтейнер с двумя оставшимися матрицами.

Раскладывала она с наслаждением, по системе, и раз в пять минут что-нибудь переставляла.

— Ты этим наслаждаешься, — сказала Лина.

— Я этим живу, — сказала Рита. — Слушай, Лёд. Тебе кто-нибудь говорил, что человеку нужно место, где всё стоит там, где он положил?

— Нет.

— Ну вот, — сказала Рита. — Теперь знаешь.

3. Очередь

В десять сорок пришёл Вадим.

Он не вошёл — влетел, и это было первое, что Лине не понравилось.

— Там, — сказал он.

— Что «там»?

— Там очередь.

Лина поднялась наверх.

Точнее — до половины: она дошла до технического помещения, откуда через щель в фанере на окошке было видно двор.

И посмотрела.

Во дворе стояли люди.

Не толпа — именно очередь: неровная, вдоль стены дома, вдоль торца, с загибом за угол.

Лина начала считать и сбилась на двенадцатом, потому что за углом было не видно.

Потом посчитала заново, дождавшись, когда очередь шевельнётся.

Девятнадцать.

— Ты обещала четверым, — сказала Молли за спиной.

— Я обещала четверым.

— Их девятнадцать.

— Я вижу.

— Лёд.

— Я вижу, что их девятнадцать! — сказала Лина.

Она стояла у щели в фанере и смотрела.

Скорпион был там.

Он стоял первым, у самой двери, и делал вид, что стоит просто так, и по его лицу было видно, что он привёл этих восемнадцать и что ему за это уже досталось.

За ним — рыжий и тяжёлый.

Пятнадцатилетний.

Девушка без чипа.

А дальше — незнакомые.

«Скайдайн».

— Тут.

«Ты говорил: через неделю двадцать».

— Я говорил через неделю, — сказал Скайдайн. — Прошло восемнадцать часов.

«Ты ошибся».

— Я ошибся в лучшую для себя сторону, — сказал Скайдайн. — Малявка, я хочу, чтобы ты это заметила и запомнила: я предсказал направление и промахнулся в скорости в девять раз. Так бывает всегда. Люди всегда быстрее прогноза.

4. Что делать

Спорили двадцать минут, стоя в техническом помещении.

— Не выходить, — сказала Молли.

— Почему?

— Потому что девятнадцать человек у двери — это то, что видно с любой крыши и с любого дрона. Это не «девочка чинит соседям чипы». Это «в этом подвале что-то происходит».

— Они уже стоят, — сказала Лина. — Если я не выйду, они постоят и уйдут, и завтра придут снова, и их будет тридцать.

— Значит, надо, чтобы не приходили.

— Как?

— Никак, — сказала Молли. — Ты вчера сказала «приходи и приводи остальных». Это уже произошло.

Нюх слушал это, привалившись к косяку.

Индикатор на переносице мигал зелёным.

— Можно я скажу? — спросил он.

— Скажи.

— Вы обсуждаете не то, — сказал Нюх.

— А что надо?

— Не «выходить или нет», — сказал Нюх. — А «как это будет выглядеть».

Он вышел в середину помещения.

— Смотрите, — сказал он. — Девятнадцать подростков стоят у подвала — это плохо. Это выглядит как сходка.

— И?

— А девятнадцать подростков стоят в очереди — это хорошо, — сказал Нюх. — Это выглядит как очередь. У нас в стране, если люди стоят в очереди, никто не спрашивает зачем. Спрашивают только «кто последний».

Молли посмотрела на него.

— Продолжай.

— Нужен повод, — сказал Нюх. — Видимая причина, ради которой люди стоят.

— Какая?

Нюх подумал.

— У меня в оранжерее двести кустов салата, — сказал он. — И девяносто шпината. Я его всё равно раздаю соседям, потому что съесть не могу.

Лина медленно подняла голову.

— Вы предлагаете...

— Я предлагаю поставить у двери ящик и раздавать салат, — сказал Нюх. — Бесплатно. Всем подряд. Тогда это будет не «очередь к хакеру», а «Нюх опять раздаёт зелень».

— И это сработает?

— Это работает шестой год, — сказал Нюх. — Меня в этом дворе так и зовут: салатный.

5. Салат

Ящик вынесли через десять минут.

Нюх выставил его прямо у двери, набил салатом и шпинатом и накрыл влажной тряпкой, «чтобы не вял».

И вышел сам.

Он вышел на три ступеньки, посмотрел на очередь и сказал:

— Так. Кто за салатом — берите. Кто не за салатом — тоже берите, но потом объясните, зачем стоите.

Очередь зашевелилась.

Салат разобрали за четыре минуты.

Стоять после этого стало гораздо приличнее: у каждого в руках был пучок зелени, и вся конструкция немедленно перестала выглядеть как сходка и стала выглядеть как очередь, что, как справедливо заметил Нюх, вопросов не вызывает.

Лина вышла на ступеньки.

Девятнадцать человек посмотрели на неё.

Она стояла — маленькая, в корсете под растянутым свитером, с торчащими волосами, — и держала в руке кружку с холодным чаем, потому что забыла её поставить.

— Здрасьте, — сказала она.

Никто не ответил.

— Так, — сказала Лина. — Слушайте.

Она поставила кружку на перила.

— Я умею делать три вещи. Первая: посмотреть, в каком состоянии ваш чип. Вторая: сказать вам, что у него не так. Третья: убавить разгон, если он у вас есть.

Она подождала.

— Я не умею: лечить, ставить новые чипы, доставать дешёвые чипы и делать так, чтобы ваш старый работал вечно.

Кто-то в середине очереди хмыкнул.

— Правда, — сказала Лина. — Я в первую очередь скажу это тем, кто пришёл за третьим.

— А сколько стоит? — спросил кто-то из-за угла.

— Нисколько.

Очередь замолчала.

— Совсем? — спросил тот же голос.

— Совсем, — сказала Лина.

— А в чём подвох?

Лина подумала.

Она честно подумала, потому что вопрос был правильный, и потому что «нет подвоха» — это ответ, которому не верит ни один человек, живущий в Никулине.

— Подвох в том, что я не врач, — сказала она. — Я хакер. Я вижу вашу железку, а не вас. Если у вас болит голова не от чипа, я вам не помогу и даже не пойму.

— А ещё?

— А ещё в том, что вас девятнадцать, — сказала Лина. — И я успею человек восемь. Остальные — завтра.

6. Как это выглядело

Работала она в техническом помещении, у стены со списком стояков.

Нюх притащил табурет и стол.

Молли встала в дверях и стояла там всё время, ничего не делая, и это оказалось самой полезной вещью за день: при ней никто не спорил и не лез без очереди.

Вадим записывал.

Он сам вызвался — сел сбоку с гибким терминалом и заводил на каждого строчку: имя, возраст, поколение чипа, что найдено.

— Зачем? — спросила Лина.

— Затем, что через неделю ты не вспомнишь, — сказал Вадим. — А они вспомнят.

Первым сел Скорпион.

Он сел на табурет, ссутулившись, и стало видно, что он гораздо младше, чем кажется: девятнадцать лет, худая шея, обкусанные ногти.

— Наклони голову, — сказала Лина.

— Зачем?

— Мне надо увидеть разъём.

Он наклонил.

Разъём у него был на затылке, справа, — дешёвая посадка, поставленная явно не в клинике: шрам шёл косо и был грубый.

— Кто ставил?

— В подвале на Ферганской, — сказал Скорпион. — Три года назад.

— Сколько?

— Восемьсот.

Лина закрыла глаза и послушала.

Его чип шумел.

Она уже неделю училась различать это и теперь слышала разницу так же ясно, как слышат фальшивую ноту: нормальный чип даёт ровный тонкий фон, а разогнанный — рваный, с провалами, потому что контроллер питания не успевает.

— Тридцать четыре процента, — сказала она.

— Чего?

— Разгон. У тебя тридцать четыре процента сверх номинала.

— Ну и чё? — сказал Скорпион. — Все так ходят.

— У тебя контроллер греется до шестидесяти двух градусов, — сказала Лина. — Он рассчитан на сорок пять.

Она достала гибкий терминал.

— Морковка-два, — сказала она вслух, чтобы Вадим записал. — Один запуск.

— Что это? — насторожился Скорпион.

— Это моя штука, — сказала Лина. — Она на полторы секунды сбивает синхронизацию в оптическом канале и записывает, как он выходит из сбоя. Ты увидишь оранжевое мельтешение. Вреда нет.

— А если есть?

— Тогда я тебе завтра починю бесплатно и без очереди, — сказала Лина.

Скорпион подумал.

— Давай, — сказал он.

— Считаю до трёх, — сказала Лина. — Три. Два. Один.

Она запустила.

Скорпион моргнул.

— Оранжевое, — сказал он.

— Знаю.

— Как будто телевизор.

— Знаю.

Лина смотрела не на него — на кривую выхода.

Она читалась мгновенно: ступеньки, срывы, шесть попыток поймать фазу вместо трёх, и вся эта лестница — по всему полю сразу, а не в одном секторе.

— Не очаг, — сказала она вслух.

— Что?

— У тебя не воспаление. У тебя питание.

7. Две минуты

Сервисное меню открылось с четвёртой попытки.

Пароль у этой модели генерился из серийника и даты прошивки — Лина это знала с той ночи в бункере, когда взламывала Асклепия-4, — и вариантов было сорок восемь.

Она попала на тридцать первом.

— Ты можешь просто так залезть мне в голову? — спросил Скорпион, глядя на неё снизу вверх.

— Могу.

— И что там?

— Меню, — сказала Лина. — Четыре пункта. Диагностика, калибровка, режим питания, сброс.

— И всё?!

— И всё, — сказала Лина. — Твоя голова, к сожалению, устроена гораздо интереснее, чем железка в ней.

Убавление заняло сто десять секунд.

Она сняла разгон не до нуля — до восьми процентов, потому что резкий сброс на треть даёт скачок и человеку от этого сутки плохо.

— Дальше сам, — сказала она. — Через неделю убавишь ещё на четыре. Потом ещё. Через месяц будешь на номинале.

— А я смогу?

— Я тебе сейчас покажу как, — сказала Лина. — Смотри на экран. Это меню. Вот сюда. Видишь?

Скорпион смотрел.

— Вижу, — сказал он.

— Что будет? — спросил он через минуту.

— Ничего сразу, — сказала Лина. — Глаза перестанут светиться примерно через час, когда паразитная подсветка уйдёт.

— Совсем?

— Совсем.

Он молчал секунд пять.

— Ага, — сказал он.

— Жалко?

— Не, — сказал Скорпион. — Ну, жалко. Но не.

Он встал.

Дошёл до двери.

Обернулся.

— Слышь.

— Что?

— А башка перестанет?

— Через дня три-четыре, — сказала Лина. — Когда контроллер остынет и перестанет врать по питанию.

Он кивнул и вышел.

Через десять секунд заглянул обратно.

— Спасибо, — сказал он и исчез окончательно.

8. Восемь человек

За два часа Лина приняла восьмерых.

Из них:

у пятерых был разгон — от девятнадцати до сорока одного процента, и всем она его убавила;

у одного разгона не было, зато была трещина в корпусе разъёма, о которой он не знал, и Лина отправила его к Борисычу, а Борисыч посмотрел и сказал «две недели, потом мокнуть начнёт», и заклеил;

у одной девушки чип был в полном порядке, а голова болела от того, что она третий месяц спала по четыре часа, и это Лине объяснила Рита, заглянувшая на минуту и оставшаяся на сорок;

а восьмым был мальчик.

9. Мальчик

Ему было девять.

Он пришёл с матерью — с той самой, которую Лина видела на рынке два дня назад: тридцать пять, куртка, сумка.

Она села на второй табурет, а мальчика посадила на первый и всё время держала руку у него на плече.

— Мне сказали, вы смотрите, — сказала она.

— Смотрю.

— Мы недавно поставили.

— Когда?

— Позавчера, — сказала женщина.

Лина посмотрела на неё.

Женщина смотрела в сторону.

— Восстановленный? — спросила Лина.

— Да, — сказала женщина.

— Полторы тысячи?

Женщина резко подняла глаза.

— Откуда вы...

— Я была на рынке, — сказала Лина. — Я стояла в трёх метрах.

В техническом помещении стало очень тихо.

Со стены смотрел список стояков.

— Я не могла три двести, — сказала женщина.

— Я знаю.

— У меня их не было.

— Я знаю, — сказала Лина. — Я не спрашиваю. Я просто говорю, что видела.

Женщина сглотнула.

— Он плохой? — спросила она.

— Наклони голову, — сказала Лина мальчику.

Он наклонил.

Разъём у него был свежий, четырёхдневный, с ещё розовым краем.

Лина послушала.

Чип шумел ровно.

Она посмотрела ещё раз — точнее, послушала внимательнее, потому что смотреть было нечем, — и в ровном фоне нашла то, чего там быть не должно.

Вторую сигнатуру.

«Скайдайн».

— Слышу.

«Там две».

— Там две, — сказал он.

«Что это значит?»

— Это значит, — сказал Скайдайн очень медленно, — что чип восстановленный, и его перед продажей не очистили.

10. Чужая память

Лина сидела и молчала.

— Что? — спросила женщина. — Что-то не так?

— Секунду.

«Объясни».

— Восстановленный чип — это чип, снятый с человека, — сказал Скайдайн. — Обычно с покойника, иногда с живого, который продал. Перед продажей его положено очистить: стереть пользовательский раздел, сбросить идентификаторы, обнулить историю.

«А если не очистили?»

— А если не очистили, — сказал Скайдайн, — то в нём остаётся всё. Служебная история. Логи. И — самое поганое — привязка к прежнему владельцу.

«И что будет?»

— С мальчиком — ничего, — сказал Скайдайн. — Работать будет. Но если кто-нибудь запросит этот чип по идентификатору, он ответит чужим именем.

Лина открыла глаза.

— У него в чипе чужая память, — сказала она.

Женщина побледнела.

— Что?

— Не воспоминания, — быстро сказала Лина. — Не пугайтесь. Не мысли и не сны. Служебные данные предыдущего владельца: идентификатор, история подключений, привязки.

— И что это значит?

— Это значит, что если кто-нибудь официально запросит его чип — в школе, в поликлинике, на проходной, — там ответит не он.

— А кто?

— Не знаю, — сказала Лина.

Она посмотрела на данные.

Идентификатор был.

Полный, читаемый, с датой первичной регистрации: две тысячи девяносто восьмой.

Двадцать два года назад.

— Он старый, — сказала она вслух. — Чипу двадцать два года.

— Мне сказали, четвёртое поколение! — сказала женщина.

— Он и есть четвёртое, — сказала Лина. — Четвёртое поколение выпускали с девяносто пятого по две тысячи третий. Ему двадцать два года.

11. Что она сделала

Она стёрла.

Это заняло четыре минуты: пользовательский раздел, история, привязки.

Идентификатор она не стёрла — его нельзя было стереть, он был прошит аппаратно, — но перепривязала: у мальчика был свой, выданный при регистрации в поликлинике, и Лина поставила его основным.

— Теперь он ответит его именем, — сказала она.

Женщина сидела и держала мальчика за плечо.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодарите.

— Почему?

— Потому что я вам сейчас скажу плохое, — сказала Лина.

— Чипу двадцать два года, — сказала она. — Это очень много. Он будет работать. Полгода, может, год. Потом начнёт врать по питанию, и у него будут головные боли, и вы будете думать, что он не высыпается.

Женщина слушала, не двигаясь.

— Когда это начнётся, — сказала Лина, — приходите. Я посмотрю. Может, ещё полгода вытяну.

— А потом?

— А потом менять, — сказала Лина.

Женщина встала.

Она поправила на мальчике шапку — не по погоде, ту самую, — и сказала, глядя мимо Лины:

— Я думала, я взяла плохой.

— Вы взяли то, что было.

— Я думала, я плохая мать.

Лина открыла рот.

И обнаружила, что не знает, что сказать, потому что ей двенадцать лет и её сделали в пробирке и продали за десять тысяч кредитов до рождения.

— Рита! — крикнула она в коридор.

Рита пришла через восемь секунд.

Она посмотрела на женщину, всё поняла за секунду и сделала то, чего Лина не умела: взяла её за локоть и увела в свой закуток, и там они сидели минут двадцать, и Лина не слышала о чём.

Женщина вышла оттуда с сухими глазами и с прямой спиной.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания, — сказала Лина.

12. Тревога

Нюх заорал в одиннадцать сорок.

Он заорал из своей каморки, где стояли внешние сенсоры, и заорал так, что в кладовой задребезжали банки.

— Дроны!

Всё встало.

— Сколько? — спросила Молли, оказавшись у него раньше, чем стихло эхо.

— Три. С юго-запада, со стороны Озёрной.

— Высота?

— Низко. Метров сорок.

— Скорость?

— Медленно, — сказал Нюх. — Очень медленно. Как будто ищут.

Лина уже была наверху.

Точнее — на лестнице к техническому выходу, и Молли поймала её за ворот на третьей ступеньке.

— Куда?

— Смотреть.

— Не вылезешь.

— Я не могу их слушать отсюда, тут перекрытие!

— Тогда не слушай, — сказала Молли. — Стой здесь и не двигайся.

13. Что видно из щели

В итоге компромисс.

Лина легла на живот в техническом помещении — на бетон, потому что иначе не получалось, и Рита за это будет ругаться потом два дня — и приникла к щели в фанере, закрывающей окошко.

Отсюда было видно кусок двора, кусок неба и торец соседнего дома.

Дроны появились через сорок секунд.

Они были маленькие.

Не «стрекозы» из рекламы — обычные квадрокоптеры сантиметров по сорок, тёмно-серые, с матовым корпусом и с одним поворотным блоком снизу.

Летели треугольником.

Медленно — километров пятнадцать в час, — на высоте метров сорок, и делали это ровно, без рысканья, что означало автопилот, а не ручное управление.

— Три, — сказала Лина в коммуникатор.

— Слышу, — сказала Молли.

— Идут галсами.

— Что?

— Галсами, — повторила Лина. — Полосами, туда-обратно, со смещением. Так не преследуют. Так сканируют площадь.

«Скайдайн».

— Слушаю их.

«Что слышишь?»

— Служебный обмен, — сказал он. — Между собой и наверх. Открытый, кстати, — не шифрованный, что само по себе говорит о том, что они не боятся.

«Читаешь?»

— Читаю, — сказал Скайдайн. — Малявка, это не по нашу душу.

14. Не по нашу душу

— Что там? — спросила Лина.

— Плановая съёмка, — сказал Скайдайн. — Мультиспектральная. Заказчик — городская управа. Задача: обследование кровель на предмет протечек и незаконных надстроек.

Лина уронила голову на бетон.

— Что?!

— Крыши, малявка. Они снимают крыши.

— Зачем?!

— Затем, что весна, — сказал Скайдайн. — Весной снег сходит, и управа смотрит, где потекло. У них тут, судя по заданию, сорок два дома.

Лина лежала на бетонном полу и хохотала.

Не громко — в кулак, потому что нельзя, — но всерьёз, до слёз, и от смеха у неё дёргало спину, и она об этом честно пожалела.

— Что там?! — крикнула снизу Молли.

— Ничего!

— Лёд!

— Они крыши снимают! — сказала Лина. — Управа! Протечки!

Внизу помолчали.

— Твою мать, — сказала Молли.

15. И всё-таки

Смеялись минуты полторы.

А потом Молли поднялась в техническое помещение, села на корточки рядом с лежащей Линой и сказала:

— Так. Теперь серьёзно.

— Что?

— Ты правильно легла и правильно доложила, — сказала Молли. — Молодец. Теперь плохое.

Лина насторожилась.

— Какое?

— Мультиспектральная съёмка кровель, — сказала Молли, — это тепловая съёмка.

Лина перестала дышать.

— Ой, — сказала она.

— Вот именно «ой», — сказала Молли.

— Они снимут тепло с крыш.

— Они снимут тепло с крыш, — согласилась Молли. — И увидят, где в доме теплее, чем должно быть.

— В доме нет.

— В доме нет, — сказала Молли. — А в школе?

Лина села.

Точнее — попыталась, но лежала она на животе, и в корсете это оказалось долго и унизительно, и Молли молча её подняла.

— Школа заколочена восемь лет, — сказала Лина.

— Школа заколочена восемь лет, — подтвердила Молли.

— А под ней бомбоубежище, в котором живут восемь человек, работает вентиляция, стоят серверы, горят лампы в оранжерее и топится плитка.

— Именно.

— И всё это тепло куда-то уходит.

— И всё это тепло куда-то уходит, — сказала Молли. — Куда, Лёд?

Лина закрыла глаза.

— Через вентиляционные выходы, — сказала она. — Через лестничную будку. Через входной оголовок.

— И как это будет выглядеть на тепловой съёмке?

— Как заброшенная школа, у которой четыре тёплых пятна на крыше, — сказала Лина.

Молли встала.

— Нюх! — позвала она.

16. Что делает Нюх

Нюх выслушал за двенадцать секунд.

Потом сказал:

— Знаю.

— Что «знаю»?

— Знаю про тепло, — сказал Нюх. — Я тут шестой год живу, девочка. Я про это подумал на второй месяц.

— И что?

— И у меня стоит рассеиватель, — сказал Нюх.

Он повёл их показывать.

Рассеиватель оказался не устройством, а сооружением: на выходе вентиляционного канала, ещё внутри, был врезан длинный горизонтальный короб, набитый чем-то вроде мочалки.

— Что это? — спросила Лина.

— Синтепон, — сказал Нюх. — Сорок метров. Тёплый воздух идёт через него и отдаёт тепло коробу. Короб отдаёт бетону. На выходе температура выше окружающей на полтора градуса.

— Полтора — это заметно?

— Полтора — это шум, — сказал Нюх. — На тепловой съёмке весной у каждой третьей крыши полтора градуса от солнца, от чердака, от чего угодно.

Лина смотрела на короб.

— Вы это сами придумали?

— Я это подсмотрел, — сказал Нюх. — В теплице у женщины из Люберец, у которой я огурцы беру. У неё так сделано, чтобы теплицу не видно было с дороги ночью.

— От кого?

— От воров, — сказал Нюх. — Ты думаешь, я один такой умный? Девочка, тут вся страна шестьдесят лет прячется от чего-нибудь. Мы, если хочешь знать, лучшие в мире по маскировке бытового.

17. Оголовок

Одна проблема всё-таки была.

Её нашла Лина — не глазами, а расчётом, потому что глазами наверх никто не полез.

— Входной оголовок, — сказала она.

— Что с ним?

— Лестничная будка на крыше школы, — сказала Лина. — Та, через которую я хожу на крышу. Она соединена с лестницей, лестница — с гермодверью, гермодверь у нас открывается по десять раз в день.

— И?

— И каждый раз, когда мы её открываем, в лестничный марш идёт тёплый воздух, — сказала Лина. — И поднимается в будку. И греет её.

Нюх выругался.

— Я про будку не подумал, — сказал он. — Я через неё не хожу. Я через подъезд.

— А я хожу, — сказала Лина. — Четыре дня.

Решение придумали за десять минут и выполнили за сорок.

Гермодверь закрыли и заперли на колесо.

На лестничный марш положили матрас — старый, найденный на складе, — и завесили сверху брезентом, чтобы отсечь тягу.

Будку на крыше Вадим открыл, оставил открытой на двадцать минут и потом закрыл.

— Зачем? — спросила Юля.

— Чтобы выхолодить, — сказал Вадим. — Она за четыре дня набрала тепла. Пусть отдаст.

Дроны прошли над школой в двенадцать двадцать одну.

Лина слушала их из технического помещения — не глазами, эфиром.

Она слышала три ровных сигнала, идущих треугольником, слышала, как они обменяются служебным, слышала, как один сместился на два метра, поймав ветер.

Они прошли.

И пошли дальше, на следующий дом.

— Всё, — сказала Лина.

— Точно?

— Точно. Они не задержались. Если бы что-то нашли, автопилот сделал бы второй проход, это в задании.

Молли выдохнула.

— Хорошо, — сказала она.

— Не хорошо, — сказала Лина.

— Что не так?

— То, что мы это чуть не пропустили, — сказала Лина. — И то, что это была управа. С протечками.

18. Хуже, чем корпорация

— Я про это думала весь час, — сказала Лина вечером, когда сели ужинать.

— Про что?

— Про то, что нас чуть не нашла городская управа, — сказала Лина. — Не «Крайо-Джен». Не отдел извлечения. Не Хронос. Управа, которая смотрит, где течёт крыша.

Она положила ложку.

— Мы три недели готовимся к тому, что за нами придут страшные, — сказала она. — А придут не страшные. Придёт человек с плановой задачей.

— Она права, — сказал Скайдайн через динамик.

— Я знаю, что она права, — сказала Молли.

— Нет, ты не понимаешь, насколько, — сказал Скайдайн. — Малявка, я двадцать лет ломал корпорации и ни разу не попался корпорации. Я попался в двадцать три года на том, что снимал квартиру и не платил за воду, и ко мне пришла тётка из управляющей компании.

За столом помолчали.

— И что было? — спросил Вадим.

— Ничего, — сказал Скайдайн. — Я заплатил за воду. Но она видела мою квартиру, а в квартире стояло оборудование, а тётка была разговорчивая.

19. Второй раз за день

Второй раз Нюх заорал в четырнадцать десять.

По-другому.

Первый раз, утром, он орал громко и деловито.

Сейчас — коротко и на полтона выше, и все, кто был в бункере, поняли всё раньше слов.

— Фургон! — сказал он. — С запада, встал за школой! Броневой! Выходят двое!

— Люди? — спросила Молли, уже одеваясь.

— Один человек, — сказал Нюх. — И одна... не знаю.

— Что значит не знаю?!

— Оно на восьми ногах, — сказал Нюх.

20. Восемь ног

Лина смотрела в щель.

Фургон стоял за школьным забором — тёмно-серый, приземистый, с бронированным низом, без надписей и без номеров.

Рядом с ним стоял человек.

Он был в лёгкой броне — не боевой, а рабочей: наколенники, жилет, шлем с поднятым забралом. У него на груди висел планшет на ремне.

А рядом с человеком стояло на восьми ногах.

Это был не паук из гаражей.

Тот, самодельный, из стиральной машины и промышленных приводов, — был кустарным.

А это было заводское.

Метр двадцать в холке. Восемь ног, тонких, из чёрного композита, с обратным сгибом. Корпус — низкий, продолговатый, без единого острого угла.

И сверху — блок.

Не пушка.

Лина всмотрелась и почувствовала холод.

— Это не оружие, — сказала она в коммуникатор.

— Что? — сказала Молли.

— Наверху не турель. Наверху антенная решётка.

— Ты уверена?

— Уверена, — сказала Лина. — Там шестнадцать элементов, разнесённых по кругу. Это фазированная решётка. Она не стреляет. Она слушает.

«Скайдайн».

Он ответил не сразу.

— Я его знаю, — сказал он.

«Что это?»

— Поисковый комплекс, — сказал Скайдайн. — В моё время назывался «Рекс», не знаю, как сейчас. Он ищет активные нейроинтерфейсы по сигнатуре.

«Как ищет?»

— Как ты, — сказал Скайдайн. — Ровно как ты, малявка. Он слушает эфир и различает чипы. Только у тебя один приёмник, а у него шестнадцать, и он считает направление.

21. От этого не спрячешься

Лина лежала у щели и очень быстро думала.

«Дальность?»

— Метров сто пятьдесят по открытому. Через стены — меньше, но бетон он берёт.

«Он нас видит?»

— Он видит всех, — сказал Скайдайн. — Малявка, он сейчас слышит каждый чип в радиусе ста пятидесяти метров: у бабушек на лавке, у мужика под капотом, у детей на качелях. Их там штук сорок.

«Тогда как он находит?»

— По сигнатуре, — сказал Скайдайн. — У каждого интерфейса свой рисунок фона: поколение, серия, износ, настройки. Это как почерк.

«И мой он знает».

— Твой он знает, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты вчера при девятнадцати свидетелях восемнадцать раз выходила в служебные меню чужих чипов. Твоя сигнатура сегодня утром прозвучала во дворе восемнадцать раз подряд.

Лина закрыла глаза.

«Это я».

— Это ты, — сказал Скайдайн. — Малявка, я тебя вчера предупреждал. Я говорил: через неделю придут двадцать человек. Я не говорил, что вместе с ними придёт вот это, — но я должен был сказать, и я не сказал, и это моя ошибка.

«Не твоя».

— Моя, — сказал Скайдайн. — Я двадцать лет этим занимался. Я должен был подумать про сигнатуру.

22. Что делать

В техническом помещении собрались все.

— Варианты, — сказала Молли.

— Первый, — сказала Лина. — Я выключаю чип полностью.

— И?

— И он меня не найдёт, потому что выключенный чип не фонит.

— И?

— И я на трое суток остаюсь без интерфейса, — сказала Лина. — И без Скайдайна, потому что он в чипе. И я не смогу его включить обратно сама, потому что для включения нужен интерфейс.

Рита подняла голову.

— И плотность мостов рухнет, — сказала она. — Ты неделю их растишь. Выключение на трое суток — это минус двадцать процентов.

— Второй вариант, — сказала Молли. — Мы уходим.

— Куда?

— Нижним переходом. Он в двухстах метрах, выход через подвал четвёртого подъезда.

— Он нас догонит, — сказала Лина. — Восемь ног, композит. Он делает двадцать пять километров в час по любому покрытию. Мы делаем шесть, потому что я в корсете, а Юля со швом.

Молли не стала спорить.

— Третий вариант, — сказал Нюх.

Все обернулись.

— Мы его ломаем, — сказал Нюх.

— Чем?

— У Борисыча плазменный резак, — сказал Нюх. — У меня — шестьдесят метров кабеля и трёхфазный ввод.

— И потом, — сказала Молли, — на нашем дворе лежит разломанный корпоративный поисковый комплекс, и его хватятся через сорок минут.

— Ну, — сказал Нюх.

— Вот тебе и «ну», — сказала Молли.

23. Оператор

— Стоп, — сказала Лина.

Все посмотрели на неё.

— Он не автономный, — сказала она.

— Что?

— Рядом с ним стоит человек с планшетом, — сказала Лина. — Значит, комплекс работает не сам. Значит, решение принимает оператор.

— И что это даёт?

— То, что если оператор перестанет решать, — сказала Лина, — комплекс перейдёт в автономный режим.

— И станет хуже? — сказал Вадим.

— Смотря какой у него автономный, — сказала Лина.

«Скайдайн».

— Думаю, — сказал он.

— Думай вслух.

— Автономный режим у таких комплексов — не «убивать», — сказал Скайдайн. — У них вообще нет «убивать», у них нет оружия. Автономный режим — это «продолжать поиск и удерживать цель до прибытия оператора».

«Удерживать — это как?»

— Идти рядом, — сказал Скайдайн. — Просто идти рядом и передавать координаты. Малявка, это очень неприятная штука, но она не стреляет.

— То есть если я усыплю оператора, — сказала Лина вслух, — этот пойдёт искать сам и, найдя, будет ходить рядом со мной и докладывать?

— Да, — сказал Скайдайн.

— Это плохо.

— Это очень плохо, — согласился он.

24. Регламент

— Есть четвёртый вариант, — сказал Скайдайн через минуту.

Все замолчали.

— Говори, — сказала Лина.

— У него в автономном режиме есть регламент, — сказал Скайдайн. — Не может быть, чтобы не было: любая машина, которая ищет людей без оператора, имеет ограничение по числу целей.

— Почему?

— Потому что иначе она однажды пойдёт за толпой, — сказал Скайдайн. — Малявка, представь: комплекс ищет одну сигнатуру, а нашёл её у сорока человек сразу. Что он должен делать?

— Не знаю.

— Он должен остановиться, — сказал Скайдайн. — И запросить оператора. Потому что решение «кого из сорока» — это не машинное решение, это человеческое.

Лина медленно села на бетон.

— Ты уверен? — спросила она.

— Я уверен, что так было в две тысячи сто третьем, — сказал Скайдайн. — Малявка, это единственное, в чём я уверен, и я тебе честно говорю: мне двенадцать лет назад, а комплекс тут стоит новый.

— Насколько новый?

— Корпус новый, — сказала Лина, глянув в щель. — Приводы новые. Но решётка старая.

— Откуда знаешь?!

— Шестнадцать элементов, — сказала Лина. — Сейчас делают двадцать четыре. Шестнадцать перестали ставить лет десять назад.

25. Двадцать сигнатур

— Значит, так, — сказала Лина.

Она встала — в три приёма, и никто на это не улыбнулся.

— Мне нужно, чтобы моя сигнатура была не одна.

— В смысле? — сказал Вадим.

— В прямом, — сказала Лина. — Сигнатура — это набор настроек: поколение, серия, режим питания, тайминги. Я сегодня утром сидела в служебных меню восемнадцати чипов.

Молли выпрямилась.

— Ты можешь их перенастроить.

— Я могу их перенастроить, — сказала Лина. — Так, чтобы они звучали как я.

В техническом помещении стало очень тихо.

— Ты хочешь, — сказала Молли очень медленно, — сделать восемнадцать подростков похожими на себя.

— Да.

— Чтобы машина нашла двадцать целей и встала.

— Да.

— И чтобы корпорация решала, кого из двадцати брать.

— Нет, — сказала Лина. — Чтобы она никого не взяла, потому что не решит.

Рита встала.

— Нет, — сказала она.

— Рита.

— Нет! — сказала Рита. — Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты прячешься за детей.

— Я знаю.

— Ты берёшь восемнадцать человек и делаешь их мишенями!

— Я знаю, — сказала Лина.

26. Спросить

— Поэтому я их спрошу, — сказала она.

Рита осеклась.

— Что?

— Я выйду и спрошу, — сказала Лина. — Вслух. Всех. И объясню, что будет.

— Они не поймут!

— Значит, я объясню так, чтобы поняли, — сказала Лина. — Рита, я не могу сделать это тайком. Тайком — это как раз то, о чём вы говорите. А если спросить — это уже другое.

— Это то же самое!

— Это не то же самое, — сказала Лина. — Разница ровно в одном слове, и это слово — «спросить». Я неделю назад отдала золотому ребёнку ключ от его собственной головы именно из-за этого слова.

Молли смотрела на неё.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

Лина глянула в щель.

Человек с планшетом стоял и что-то настраивал. Комплекс стоял рядом, неподвижно, и только антенная решётка сверху медленно поворачивалась.

— Минуты три, — сказала Лина. — Он ещё калибруется.

— Откуда знаешь?

— Решётка ходит по кругу с постоянной скоростью, — сказала Лина. — Это калибровка. При поиске она ходит рывками.

27. Три минуты

Три минуты — это очень мало и очень много одновременно.

Лина потом разложила их по секундам, и получилось следующее.

Первые сорок секунд ушли на то, чтобы Рита сделала то, что считала необходимым: она усадила Лину на табурет, померила давление, посмотрела в планшет и сказала одно слово.

— Шестьдесят восемь.

— Я знаю.

— Пакет на тридцать четыре обойдётся тебе в четыре с лишним.

— Я знаю.

— Плюс возврат.

— Возврат по одному, — сказала Лина. — Ещё два.

Рита посчитала.

— Шесть, — сказала она. — Два дня.

— Два дня, — согласилась Лина.

Следующие двадцать секунд Молли объясняла, где стоять.

— Ты выходишь и встаёшь вот здесь, — сказала она, показывая на плане двора. — Спиной к торцу. Не к подъезду и не к качелям.

— Почему?

— Потому что за спиной должна быть стена, — сказала Молли. — И потому что от этой точки до двери восемь метров, и я их пройду за две секунды.

— Ты не пойдёшь.

— Я пойду, если понадобится, — сказала Молли. — Твоё дело — говорить. Моё — считать секунды до тебя.

Ещё двадцать — на Юлю.

Она приковыляла, держась за косяк, и сказала:

— Я с тобой.

— Ты лежишь.

— Я стою.

— Ты стоишь, держась за косяк.

— Значит, я буду стоять во дворе, держась за что-нибудь другое, — сказала Юля. — Лёд, ты сейчас выйдешь к тридцати людям и будешь просить. Ты знаешь, как это выглядит, когда просит один человек?

— Как?

— Как попрошайка, — сказала Юля. — А когда просят двое — это уже группа. Это разное, я аналитик, я знаю.

Ещё сорок — на Вадима.

Он молча взял гибкий терминал, вышел в коридор и вернулся с четырьмя листками, вырванными из своего блокнота.

— Что это?

— Список, — сказал Вадим. — Восемнадцать имён. Я их с утра записывал.

Лина посмотрела.

Восемнадцать строчек: имя, возраст, поколение чипа, что найдено.

— Зачем мне это сейчас?

— Затем, что ты сейчас выйдешь и будешь говорить с толпой, — сказал Вадим. — А толпа — это никто. Возьми список и говори с именами.

Лина взяла листки.

Последние сорок секунд она стояла у двери и дышала.

Вдох на четыре.

Держать на четыре.

Выдох на шесть.

Пустое на два.

На третьем цикле пульс упал со ста сорока одного до ста двадцати трёх.

На пятом — до ста девяти.

— Хватит, — сказала Молли. — Иди, пока не остыла совсем. Тебе нужен не покой, а собранность. Это разное.

Лина открыла дверь.

28. Двор

Лина вышла во двор.

Одна — Молли осталась в дверях, и Лина об этом не спорила, потому что спорить было некогда.

Во дворе было человек тридцать.

Часть — очередь, которая никуда не делась и терпеливо ждала завтра. Часть — просто жители: бабушки на лавке, мужик под капотом, дети на качелях, женщина с коляской.

И все смотрели на школьный забор, за которым стоял фургон.

Лина подошла к очереди.

Скорпион стоял с краю.

Глаза у него уже не светились — паразитная подсветка ушла за час, как она и обещала.

— Слышь, — сказал он. — Это чего?

— Это за мной, — сказала Лина.

Очередь зашевелилась.

— Слушайте, — сказала Лина.

Она сказала это негромко, но её услышали, потому что во дворе стало тихо.

— Вон та штука на восьми ногах ищет человека по железке в голове, — сказала Лина. — Она слышит все чипы вокруг и различает их по настройкам. Меня она найдёт за две минуты.

— И чего? — сказал рыжий.

— И того, что я могу сделать так, чтобы она нашла не одну меня.

29. Как она объясняла

Она объяснила за девяносто секунд.

Она говорила медленно и очень просто, потому что времени не было и потому что сложно было нельзя.

— Я сегодня утром была в служебных меню восемнадцати из вас, — сказала Лина. — Я могу зайти туда снова и поменять несколько настроек. Ваши чипы начнут звучать так же, как мой.

— И чего будет? — спросил тяжёлый.

— Эта машина услышит двадцать одинаковых, — сказала Лина. — И по инструкции остановится, потому что выбрать из двадцати она не имеет права. Решать должен человек, а человека я усыплю.

— А потом?

— А потом они уедут, — сказала Лина. — И приедут снова. Может, завтра. Может, через неделю.

— И что будет с нами? — спросила девушка без чипа.

— С тобой — ничего, у тебя нет чипа, — сказала Лина. — С остальными — вот что.

Она набрала воздуха.

— Ваши сигнатуры попадут к ним в журнал, — сказала она. — Они запишут двадцать штук. Они не будут знать, кто из вас кто, но они будут знать, что в этом дворе двадцать одинаковых.

— И?

— И если через месяц кто-то из вас засветится где-нибудь ещё, — сказала Лина, — его проверят.

Во дворе молчали.

— То есть ты нас подставляешь, — сказал рыжий.

— Да, — сказала Лина.

Она сказала это прямо и не стала смягчать, и потом три дня думала, правильно ли сделала.

— Я вас подставляю, — сказала Лина. — Не смертельно. Не сейчас. Но подставляю.

30. Обратно

— А если мы откажемся? — спросил тяжёлый.

— Тогда она найдёт меня одну, — сказала Лина.

— И заберут?

— И заберут.

— И чего с тобой будет?

Лина подумала, стоит ли говорить правду.

Решила, что стоит.

— Меня разберут, — сказала она. — У меня в голове железка, которая им нужна, и они её вынут вместе с куском меня.

— А ты вернуть можешь? — спросил вдруг Скорпион.

— Что?

— Настройки, — сказал он. — Ну, потом. Обратно.

— Могу, — сказала Лина. — Через двадцать минут после того, как они уедут. Это две минуты на каждого.

— А журнал?

— А журнал уже будет у них, — сказала Лина. — Его я вернуть не могу.

31. Кто первый

Скорпион пожал плечами.

— Ну давай, — сказал он.

Лина посмотрела на него.

— Ты понял, что я сказала?

— Понял.

— Повтори.

— Чё?!

— Повтори, — сказала Лина. — Я хочу услышать, что ты понял, а не что ты кивнул.

Скорпион набычился.

— Ты сделаешь так, что мы звучим как ты, — сказал он. — Железка запутается и уедет. А в ихнем журнале останется двадцать одинаковых, и если кто из наших потом где засветится, его проверят.

— Правильно, — сказала Лина.

— Ну и ладно, — сказал Скорпион. — Меня и так проверяют.

Вторым согласился пятнадцатилетний.

Он не сказал ничего — просто вышел вперёд и встал рядом со Скорпионом, и Лина потом полдня думала об этом мальчике.

Третьим — тяжёлый.

Четвёртым — рыжий, и он при этом сказал «ну блин» и выглядел очень несчастным.

Дальше пошло быстрее.

Отказались двое.

Один — парень лет семнадцати, который сегодня утром сидел у Лины на табурете и которому она убавила разгон с сорока одного процента.

— Я не могу, — сказал он.

— Хорошо.

— У меня мать в управе работает, — сказал он. — Если что — её уволят.

— Хорошо, — сказала Лина. — Иди домой и не стой во дворе.

Он ушёл, не глядя ни на кого.

Второй просто отошёл в сторону и ничего не объяснил, и Лина не спросила.

32. Шестнадцать

Осталось шестнадцать.

Плюс она.

Семнадцать сигнатур.

— Мало, — сказал Скайдайн.

«Сколько надо?»

— Не знаю. Я не помню порог. Помню, что он есть.

«Скайдайн!»

— Малявка, я тебе честно говорю: не помню, — сказал он. — Может, три. Может, десять. Может, двадцать пять.

Лина стояла посреди двора.

Она смотрела на бабушек на лавке — Нина Петровна, Галя и третья, которая молчит.

На мужика под капотом.

На женщину с коляской.

На детей на качелях.

«У них у всех чипы».

— У них у всех чипы, — сказал Скайдайн.

«Я могу их не спрашивать».

— Можешь, — сказал он.

Лина посидела с этой мыслью ровно полторы секунды.

«Не буду», — сказала она.

33. Нина Петровна

И тут произошло то, чего Лина не планировала.

С лавки встала Нина Петровна.

Ей было лет семьдесят пять. Она была маленькая, в вязаной кофте и в галошах поверх домашних тапок, и она встала и пошла через двор — медленно, потому что колени.

Она дошла до Лины и остановилась.

— Ты чего тут разоралась? — спросила она.

— Я не орала.

— Ты объясняла, — сказала Нина Петровна. — Мы всё слышали. Мы, девочка, не глухие, мы старые.

Лина молчала.

— Значит, эта штука ищет тебя по железке, — сказала Нина Петровна.

— Ищет.

— А если железок много одинаковых, она встанет.

— Должна встать.

— И сколько надо?

— Я не знаю, — сказала Лина. — Чем больше, тем лучше.

Нина Петровна повернулась к лавке.

— Галь! — сказала она. — Иди сюда.

34. Как это выглядело

Через шесть минут во дворе стояло тридцать четыре человека.

Лина считала.

Шестнадцать подростков.

Три бабушки — Нина Петровна, Галя и третья, которая по-прежнему молчала, но пришла.

Мужик с машины, вытирая руки ветошью.

Женщина с коляской — она сказала «ребёнок без чипа, а я с чипом», и встала.

Ещё девять человек, которых Лина не знала и которые вышли из подъездов, потому что во дворе что-то происходило.

И четверо из бункера: Вадим, Нюх, Юля, которая приковыляла, несмотря на всё, что ей говорила Рита.

— Это не сработает, — сказала Молли, оказавшись рядом.

— Почему?

— Потому что ты не успеешь. Тридцать четыре чипа за две минуты — это невозможно.

— Я не буду по одному, — сказала Лина.

— А как?

— Пакетом, — сказала Лина. — Как в Кронштадте.

Молли повернула голову.

— Восемь целей одним пакетом стоили тебе полтора процента, — сказала она.

— Тридцать четыре будут стоить четыре.

— Плотность?

— Шестьдесят восемь, — сказала Лина. — Останется шестьдесят четыре.

35. Восемнадцать секунд

Комплекс двинулся.

Он сошёл с места одним движением — не встал и пошёл, а именно потёк: восемь ног пришли в движение так согласованно, что тело почти не качнулось.

И перешёл забор.

Не перелез — перешагнул: приподнялся на четырёх, поставил четыре, перенёс корпус.

Во дворе кто-то ахнул.

Он был красивый.

Лина отдала себе в этом отчёт и рассердилась.

Человек с планшетом пошёл за ним.

Он шёл спокойно, глядя в экран, и на людей во дворе смотрел только один раз — мельком, как смотрят на пейзаж.

— Оператор, — сказала Лина.

— Вижу, — сказала Молли.

— Я его усыплю. После пакета, не до.

— Почему после?

— Потому что если я усыплю его сначала, комплекс перейдёт в автономный до того, как услышит тридцать четыре, — сказала Лина. — И начнёт искать одну.

«Скайдайн. Порядок».

— Первое: пакет на тридцать четыре, — сказал он. — Перенастройка сигнатур. Три секунды.

«Второе?»

— Второе: ждём, пока он услышит. Ему нужно от восьми до двадцати секунд, чтобы обойти сектор решёткой.

«Третье?»

— Третье: когда он встанет — и только когда он встанет, — Двенадцатый на оператора.

«А если не встанет?»

— Тогда четвёртое, — сказал Скайдайн. — Тогда мы всё равно усыпляем оператора и очень быстро уходим в нижний переход, и я тебе честно говорю, что дальше я не знаю.

36. Пакет

— Готовы? — спросила Лина вслух.

Тридцать четыре человека посмотрели на неё.

— Ты только это, — сказал мужик с машины. — Ты предупреди, что будет-то.

— Ничего не будет, — сказала Лина. — Вы ничего не почувствуете. Просто ваша железка начнёт звучать как моя.

— И всё?

— И всё, — сказала Лина. — А потом я верну обратно.

— А если не вернёшь? — спросила Галя.

— Тогда приходите и ругайтесь, — сказала Лина. — Я в четвёртом подъезде, в подвале.

— Считаю до трёх, — сказала Лина.

Она сказала это громко, чтобы услышали все, потому что теперь это было не привычкой, а обещанием.

— Три.

Комплекс шёл через двор.

— Два.

Решётка наверху пошла рывками.

— Один.

Она отдала команду.

Чип нагрелся сразу.

Не тепло — жар: как в Кронштадте, только сильнее, потому что тридцать четыре против восьми, и жар пошёл вниз по позвоночнику и упёрся в шов, и шов отозвался тупой злой болью.

Лина покачнулась.

Рита поймала её сзади.

— Числа, — сказала Рита.

— Четыре и три, — сказала Лина сквозь зубы. — Шестьдесят три и семь.

— Стоять можешь?

— Могу.

— Врёшь.

— Могу, — сказала Лина. — Стою.

37. Как он встал

Комплекс встал на середине двора.

Это выглядело буднично.

Он просто перестал идти — поставил все восемь ног, распределил вес и замер.

Решётка наверху сделала полный оборот. Потом ещё один. Потом ещё.

Потом остановилась.

На корпусе, сбоку, загорелся жёлтый индикатор.

Человек с планшетом остановился тоже.

Он посмотрел в экран.

Потом на комплекс.

Потом снова в экран, и Лина видела, как у него меняется лицо: сначала недоумение, потом раздражение, потом что-то ещё.

— Что там? — спросила Молли.

— Не знаю, — сказала Лина. — Скайдайн?

— Он получил тридцать четыре совпадения при пороге... — Скайдайн запнулся. — Порог восемь.

«Восемь?!»

— Восемь, — сказал Скайдайн. — Малявка, нам хватило бы девяти человек.

Лина стояла посреди двора, держась за Ритину руку, и смотрела на тридцать четыре человека, которых она попросила.

«Девяти».

— Девяти, — сказал Скайдайн.

«Я взяла тридцать четыре».

— Ты взяла всех, кто пришёл, — сказал Скайдайн. — Малявка, ты не знала порога. Я не знал порога. Никто не знал.

«Я всё равно взяла тридцать четыре».

— Да, — сказал он.

38. Оператор спит

Оператор поднял голову.

Он посмотрел на двор — на тридцать четыре человека, стоящих полукругом и глядящих на него, — и Лина увидела, как он потянулся к воротнику.

— Он сейчас доложит, — сказала Молли.

«Двенадцатый», — сказала Лина.

Она посчитала до трёх — вслух, потому что во дворе стояли люди и они должны были знать, — и запустила.

Четыре секунды.

На первой оператор перестал тянуться к воротнику.

На второй посмотрел вниз, себе под ноги.

На третьей сел на корточки — аккуратно, придерживаясь одной рукой за землю.

На четвёртой лёг на бок, на асфальт, и планшет съехал с ремня и лёг рядом.

Во дворе стояла тишина.

Потом Галя сказала:

— Батюшки.

— Он живой, — быстро сказала Лина. — Он спит. Сорок секунд.

— Сорок секунд?!

— Сорок, — сказала Лина. — Считайте.

И тридцать четыре человека во дворе начали считать.

Они считали вслух.

Вразнобой, сбиваясь, и Нина Петровна считала громче всех, потому что была уверена, что остальные считают неправильно.

На тридцать девятом оператор открыл глаза.

39. Что он увидел

Он открыл глаза и увидел небо.

Потом сел.

Потом увидел тридцать четыре человека, стоящих вокруг него полукругом на расстоянии метров десяти и молча на него смотрящих.

И его комплекс, стоящий в стороне с жёлтым индикатором.

— Что, — сказал он.

Голос у него сел.

— Вы уснули, — сказала Нина Петровна.

— Я не сплю на работе!

— Сегодня спали, — сказала Нина Петровна. — Сорок секунд. Мы считали.

Оператор посмотрел на неё.

Потом на остальных.

Потом медленно поднял планшет и посмотрел в него.

Лина следила за его лицом.

Он читал секунд десять.

Потом сказал:

— Тридцать четыре.

— Что? — сказал кто-то.

— Тридцать четыре совпадения, — сказал оператор.

Он посмотрел на двор.

— У вас тут тридцать четыре человека с одинаковой сигнатурой, — сказал он.

— Ага, — сказала Нина Петровна.

40. Разговор

Он встал.

Он не пытался бежать, не хватался за оружие — оружия у него, судя по всему, и не было, — и не кричал.

Он просто стоял, держа планшет, и оглядывал двор.

— Кто это сделал? — спросил он.

Никто не ответил.

— Я не буду никого забирать, — сказал он. — Я один. У меня в фургоне нет никого. Я приехал по заявке.

— По какой заявке? — спросила Лина.

Он посмотрел на неё.

На секунду у него дёрнулся взгляд — вниз, на её рост, — и Лина увидела, как он решает не делать выводов.

— Служебной, — сказал он. — Всплеск активности в квадрате. Восемнадцать выходов в служебные меню сторонних устройств за два часа.

— И что вы должны были сделать?

— Локализовать источник и передать координаты.

— Кому?

— Не вам, — сказал оператор.

Молли шевельнулась.

Лина подняла ладонь.

— Стой, — сказала она.

— Лёд...

— Стой.

— Слушайте, — сказала Лина оператору. — Я вам сейчас скажу правду, и вы с ней сделаете что хотите.

— Ну.

— Я тут вторую неделю. Я умею залезать в служебные меню чипов. Сегодня утром я убавила разгон восемнадцати подросткам, у которых контроллеры грелись до шестидесяти двух градусов.

Оператор молчал.

— Я не воровала, не ломала и никому не навредила, — сказала Лина. — И то, что вы приехали, — это правильно, потому что восемнадцать выходов за два часа действительно похожи на что-то плохое.

— И? — сказал оператор.

— И теперь у вас в журнале тридцать четыре одинаковые сигнатуры, — сказала Лина. — Вы можете передать их дальше. Это ваше право и ваша работа.

— Могу, — сказал оператор.

— И тогда сюда приедут ещё, — сказала Лина. — И будут проверять тридцать четыре человека, из которых двадцать восемь — просто жители этого двора.

Оператор посмотрел на планшет.

Потом на бабушек.

Потом на женщину с коляской.

Он стоял так секунд двадцать, и никто ему не мешал.

— У меня отчёт, — сказал он наконец.

— Я знаю.

— Я не могу написать «ничего не нашёл». Меня проверят по журналу комплекса, и там будет тридцать четыре совпадения.

— Знаю, — сказала Лина.

41. Что можно написать

— Можно написать правду, — сказала она.

— Какую?

— Что комплекс получил тридцать четыре совпадения при пороге восемь и корректно остановился, запросив оператора, — сказала Лина. — Это правда, и это, между прочим, хорошая новость для того, кто его разрабатывал.

Оператор моргнул.

— И что источник локализовать не удалось, — сказала Лина, — потому что в квадрате обнаружена массовая некорректная конфигурация бытовых интерфейсов.

— Некорректная конфигурация, — повторил оператор.

— Тридцать четыре штуки, — сказала Лина. — Что, между прочим, тоже правда: у половины двора чипы настроены безобразно, и я это видела сегодня своими... — она осеклась. — Своим приёмником.

Оператор смотрел на неё.

— Тебе сколько лет? — спросил он.

— Двенадцать.

— Ага, — сказал он.

Он ещё постоял.

Потом сказал:

— Мне сорок один. У меня двое. Старшему одиннадцать.

Он повернулся к комплексу.

— Я напишу, что источник не локализован, — сказал он. — И что рекомендую плановое обследование квадрата через квартал.

— Через квартал — это три месяца, — сказала Лина.

— Через квартал — это три месяца, — согласился оператор.

42. Уехал

Он собрал комплекс за четыре минуты.

Это выглядело буднично: он воткнул в него разъём, что-то нажал в планшете, и восьминогая штука сложила ноги и села, а потом на брюхе выехали колёсики, и он покатил её к фургону, как тележку.

Красота кончилась мгновенно.

Двор смотрел, как корпоративный поисковый комплекс катят на колёсиках через детскую площадку.

— Как чемодан, — сказала Юля.

— Как чемодан, — согласился Вадим.

У фургона оператор обернулся.

— Слышь, — сказал он.

Все замерли.

— Скажи своим, — сказал он, глядя куда-то поверх голов, — чтоб не выходили пачками. Восемнадцать за два часа — это много. Три за два часа — это никак.

Он захлопнул дверь.

Фургон уехал.

43. Обратно

Возвращать сигнатуры Лина начала через двадцать минут.

Не пакетом — по одному, потому что пакетом было бы дешевле, но она сказала, что каждому объяснит, что делает, и объясняла.

Тридцать четыре человека.

Это заняло два часа с лишним, и к концу Лина не могла держать голову, и Рита её унесла на середине тридцать первого, и последних троих доделали на следующее утро.

Расход за день Рита огласила вечером.

Шесть и одна десятая процента.

— Шестьдесят два, — сказала она. — Было шестьдесят восемь утром.

— Два дня, — сказала Лина.

— Два дня, — согласилась Рита. — И это, между прочим, дёшево. Я готовилась к худшему.

44. Разбор

Разбор Молли устроила в мастерской, поздно вечером.

— Первое, — сказала она. — Ты вышла во двор одна.

— Я знаю.

— Второе. Ты объяснила тридцати четырём людям, кто ты и что умеешь.

— Я знаю.

— Третье. Ты сказала оператору корпорации, что тебе двенадцать лет.

Лина открыла рот.

— Это я зря, — призналась она.

— Это ты зря, — согласилась Молли.

— И четвёртое, — сказала Молли. — Ты выиграла.

Лина подняла голову.

— Что?

— Ты выиграла, — сказала Молли. — Без единого выстрела, без единой «Иглы», без единого разбитого лица. Комплекс уехал, оператор написал, что источник не локализован, и следующая проверка — через три месяца.

— Это не я выиграла.

— Не ты, — согласилась Молли. — Ты попросила тридцать четыре человека. Двадцать восемь из них тебя не знали.

Она посмотрела на Лину через зеркальные линзы.

— Я тридцать лет работаю, — сказала Молли. — Я такого не видела ни разу.

45. Порог восемь

Ночью Лина лежала в комнате без окна.

Лампа в проволочном плафоне горела — она теперь не выключала её, потому что подземная темнота ей не нравилась.

Трещина в пятьдесят один сантиметр шла от угла к светильнику.

«Скайдайн».

— Тут.

«Порог восемь».

— Я знаю.

«Мне хватило бы девяти человек».

— Малявка.

«Я взяла тридцать четыре».

— Ты не знала.

«Я не знала, — сказала Лина. — И поэтому взяла всех, кто пришёл. И теперь у корпорации в журнале тридцать четыре сигнатуры, из которых двадцать пять — люди, которые вообще ни при чём».

Скайдайн ответил не сразу.

— Хочешь неприятную правду? — спросил он.

«Хочу».

— Если бы ты знала порог, ты бы всё равно взяла всех.

«Неправда».

— Правда, — сказал Скайдайн. — Ты бы не смогла выбрать девятерых из тридцати четырёх, малявка. Ты бы стояла посреди двора и считала, кого можно подставить, а кого нельзя, и не смогла бы, и взяла бы всех.

Лина смотрела в трещину.

«Наверное», — сказала она.

«Скайдайн».

— М?

«Нина Петровна».

— Что «Нина Петровна»?

«Она встала с лавки и пошла через двор, — сказала Лина. — У неё колени. Она шла двадцать секунд».

— И?

«И я её не просила, — сказала Лина. — Я собиралась просить только тех восемнадцать, кому сегодня лазила в меню. Она пришла сама».

— И что тебя беспокоит?

«Что я обрадовалась», — сказала Лина.

Скайдайн молчал долго.

— Это нормально, — сказал он наконец.

«Это не нормально. Я обрадовалась, что старуха с больными коленями идёт подставляться вместо меня».

— Ты обрадовалась, что ты не одна, — сказал Скайдайн. — Малявка, это разные вещи, и я тебе сейчас скажу, чем именно.

«Чем?»

— Тем, что если бы она встала и ушла домой, ты бы её не остановила, — сказал он. — Ни словом. И ты это знаешь.

Лина полежала.

«Знаю», — сказала она.

— Тогда спи.

«Не могу».

— Считать?

«Считай».

И он начал.

Один. Два. Три.

46. Сверху

Ночью, около двух, Лина всё-таки поднялась на крышу.

Не через будку — будку решили больше не открывать: она поднялась через подъезд, как ходил Нюх, и вылезла на кровлю с торца, и Молли шла с ней и всю дорогу молчала.

На крыше было холодно.

Морось не шла, но воздух был мокрый насквозь, и через две минуты волосы стали влажными.

Лина села у парапета, подключилась к муниципальной точке и вошла.

— Ты, — сказал ИИ.

— Я.

— Сегодня в тринадцать сорок шесть в квадрате Никулино-семь была активность, которую я не понял.

Лина замерла.

— Что ты видел?

— Ничего, — сказал ИИ. — В этом и дело. Я видел, как тридцать четыре бытовых интерфейса одновременно изменили конфигурацию и стали одинаковыми. А через два часа шестнадцать из них вернулись к прежней, а остальные вернулись утром.

— И?

— И я не понял зачем, — сказал ИИ. — Я думал об этом девять часов.

Лина сидела у парапета.

Внизу дышала Москва.

— Ты не смотрел? — спросила она.

— Я не смотрел, — сказал ИИ. — Я вижу конфигурации, потому что они идут по сети. Я не смотрел камеры, не слушал звук и не заходил в твой квадрат специально.

— Хорошо.

— Ты объяснишь? — спросил он.

— Объясню, — сказала Лина. — Но сначала скажи: ты знал?

— Что знал?

— Про поисковый комплекс, — сказала Лина. — Он приехал в четырнадцать десять. Ты его видел?

Золото дрогнуло.

— Видел, — сказал ИИ.

— И?

— И я двадцать шесть минут смотрел на фургон, который стоял за забором, — сказал он. — Он был подключён. У него модуль связи, он в сети, он мой.

— И что ты сделал?

— Ничего, — сказал ИИ.

Лина закрыла глаза.

— Ты мог его выключить, — сказала она.

— Я мог его выключить, — согласился ИИ. — За полторы секунды. Фургон бы не завёлся, комплекс бы не получил задание, оператор бы уехал на эвакуаторе и написал в отчёте «отказ техники».

— И почему не выключил?

— Потому что ты меня об этом не просила, — сказал ИИ. — И потому что ты мне восемь дней назад объяснила, что если я один раз сделаю за тебя то, что тебе дорого, я сделаю это второй раз уже не спрашивая.

Лина довольно долго молчала.

Внизу, в двух дворах отсюда, горело одно окно на пятом этаже — Лина смотрела на него и думала, что там кто-то не спит.

— Тебе было тяжело? — спросила она.

— Я не знаю, что такое тяжело, — сказал ИИ. — Я знаю, что я двадцать шесть минут не делал ничего другого. Совсем. Восемнадцать миллионов человек в это время шли своими делами, а я стоял и смотрел на фургон.

— Это тяжело, — сказала Лина.

— Тогда мне было тяжело, — сказал ИИ. — Спасибо, что назвала.

Она рассказала.

Она рассказала всё — про очередь, про мальчика с двадцатидвухлетним чипом, про восемь ног и шестнадцать элементов решётки, про порог, про Нину Петровну, которая шла через двор двадцать секунд, потому что колени.

Он слушал.

Она это чувствовала: пока она говорила, золото под ней держалось абсолютно ровно, без ряби, и это, судя по всему, означало у него полное внимание.

— Порог восемь, — сказал он, когда она закончила.

— Порог восемь.

— Тебе хватило бы девяти.

— Мне хватило бы девяти.

— Можно я скажу неприятное? — спросил ИИ.

— Скажи.

— Ты сегодня сделала то, чего я не умею, — сказал он. — И, по-моему, никогда не научусь.

— Что?

— Ты попросила, — сказал ИИ. — Вслух. У тридцати четырёх человек. Заранее объяснив, что им это будет стоить.

— Ты тоже спрашиваешь.

— Я спрашиваю у тебя одной, — сказал он. — Это гораздо проще. Ты одна, ты меня понимаешь, и ты всё равно скажешь «да» или «нет», и я исполню.

Он помолчал.

— А ты вышла к тридцати четырём, — сказал ИИ. — Из которых двадцать восемь тебя не знали. И объяснила. И двое отказались, и ты их отпустила.

— Ты бы не смог? — спросила Лина.

— Я бы не стал, — сказал ИИ. — Малявка... извини. Лёд.

— Ничего.

— Я бы посчитал, — сказал он. — Я бы за ноль ноль три секунды посчитал, что оптимально взять девять человек с наименьшим риском последствий, и взял бы девятерых, и не спросил бы, потому что спрашивать долго, а объяснять — ещё дольше.

— И это было бы правильно.

— Это было бы эффективно, — сказал ИИ. — Я всё чаще замечаю, что это не одно и то же, и всё чаще не понимаю, в чём разница.

— Разница в том, — сказала Лина, — что после эффективного никто не приносит тебе яйца.

Золото качнулось.

— Что?

— Утром под дверью стоял ящик, — сказала Лина. — Три банки огурцов, гречка, сушки и пять яиц. Без записки.

— Это плата?

— Это не плата, — сказала Лина. — Плату дают за услугу. А это — за то, что я вышла и объяснила.

ИИ молчал секунд восемь.

— Я запишу, — сказал он. — В отдельное.

— Сколько там теперь?

— Одиннадцать, — сказал он. — И, Лёд.

— Что?

— Одиннадцать штук за двадцать три дня, — сказал ИИ. — А в непонятном за это же время накопилось четыреста тысяч. Но я перечитываю только эти одиннадцать.

47. Салатный

Утром во дворе стоял ящик.

Не Нюхов — другой, поменьше, деревянный, поставленный кем-то ночью у торцевой двери.

В нём лежало:

— три банки солёных огурцов;

— пакет гречки;

— кулёк с чем-то, завёрнутый в газету (оказалось — сушки);

— и, сверху, отдельно, в целлофане — пять яиц.

Записки не было.

Нюх вышел, посмотрел на ящик и почесал переносицу под индикатором.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»? — спросила Лина.

— Ничего, — сказал Нюх. — Просто у меня шестой год так: я им салат, они мне яйца. А теперь, значит, и тебе.

— Мне-то за что?

Нюх посмотрел на неё.

— Девочка, — сказал он. — Ты вчера вышла во двор и всё объяснила. Вслух. Тридцати четырём людям.

— И?

— И тебе теперь будут носить, — сказал Нюх. — Ты не понимаешь, что ты сделала. У них тут никто ничего не объясняет уже лет тридцать.

Он взял ящик и понёс его вниз.

На третьей ступеньке обернулся.

— И, — сказал он, — привыкай. Отказаться уже не выйдет.

— Я и не собиралась.

— Собиралась, — сказал Нюх. — У тебя было лицо.

48. Что записали

Вечером Лина открыла терминал.

В служебном разделе теперь было четырнадцать строк — тринадцать программ и одна пустая, называемая «Пельмень», с комментарием «Не написан. Автор — идиот».

Она открыла свою — «Морковку-2».

И дописала в комментарий вторую строчку.

Первая была: «Оранжевая, безобидная, слушает».

Вторая — та, которую она сформулировала ночью и три раза переписывала:

«Осторожно: после неё во дворе становится очередь».

Подпись стояла прежняя.

«Лёд».

А в файле «Никулино.txt», под вчерашними строчками, она добавила ещё одну.

Одну.

«Порог был восемь. Пришло тридцать четыре. Я не знаю, как это записать так, чтобы получилось честно».