Рождённый василиском (джен)

Информация: всё, что выделено курсивом, взято из «Ордена Феникса» Роулинг.

* * *

До 307 года н. э.

Яйцо яйца

* * *

В первый раз, когда Сал очнулся, боль тут же набросилась снова, и он провалился в небытие, даже не успев ничего понять.

В следующий раз он успел лишь осознать, как чудовищно всё болит, прежде чем снова сорваться во тьму. А позже сил хватило на то, чтобы проклясть то, что он был путешественником во времени, и признать правоту отца: его теория подтвердилась, и Сал не мог умереть, пока не вернётся в собственную эпоху.

Очнувшись в третий раз, он часами лежал на земле, пока тьма снова не забрала его. В четвёртый раз он всё ещё не мог пошевелиться, но уже мог желать. И он желал.

Боль, терзавшая его, пока он был распростёрт на земле, была невыносимой. Спустя несколько часов он желал лишь того, чтобы хоть кто-нибудь оборвал эти мучения. Через несколько дней он истово молил о смерти. А спустя неделю, загляни он в Зеркало Еиналеж, увидел бы в нём собственный труп.

Всё тело сводило судорогой, пока истощённая магия силилась залечить раны. Сал потерял счёт тому, сколько раз оказывался на самом пороге царства мёртвых — лишь затем, чтобы его снова втянуло обратно, в израненную плоть и агонию.

Когда он наконец сумел пошевелиться, поле боя давно опустело. Римляне просто оставили мертвецов лежать на земле и двинулись дальше.

Первым делом, обретя способность двигаться, Сал взглянул на свою ладонь. Римлянин оставил ему серебряную монету. Потребовалось мгновение-другое, прежде чем Сал понял: это плата за переправу в загробный мир. Знак уважения.

Сал сунул монету за пояс и ощупал остальные вещи — в первую очередь посох, оружие и зелья.

Его не ограбили. Всё осталось на месте — видимо, из того же почтения, за которое ему досталась монета для перехода к мёртвым. Сал почувствовал благодарность к тому единственному римлянину, который достаточно уважал его, чтобы остановить соратников, — хотя оружие никто из них забрать всё равно бы не смог. Его оружие было сделано гоблинами. Случись крайняя нужда или пожелай он сам, оно вернулось бы к нему мгновенно.

Прошло ещё несколько дней, прежде чем Сал смог подняться на ноги. И едва он встал, как принялся собирать тела павших и хоронить их.

Это было тяжело.

Первым среди мёртвых он узнал Гавейна, своего старого наставника. Того пронзила дюжина стрел. Одну ступню отсекло, а остекленевшие глаза безучастно смотрели в небо. Римлянин, с которым он сошёлся в бою, тоже скончался от ран и лежал на груди Гавейна, точно уснувший ночью любовник.

Следующим он нашёл Ланселота. Клинок меча, оборвавшего его жизнь, всё ещё торчал из груди — переломанный, как и сам Ланселот. Салу пришлось сдерживать слёзы, пока память снова и снова прокручивала дни, проведённые рядом с ним. Смех Ланселота, его шутки, безрассудство, дружеский тон…

Сал заглушил чувства окклюменцией и похоронил рыцаря на дальнем краю озера Хогвартса — нет, Камелота, — бок о бок с Гавейном. А затем пошёл дальше.

Сал не знал, сколько дней прошло, прежде чем он отыскал ещё кого-то из тех, кого знал. Разлитая в воздухе магия не давала телам истлевать, поэтому Артур и Медрауд выглядели точь-в-точь как при жизни.

На этот раз Сал заплакал. Пальцы касались волос брата и отца, а тело сотрясала дрожь ярости. Он снял меч, когда-то отданный отцу, и снова пристроил к поясу, не в силах смотреть на рану, погубившую Медрауда, — рану, нанесённую собственным клинком Сала. На рану Артура смотреть было столь же невыносимо. Эту рану Артур получил лишь потому, что Сал сам обучил брата сражаться…

И Сала душила ярость — ярость на обоих за то, что они пустили его дары на уничтожение человека, которого он любил. Ярость на обоих за то, что они не пожелали даже поговорить. Вместо этого они дрались и перебили друг друга — ради одной лишь власти. О, как же Сал презирал их за это!

И всё же он похоронил их рядом друг с другом. Рядом с Ланселотом и Гавейном. А затем сломался и снова разрыдался, пока сердце переполнял гнев. Гнев на судьбу, гнев на римлян, гнев на отцов и брата…

Наконец, спустя долгие часы, он поднялся и, шатаясь, вернулся к своему делу. Он хоронил мертвецов. Сотни людей в сотнях могил. А затем нашёл последнего. Единственного из близких, чьё отсутствие жгло его с того самого дня, как он очнулся, — и кого до сих пор надеялся встретить живым и невредимым.

Тот лежал так, будто спал. Глаза закрыты, посох в руках. На теле не было ни единой раны, которая могла бы убить его, — но магии и не нужны раны, чтобы нести смерть.

Сал мог лишь стоять и смотреть на него. Наконец он упал перед ним на колени и потянулся к нему дрожащими руками.

Седые волосы оставались такими же мягкими, какими были при жизни…

— Атр, — прошептал Сал. — Атр!..

И тогда одиночество обрушилось на него всей тяжестью. Одиночество и чувство невосполнимой потери. Сал зарыдал.

Конечно, он знал, что Мирддин был стариком. Конечно, знал, что однажды потеряет его. Но потерять от дряхлости или в битве — совсем не одно и то же. И Сал никогда не допускал мысли, что, когда сеча утихнет, он больше не увидит Мирддина живым…

Чья-то мягкая рука осторожно обняла его за пояс и прижала к тёплому, почти горячему и утешающему телу.

— Плачь, птенец. Ты имеешь на это право. Ты потерял слишком многих, чтобы сносить это спокойно, — произнёс тёплый голос.

— Я… я должен похоронить…

— Я похороню его. Ты предал земле уже слишком многих, птенец.

Сал лишь покачал головой и попытался высвободиться из хватки незнакомца.

— Он мой отец. Я должен похоронить его, — ответил он, пытаясь вырваться.

— А он был моим яйцом. И у меня тоже есть это право, мой птенец, — мягко произнёс незнакомец. — Я позволю тебе помочь мне, но хоронить его буду я. Я его отец. Это должен сделать я.

Услышав это, Сал поднял глаза и уставился на незнакомца. Лицо того разительно напоминало лицо Мирддина, но глаза — золотые, полыхающие алым пламенем, — были совершенно, абсолютно нечеловеческими…

— Что… что ты такое?!

Незнакомец улыбнулся.

— Я феникс, — мягко ответил он.

— Но…

— Этот облик ненадолго, — сказал мужчина. — Через несколько часов он рассеется. Почти всегда принимать человеческое тело слишком тяжело, и лишь однажды это было не так — очень много лет назад. Когда я растил твоего отца.

— Не пугай яйцо, Фаваркс, — раздался другой голос, женский.

Сал обернулся и посмотрел на женщину, стоящую за спиной мужчины. Её волосы тронула седина, а глаза были жёлтыми, точь-в-точь как у василиска, которого Сал убил на втором курсе. Той же формы и цвета, что и у Мирддина.

— Значит, ты тоже почувствовала его смерть, Алеахкис, — тихо сказал феникс.

— Разумеется. В конце концов, я его мать, — произнесла женщина и наклонилась к Салу.

Сал не понял, что произошло, но стоило её ладоням коснуться его, как он уменьшился до размеров маленького ребёнка. Женщина подняла его на руки и повернулась к Фаварксу.

— Ты возьмёшь наше яйцо? — тихо спросила она.

Феникс кивнул.

На этот раз похороны были иными. Если Сал просто зарывал мертвецов в землю, то родители Мирддина решили предать тело своего сына огню.

Сал смотрел на погребальный костёр, а когда тело Мирддина сгорело, его прах отнесли к стенам Камелота.

— Ты пал, защищая эти стены и всё, что они олицетворяли. Однажды ты снова понадобишься, чтобы защитить их. Покойся с миром, моё яйцо. Продолжай хранить то, что всегда стремился оберегать, — произнёс Фаваркс, и пепел подхватил ветер.

И вдруг воздух вокруг них окутало тепло — чувство, знакомое Салу по его времени в будущем. То самое ощущение, которое с первого же дня в замке сказало ему, что он дома.

— Что?.. — изумлённо спросил он, когда лёгкий ветер ласково коснулся его щеки.

— Твой отец, птенец, — мягко ответил феникс. — Или ты думал, что он покинет тебя насовсем? Когда бы ты ни вернулся — он всегда встретит тебя дома.

С этими словами женщина понесла Сала прочь с земель, которым в будущем суждено было стать Хогвартсом.

Стоило им покинуть эти пределы, как на плечи Сала опустилось тяжёлое и в то же время дарующее покой чувство.

Защитные чары, — узнал он. Но не только чары. Ещё и суть его отца — отца, которого он потерял, но который не оставил его.

Сал улыбнулся, хотя по щекам снова покатились слёзы.

— Не плачь, яйцо моё, — сказала женщина. — Бабушка с дедушкой всё ещё здесь. Теперь мы вырастим тебя как своего.

— Я взрослый, — ответил Сал, пытаясь скрыть слёзы.

— Вовсе нет, — отозвалась женщина. — Ты маленькое, чудесное яйцо, и я выращу тебя как своего.

Мужчина фыркнул.

— Ты даже имени яйца Мирддина не знаешь, Алеахкис, а уже строишь планы, как его растить! Ты хоть спросила его, прежде чем снова превратить в яйцо?!

— Помолчи, дорогой, — осадила его Алеахкис. — Не то я не позволю тебе помогать мне с его воспитанием.

Фаваркс только фыркнул.

— Ну, по крайней мере, теперь я точно знаю, что окончательно выжил из ума, — сказал он. — Я уже сомневался в своём рассудке, когда решил высиживать яйцо вместе с василиском. И только полоумный феникс повторит всё сначала с яйцом своего яйца.

Женщина фыркнула.

— Радовался бы каждому нашему дню. Настанет день, когда я перестану тебя узнавать, так что не ворчи, — ответила она, баюкая Сала, словно тот и правда был несмышлёным младенцем. — И я уверена, малыш будет только рад снова обрести семью… пусть даже эта семья чаще будет змеёй и птицей, чем людьми.

Мужчина снова фыркнул, но вздохнул.

— Уверен, что будет, — произнёс он наконец. — Куда теперь?

— К гоблинам, — тихо сказал Сал. — Они должны забрать Экскалибор. Я не могу… — Слёзы снова подступили к глазам. — …Не могу больше им пользоваться. Не сейчас. Может быть, позже, но не сейчас…

Женщина — бабушка Сала — лишь погладила его по щеке.

— Хорошо, яйцо моё, — мягко сказала она. — Мы пойдём к гоблинам, а потом отправимся дальше. Я не стану растить яйцо своего яйца в этой холодной, неприветливой стране. Мне и своё-то яйцо растить здесь было нелегко, и я не собираюсь повторять это снова.

Мужчина лишь хмыкнул.

— Тогда уйдём отсюда. Как насчёт чего-нибудь тёплого — например, Египта или Рима?

— В Египет, — решила Алеахкис. — Уверена, в ближайшие годы нашему маленькому яйцу и близко не захочется к Риму.

— Значит, в Египет, — согласился феникс и протянул руку. Женщина взялась за неё, и в то же мгновение их тела охватило пламя. Ещё миг — и они уже стояли посреди гоблинской деревни, которую Сал покинул несколько лет назад.

Гоблины уставились на них; затем прибежал Грингуид. Алеахкис забрала у Сала меч и протянула ошеломлённому гоблину.

— Мы забираем яйцо, а ты будешь беречь его меч, — сказала она остолбеневшему гоблину.

— Что… что случилось? — раздался другой ошеломлённый голос: Вейланд.

— Наше яйцо потеряло отца, — ответила Алеахкис. — Мы с Фаварксом решили вырастить его заново. Для меча оно пока слишком мало, поэтому мы оставляем его вам. Храните клинок, пока он не понадобится кому-то из его семьи или пока яйцо не вернётся за ним само.

Грингуид ошарашенно посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Сала, и в его глазах вспыхнуло понимание.

— Мы сбережём его, леди Василиск, — с теплотой произнёс он. — Пока он не понадобится кому-то из семьи Морганаадта или пока сам Морганаадт не вернётся забрать своё по праву.

Алеахкис лишь кивнула.

— Да будет так, — сказала она и протянула руку Фаварксу.

— А теперь в Египет, дорогой, — велела она.

Феникс хмыкнул, но взял её за руку. Ещё одна вспышка огня — и они очутились в Египте, прямо посреди пустыни.

— Определённо лучше, дорогой, — заключила василиск. — А теперь, яйцо моё, займёмся тобой…

Следующие две сотни с лишним лет Сал провёл бок о бок с фениксом и василиском. И пока он жил с ними, собственный ребёнок Медрауда, которого тот оставил своей матери Моргане, вырос и завёл семью. У него родились дети, и они тоже вступили в брак. Сотни лет спустя имя Ле Фэй затеряется в веках, но род продолжится — пока у одного из потомков не родится девочка. Звать её будут Лили, Лили Эванс. А пока, за тысячу лет до рождения Лили, Сал учился быть ребёнком василиска и феникса: оба упорно занимались его воспитанием, меняя пристанище каждую неделю — на этом неизменно настаивала бабушка-василиск.

Так Сал повидал множество краёв, о которых прежде и мечтать не смел, и все они лежали в тёплых уголках земли.

Сал снова начал расти, но у него ушли почти все эти два века лишь на то, чтобы вернуться к своим обычным пятнадцати годам.

Когда он спросил об этом бабушку, та лишь пожала плечами.

— Не беспокойся, — сказала она. — Всё тянется так долго лишь потому, что уменьшила твоё тело я, а не ты сам. Впрочем, какая разница: тебе ведь всё равно пятнадцать, яйцо моё.

После такого объяснения Сал только вздохнул и решил больше не расспрашивать. Слушать новые туманные толкования, в которых он всё равно ничего до конца не понимал, ему не хотелось. Он знал лишь одно: более двухсот лет он никак не мог повлиять на то, на сколько лет выглядит. А когда эта возможность наконец вернулась, бабушка только вздохнула.

— Значит, ты и правда снова вырос, птенец, — сказала она со вздохом. — Что ж… Я не смогу удерживать тебя вечно. Только помни: пока я в силах, я всегда с тобой. Мы с дедушкой придём на помощь — стоит тебе только позвать.

И с этими словами она отпустила его.

И Сал ушёл.

Поначалу снова остаться одному было тяжело, но ему необходимо было уйти. Не могли же дедушка с бабушкой ходить за ним по пятам всю оставшуюся жизнь!

Он покинул их и вернулся в Британию, в ту самую гоблинскую деревню, из которой ушёл столько лет назад. Грингуид был ещё жив, но уже глубоким стариком. Вождём гоблинов теперь стал его сын Вейланд. Стоило Салу войти в деревню, как его узнали в то же мгновение.

— Значит, ты вернулся домой, Морганаадт, — поприветствовал его Вейланд.

— Вернулся, — ответил Сал.

Вейланд взмахнул рукой, призывая меч Сала.

— Забирай. Ты вождь клана, тебе положено носить свой меч.

Сал замешкался лишь на секунду.

— Когда я снова отправлюсь в путь, я оставлю его на твоё попечение, — сказал он наконец. — Если кто-то из детей Медрауда попросит меч, отдашь ему? С собой в странствия я его не возьму.

— Отдам — при условии, что ты даёшь его взаймы, а не отказываешься насовсем. В конце концов, гоблин может доверить свой клинок другому, но никогда не подарит его, если меч был выкован лично для него.

Сал только улыбнулся.

— Я бы никогда не стал раздаривать полученный подарок, — искренне ответил он. — Просто в странствиях по миру он мне не понадобится, а я не хочу, чтобы клинок лежал без дела, пока не наступит мой черёд взять его снова.

— Это я понимаю и принимаю, — сказал Вейланд и поприветствовал Сала с возвращением домой — туда, где Сал проведёт следующие шестьдесят с лишним лет, пока наконец не решит снова отправиться в путь…

* * *

На сегодня всё.

До следующего раза.

Эбенбильд