Исправление ошибок в шесть актов. (по заявке Рептулии-28) (джен)

Я собрал пожитки за пару минут, накинув на себя мантию-невидимку отца и вышел из дома Дурслей, оставив их одних в своей искрящейся чистоты кухне оплакивать упущенные возможности. Тетя старательно записала в хозяйственном блокноте все, что им надо сделать, чтобы избавится от вкрадчивого интереса одного последователя „Света”.

Бррр!

Им нужно незаметно смыться из Прайвитт Драйв, из Литлл Уингинга и Острова, вообще, чтобы у них появился хоть какой-нибудь шанс выжить.

Слава богу, что в своих пяти сотнях вариантах жизни, умирал я не всегда молодым. Иногда я доживал до пожилого возраста, даже успевал освободиться от оков Уизли и стать не находимым для них. Я заполнял свободное время изучением магической науки, даже, бывало, пускал в действие один из щепетильных методов Гермионы — записывать в больших тетрадях изученное, не ограничиваясь рамками Светлых знаний. Даже вспоминается, в одной из моих жизней, я побеждал Тома Ридлла в Тайной комнате, но не спешил спасать рыжую стерву, а входил в уста статуи Салазара Слизерина, где находил его апартаменты, библиотеку Салазара, некоторые из фолиантов — на парсельтанге, лабораторию с наложенными на кладовки чарами консервации ... Здесь было предусмотрено все, кроме еды. Я сдох тогда от голода, не смог вырваться из того мира знаний и магических чудес живым. Не захотел.

Что произошло тогда с Джиневрой, не знаю, вероятно, она тоже померла, потому что врата апартаментов — тот же рот статуи — закрылись за мной и меня отрезало от внешнего мира.

Все прочитанное, выученное когда-то, всплывало в голове рывками, при надобности.

Я дам Дурслям двадцать четыре часа собраться и исчезнуть — как я говорил им раньше, мне не они были нужны. Мне нужна была их кровь, их генетическое родство со мной. Должен же я, как-то, возродить славу семьи моей матери. Эванс — это не магловская фамилия. Моя способность к парсельтангу и родство с Салазаром Слизерином это потверждает, а Поттеры с ним не были связаны. Что, после этого, думать мне? Я Дурслей, всем теперешним составом ненавижу зеленой ненавистью, но в них есть то, что я ценю — их будущие, еще не рожденные дети. А я постараюсь, чтобы к Петунии вернулась способность беременеть и она будет каждый год рожать мне новых и новых кузенов и кузин. Когда я поработаю над Дадли и сведу его с подходящей девушкой, появится у меня и стая племянников. Выберу самого достойного из них, введу в Род Эванс как Главу рода и семья восстанет из пепла.

Так, что, уходя, бросил на ненавистный дом мощнейшие маго- и магло-отталкивающие чары, прыгнул на метлу и, на лету, частично аппарировал, частично продолжал лететь подальше от Литлл Уингинга.

* * *

Уже уладив свои дела в Гринготтсе, с удовольствием насладился отсечением головы моего, навязанного Дамблдором, поверенного и отправился на Гриммо, чтобы войти в свое владение.

Снаружи особняк выглядел запущенным, но я знал, что внутри полным-полно рыжих тараканов и прихлебателей Ордена поджаренной курицы. Я медленно поднялся по разбитым ступенькам мраморной лестницы и взялся за рукоять входной двери.

Почувствовал укол во внутреннюю сторону ладони, магический вихрь закружился вокруг меня и взъерошил удлиненные после обряда в банке волосы. Черные, слегка вьющиеся пряди заслонили мне взор, но даже они не помешали мне увидеть синеватую дымку магического выброса.

У меня на глазах фасад здания начал кардинально меняться. Рушащееся покрытие лицевой стены в одно мгновение восстановилось в полном блеске и чистоте. Увядшие растения ожили и расцвели в роскошный венок алых роз вокруг капителя входной двери. Сломанные вазы из розового гранита, украшающие подъезд с обеих сторон лестницы выстроились, полными цветущими в них, белых гладиолусов.

Я так понял, именно так должен выглядеть дом членов Древнейшего и Благороднейшего семейства Блэк, а не как те руины, которые до сих пор стояли перед глазами.

С тихим шелестом кованная дверь открылась и я вошел во мрак входного вестибюля. Сразу вспыхнули неработающие никогда на моей памяти настенные светильники и осветили запущенную картину нежилого дома. На стене, напротив входа, висел портрет тетушки ли, бабушки ли — кто знает в каком я родстве с ней, смотря на паутине Семейного древа Блэков — леди (это точно!) Вальбурги.

Вторженцы из Ордена снова закрыли его, потому что им неприятно слушать от этой горемычной матери правду от себе. Пережив своего младшего сына, леди Вальбурга была свидетельницей отправки старшего в Азкабан, не добившись для Сириуса элементарного судебного процесса. А свора Орденовцев, нагрянувших в ее дом, ею пренебрегала.

Исправим это.

— Кричер! — крикнул я и передо мной с громким хлопком появляется знакомый сгорбленный силуэт домовика поместья. Как всегда, его появление сопровождалось тихим бормотанием обидных слов, вроде „жалкий полукровка, маглолюб, предатель семьи” — в мой адрес незаслуженных. Но я готов навсегда заткнуть ему рот. — Встречай своего хозяина подобающе, эльф! Гарри Джеймс Поттер-Блэк вернулся домой!

Мои слова возымели магический эффект на престарелого домовика. Он резко выпрямился, колючий взгляд его холодных синих глаз впился в меня и мгновение-две рассматривали меня и мою магическую ауру. Я знал, что в ней, после обряда в банке, появились полосы Блэков, и с любопытством ожидал реакции Кричера. Но то, что он учинил передо мной, привело меня в ступор.

Дряхлое тельце взлетело на метр над грязным полом и я ощутил нарастающее напряжения в моем магическом ядре. Домовой эльф волчком раскрутился и настолько быстро, что создал вокруг себя бешеный вихрь, подобный тому, что случился вне особняка, когда я схватился за рукоять двери. Запахло озоном, несколько искр проскочили с мелькающего в воздухе волчка к темнеющим многолетней пылью стенам. Резкая вспышка ослепила на секунду меня и я закрыл глаза, чтобы не ослепнуть. Почувствовав внутреннюю слабость, я мягко присел прямо на пол.

Кто-то тронул меня за плечо — я открыл глаза, и посмотрел на стоящего передо мной, одетый в сверкающе белую накидку, с вязанным золотой нитью сложным гербом спереди, стройный, сравнительно высокий и, самое главное, прекрасно выглядящий домовик, который больше всех остальных был похож на эльфа. Его большие, лазурно-синие глаза смотрели преданно, а сам он весь дрожал от восторга.

— Мой Лорд! — крикнул Кричер. — Мой добрый молодой хозяин! Этот эльф клянется служить вам верой и правдой до самой смерти. Да пребудет слава с великим родом Блэк, самым могущественным в Волшебном мире!

Стой, стой, Кричер, не будем забегать вперед, об этом надо еще позаботиться и связать свою жизнь с „некоей девушкой Гермионой”.

— Принимаю твою клятву, Кричер! — заверил я эльфа и почувствовал, как тоненький росток моей магии связывает его прочной, неразрывной цепочкой обязательств и делает его моим домовиком, а меня — его хозяином. Надо было того приструнить сначала. — Оглянись вокруг, Кричер! Посмотри на свой дом во что он превратился!

Кричер радостно закивал головой, настолько радостно, что его уши немножко отставали от головы и весело хлопали. Из сияющих счастьем глаз капали огромные жемчужины слез и он поднял свои тоненькие ручонки ко мне, ожидая ответной реакции. Я не заставил себя ждать, мы взялись за руки и я начал, с закрытыми глазами, представлять, каким бы я хотел видеть свой дом Блэков.

Появилась связь с домом. Это ощущалось как возвращение к матери, где меня ожидают любовь, забота, сочувствие и радость. Ничего подобного я раньше не испытывал, ни в одной из моих сотней жизней. Восстановилась пуповина, оборвавшаяся наложенными поверх родовой защиты Блэков чарами Дамблдора, но это выпило все мои силы. Тогда ко мне, по соединению рук с Кричером, начала поступать неожиданная помощь, которую я с радостью принял.

Фиделиус директора с треском пал и для внешних наблюдателей, вдруг, особняк под номером 12 появился в поле зрения. Но, вряд ли существовал в мире маггл или маг, способный увидеть его за ту тысячную долю секунды, прежде чем над моим домом установилась новая защита, новый Фиделиус, уже настроенный на нового владельца и нового Лорда Блэка.

Сразу после этого изменения охватили все здание — как начало, исчезла грязь отовсюду. Стены, полы, потолки восстановили свою первозданную чистоту и блеск. Стекла окон как-будто исчезли — настолько прозрачными и кристально чистыми они стали. Вся меблировка вернула свою красоту и новизну, люстры и канделябры засияли интенсивным ярким светом.

Вдруг, среди благородства моего обновленного дома, зазвучали посторонние, нежелательные звуки падающих тел, коробок и прочих вещей. Тишину нарушили крики и среди прочих я узнал ругань моего „друга”, как и недовольное причитание „моей будущей рыжей жены”.

Сквернь, которая пачкала своим присутствием мой дом.

Красивая витражная дверь, которая вела к общим помещениям первого этажа, резко открылась и ее левое крыло полетело и ударилось о мягко сияющую серебристым покрытием стену. Часть цветных стекол витража посыпалось на обновленную, из разных пород дерева мозаику пола. Штукатурка стены последовала за стеклами.

Гнев вспыхнул во мне, увидев это непотребство. Вздрогнув, я громко зарычал:

— Репаро! — рыкнул я громко и сделал шаг назад.

Толпу рыжих оборванцев, мое неодобрение и отсутствия радости от встреч с ними, застиг резкий когнитивный диссонанс.

Но, как всегда, никто из молодых Уизли с моими чувствами не считался, они были уверены в себе и в своей окончательной победе над любыми моими закидонами, так что они поступили как обычно — бросились КО мне.

Нет, не так. Они бросились НА меня.

Первой, из всего рыжего сброда, руками и ногами — клещом в мое, все еще изможденное сложными магическими операциями, тело вцепилась маленькая сестра Рона, Джиневра. Джинни. Если она вам незнакома, позвольте представить девушку мне. Хотя, я стал сомневаться, что она все еще девушка... Не и после тех чувственных движений пятой точкой о мое, молчавшее мужское достоинство, Фу-фу, черт бы ее побрал! Тоненькая и — я знаю это, видел ее в Норе в трусах, бегающую, как бы нечаянно объявившись, по коридору в одном только неглиже — кривоногая, вся в веснушках и в рыжих вихрях. Зависнув на меня, она восторженно воспроизводит мне в ухо писк такой высокой тональности и громкости, что, если бы я заранее не обезопасил себя, бросив специальные чары заглушки, оглох бы навечно.

Дура, думает, что таким изысканным образом, барышни демонстрируют своим жерт..., пардон, желанным парням, свое непоколебимое согласие.

Пока я тяжело, но упорно отстраняю клеща от себя, ее братья ничего не замечают и, старательно подвывая приветственные междометия, пробуется разрушить целостность моего скелета и психики в придачу, один за другим нарушают мое личное пространство.

Я, молча, жду когда весь этот балаган закончится, чтобы огорошить их всех своих приказом выметаться отсюда, когда вдруг до сознании моего однокурсника и единственного, до сих пор, друга, Рональда Уизли, наконец доходит, что со мной не все в порядке. Что с их маленьким ручным героем, брошенным уважаемым директором им на потеху, что-то не так. Близнецы тоже замечают некоторые во мне внешние изменения и отступают на шаг. А потом, с интересом естествоиспытателя, разглядывающего диковинную букашку под линзой, осматривают меня с головы до ног. Осознав все изменения в моем облике, они замирают и постепенно веснушки на их побледневших лицах резко стали контрастировать и как бы, множиться на глазах. Рон реагирует первым.

— Гарри, что с тобой произошло, дружище? — с видимым беспокойством говорит он. Его глаза скользя вверх и вниз заполняются жгучей завистью.

Я его понимаю, и хотя мне зависть Рона не в новинку, впервые в жизни он прав.

Свои удлиненные волосы, еще в банке, я пробовал стянуть в хвостик, но гоблин — мой новый, на временный пост — поверенный сказал мне, что Глава рода обязан носить волосы распущенными и длинными, хотя бы до плеч.

Так, что, поверх надетой на мне дорогущей черной мантии, со вшитой золотыми нитями в сложном узоре вязью, на которой рассматривались гербы Блэков и Поттеров — тяжелым снопом лежат блестящие черные волны волос. Прекрасное, я вам говорю, ощущение.

На ухо мне вставили маленькое золотое колечко — специально зачарованное закрывать мое сознание от вторжения злостных легиллиментов. Имена не будем озвучивать. На полу рядом я оставил маленький кожаный чемоданчик, в котором я принес с собой копии документов, подтверждающих мое право на наследство рода Блэк — завещание Сириуса, прежнего главы семьи — сэра Арктуруса Блэка и т.д. Там находятся завещания моих родителей и их родителей тоже.

Дамблдору, фигурировавшему в качестве опекуна и наставника МКВ, Героя всея магмира, я подготовил ужасный по своей неожиданной мстительности, сюрприз.

Наконец, до мозга, размером с орех, Рональда доходит факт того, КАК он мне неприятен. Это очень существенно и Рон плохо с ним справляется. Гарри Поттера, не давнишнего, он помнил тощим недокормышем-недомерком, карикатурой настоящего родовитого мага, а сейчас он оказался одного роста со мной и смотрел в мои глаза напрямую. Наконец, он заметил гвоздь программы — отсутствие очков на моем лице. Ох, это стоило мне пару-тройку сотен золотых, но разве в какой-либо из прежних жизней, кто-нибудь не мог ознакомить меня с зельем исправления близорукости? Что такое горсть монет по сравнению с хорошим зрением наследника Поттеров?

Ревность захлестывала моего „друга” и однокурсника, постепенно переходя в неприкрытую ненависть ко мне. Но он превозмог себя и сделав хорошую мину, нарочито веселым голосом, возвестил:

— Добро пожаловать домой, Гарри!

Я еле сдерживаю свой новый, по Блэковскому, вспыльчивый нрав, чтобы не дать этому рыжему прихвостню пинка под зад, но, досчитав до десяти несколько раз, я успокаиваю дыхание и отвечаю низким, ровным голосом:

— Нечего здороваться со мной так, как-будто я приехал в ваш дом, Рон. В действительности, это все ВЫ, находитесь в МОЕМ доме. Смотрите и запоминайте, Уизли! Я вернулся к себе домой, а вам, непрошеным гостям, нечего встречать меня так, как будто гость тут я.

Я беру левой рукой свой чемоданчик, отстраняя с пути препятствие в виде многочисленного рыжего выводка и ... останавливаюсь как вкопанный. Тихое покашливание доносится со стороны металлических жалюзи, скрывающих портрет бывшей хозяйки дома. Она пытается привлечь мое внимание и я моментально реагирую, шипя сквозь зубы:

— Кто из вас закрыл портрет леди Вальбурги? Как вы посмели распоряжаться в чужом доме как в Норе? У кого спросили разрешения скрывать портрет от посетителей? — Я внутренне закипаю, а рыжие отступают назад.

Только Кричер, услышав яд в моих словах, ликует. Щелчком пальцев он уничтожает преграду перед портретом любимой, хоть очень голосистой хозяйки, выполняющей роль сторожевой собаки — в хорошем смысле этого слова.

Многочисленный рыжий выводок ошеломленно хлопает глазами разного цвета, пялясь то на меня, то на вошедшего сразу в раж портрета, который принялся кричать и обзывать неприглашенных нахлебников.

Вдруг взор леди Вальбурги уперся в меня и она резко проглотила крик.

— Ты часом, не тот внук Дореи? — заинтересованным голосом спрашивает она. — В сравнении с прошлым годом, сегодня очень хорошо и правильно выглядишь. — Но изменения в интерьере прихожей, как и в Кричере, привлекает ее внимание и она встает с кресла, делая шаг вперед, чуть ли не слезая с холста. — Ты вошел в наш род?

— Да, леди Вальбурга, — обращаюсь церемонно к нарисованной пожилой женщине я. — Разрешите мне представиться по-новому. Мое имя Гарри Джеймс Поттер-Блэк и я глава обоих родов. За прошлогодний бардак, учиненный моим крестным отцом — вашим сыном, разрешившим Ордену Феникса устроить здесь свой штаб и бесплатную столовую, я прошу прощения. Обещаю, что как только войду в гостиную, сразу вымету отсюда лишних приживальцев.

— Гарри, что ты говоришь? — не верит своим ушам то ли Фред, то ли Джордж, сразу смекнув о каких именно проживальцах я говорю.

А какая мне разница кто говорит, если я сам, по-быстрому с ними расправлюсь. Этих двух я ненавижу всем сердцем, узнав как меня они прошлым годом обыграли, утащив мою законную награду в тысячу галеонов за победу в Турнире, для своих делишек.

Упыри, ей богу! Все до единого.

Вместо меня отвечает довольная новостью леди Вальбурга:

— Лорд Блэк говорит, что не потерпит в родовом гнезде Предателей крови, ты, маленькое ничтожество! — На ее лице появилась довольная и очень кровожадная ухмылка. — Мои сыновья мертвы, но достойный наследник занял свое место. Иди, молодой Гарри, и исполни свое обещание.

Пока этот незнакомый Гарри разговаривал с надоедливым портретом, Рон Уизли думал, как бы все вернуть в старые колеи и превратить того снова в глупого маленького теленка с тугим кошельком.

К ужасу Рона, все развивалось в очень пугающем направлении и принимало опасный оттенок. Поэтому он решил поставить на беспроигрышную карту — маму Молли или директора Дамблдора. Так как Молли Уизли с утра ушла по делам в Гринготтс, он решил оповестить о приезде такого незнакомого Поттера, самого профессора Дамблдора.

Конечно, помощь директора безвозмездной никогда не была, даже его мать не помогала Рону даром, но он был готов на все, лишь бы все стало по старому. Тут мог справиться только глава Ордена Феникса.

Рон незаметно отступил назад и, когда скрылся у всех из виду, кинулся к камину в гостевой комнате. Не замечая разительные изменения в интерьере, он бросил горсть летучего порошка в камин и крикнул:

— Кабинет директора Дамблдора, Хогвартс! — и шагнул в зеленое пламя.

* * *

— Гарри! — мурлыкнула обиженным голоском Джинни, оставленная без внимания со стороны новоприбывшего парня. — Подожди, я иду с тобой!

Столько стараний перед зеркалом, потраченных в малюсенькой ванной комнатке, в которую этот сумасшедший дом ее впустил, не должны быть зря. Разобиженная, что ее первое же желание поселиться в апартаментах Хозяйки дома не сбылось, Джинни пробовала все новые и новые способы войти в хозяйские владения, но дверь к вожделенному раю оставалась запертой. Никакие заклинания, пинки, стуки и крики не помогли девушке почувствовать себя, впервые в жизни, настоящей королевой.

Хоть и смогла она, наконец, выбрать себе небольшую комнату на самом верхнем этаже, под чердаком, и прожила в ней две недели по окончанию учебного года, но с приходом Гарри, все должно было измениться к лучшему. Ее мать, еще весной, сварила нужные зелья и, напоследок, свой коронный любовный эликсир в виде прекрасно пахнущих духов. Молли обещала дочке, что с первой же минуты появления Гарри на Гриммуальд Плейс он будет ее, Джиневры, верный песик, на веки вечные.

Эти самые „веки вечные” должны были продолжаться только до рождения первого маленького Поттереныша — без разницы кто будет отцом ребенка, хоть сам директор Хогвартса.

После этого хоть потоп.

Поэтому, услышав визги и крики в прихожей, она сообразила, что Гарри приехал сам, без разрешения директора.

Она тут же бросилась прихорашиваться как можно быстрее. Разделась догола, обрызгалась с головы до пят любовными духами матери и надела головокружительную мантию из дорогущего красного шелка, которая ласкала ее голую кожу. Цвет был таким интенсивным, что, в сочетании с сумраком темного дома, веснушки на ее лице бледнели и не замечались. Близорукость будущего жениха добавляла уверенности девушке в своей неотразимости. Джинни чувствовала себя красивой, неотразимой и, полетев на крыльях мечты, она бросилась навстречу своему счастью.

Все случилось так, как говорили ее родители — как только Гарри Поттер, единственный наследник Блэков, переступит через порог дома, магия начнет все перенастраивать. Когда весь дом затрясся, Джинни охватил дикий восторг.

Увидев „своего Гарри”, она бросилась парню на шею, крепко прижимаясь к нему, чтобы его нос хорошенько уткнулся в самую горячую зону воздействия специальных духов — за ушком, и стала ждать. Но, прошла минута, другая, ее братья стали смущенно переступать с ног на ногу, но мальчик-судьба так и стоял статуей с опущенными руками. Его не волновали ни она, Джинни, ни ее, влияющие на сознание духи.

А потом был тот неожиданный разговор с надоевшим всем портретом, с этими смущающими ее репликами, но что раздосадовало рыжую девушку больше всего, так это Малфоевское высокомерие новоиспеченного миллионнера к нищебродам Уизли, которое продемонстрировал „ее Гарри” к ее же братьям.

Опустив руки беспомощно, Джинни проследила взглядом за уходом ее нареченного вовнутрь дома. Одним, без нее.