Экспериментаторы (гет)

"Резко:

АНЯ делает выпад

ЕСЕНЯ пытается увернуться.

Они сталкиваются.

НОЖ входит в тело АНИ.

АНЯ Падает."

Всё.

— Девочки! — окликнул постановщик трюков.

— Кать, ну ты скоро, а? — донесся следом голос Веры.

Катя вздохнула.

Оперлась на переносную стойку, где был такой же творческий бардак, как и у "видео-ассиста" — пристроила локти где-то между реквизитом и недопитым кофейным стаканчиком. Поправила рабочую аляску, наброшенную на плечи поверх чёрной "алкоголички". Попросив ещё минуту, попробовала отрешиться от всего, заглушить весь шум, голоса. Взялась за виски.

Внимание упрямо прицепилось к листку, как будто в нескольких строчках сценария был шифр, ответ на её главный вопрос: "Как, черт возьми, это играть?"

Листок был исписан карандашом так, что на полях не осталось свободного места. Вера и Вася аккуратно внесли свои пометки. "Бояться до слёз" — от него. "Маньячить" — от неё.

Режиссёр был более категоричен, писал крупно, половину уже зачеркнул. "Без борьбы", "Не красиво", "Без танцев" размашисто стояло поверх всего. Особенно цепляло сердитое "Е НЕ ОТХОДИТ!", которое сама Катя обводила общим карандашом в который раз.

Рядом на полях в том же регистре значилось: "Е готова" со стрелкой вверх — в предыдущие сцены. Туда, где наставник передавал ученице пост, сперва, на словах, затем — символически и наконец — буквально.

Теперь, сейчас. И именно это она должна была сыграть. А схема из кружочков и стрелочек — каким-то образом в этом помочь.

Ниже стояло: "Застрял на Ленинградском (пробка). К." со знакомым наклоном вправо и иронией, которую мог себе позволить только народный артист такого масштаба. Видимо, ремарка призывала к самостоятельности, и саму Катю, и её героиню.

Вот только "готова" она не была. Даже после месяцев съёмок.

Сзади вновь окликнули. Пришлось вдохнуть — выдохнуть, собраться как учили. Ведь, она "не кисейная барышня". Профессиональная актриса, уже взмокшая от одинаково безуспешных попыток сделать так, как говорят.

Без куртки по коже разбежались мурашки, хотя пройти нужно было всего шагов пять, чтоб погреться на площадке. Большие софиты жарили там так, что постановщик сценического боя вытирал с шеи пот. Было душно, пахло ржавчиной, гримом и горячей батареей. Гудела апаратура, как старая люминисцентная лампа, которую все давно перестали замечать.

Перед ширмой на бетоне выделялись полосы яркого скотча — линии разметки. Красная от напряжения Вера стояла на своей, слушая инструктора и сжимая блестящий складной нож. Вася сидел в стороне на коробке с реквизитом, посмеивался и играл похожим, но с выдвижным лезвием.

Ещё пару шагов и...

— Я готова.

Тянуло в сотый раз извиниться перед коллегами, но он как-то сказал: "не извиняйся заранее — это тоже уход". А надо было "не отходить".

Катя посмотрела туда, где висел его плащ. Вздохнула. Потом вернула листки постановщику трюков.

— Давайте ещё раз, — сказала, стараясь звучать спокойно.

Тот кивнул. Не спорил, он давно сообразил, что дело не в темпе.

— Значит так, — проговорил, вставая между ними. — Аня идёт. Ты не отскакиваешь. Вообще. Она входит — ты принимаешь. Поняла?

Катя кивнула.

Все движения за час были разучены. Сценарий прочитан ещё накануне.

Аня и Ваня, родственная пара маньяков. Она старшая, он младший. Она активная, давящая, он — ведомый.

А главная героиня — снова "утка" и снова один на один со смертью. Как недавно — на поле с ромашками. В тёмной узкой прихожей квартиры в павильоне. Или — на краю крыши.

Только в этот раз её сценический партнёр не успеет вовремя. Почему-то от этой мысли внутри разливалась не злость, не чувство ответственности за момент, даже не страх, — какая-то обречённость.

— Ты что уснула? Катя! Ку-ку! — и Вася насмешливо похлопал в ладоши.

— Есеня... как там тебя... Олеговна! — сорвалась Вера. — Ты правда "готова" или прикалываешься?

Не отвечать. Занять позицию, поставить ноги, руки, корпус. Босиком — кеды сняли заранее, чтобы «чувствовать бетон». Бетон чувствовался отлично — холодный, настоящий. Падать на такой без дублёра не хотелось даже случайно.

Катя отвернулась от тыла монитора видео-ассиста, за которым сидел режиссёр, как в засаде. На миг позавидовала Васе, ведь тому досталось самое лёгкое. Он должен был выступить живым щитом, а потом вырваться и отбежать в сторону, оставив главную героиню открытой для нападения сестры.

И вот здесь начинались проблемы.

"АНЯ делает выпад. ЕСЕНЯ пытается увернуться..." — прошептала Катя себе под нос.

Ещё раз вспомнила, о чём говорил инструктор, в попытках обьяснить свои "кружочки и стрелки". Тогда это выглядело так просто: замереть, дать Вере с разгона промахнуться и в нужный момент подбить её под локоть.

Руки это делали сами. Без ножа сцену отработали до деталей, всё получалось.

— Камера готова, — сказал кто-то.

— Тихо, — отозвался режиссёр. — Дайте им.

Вера подошла ближе. Нож блеснул в свете софита — красивый, правильный, кинематографичный. Она со вздохом заняла своё место для старта — присела, заранее уперевшись сзади на носок для толчка.

— Расслабь плечи, — распорядился инструктор, подойдя к Кате. — Поворот. Здесь ты растеряна. Ты ещё не хочешь её убить.

— Да я вообще не хочу! — вырвалось вдруг.

Но — тихо, и всё утонуло в его:

— На старт! Пошли!

И Верином громком, "маньячном" вое:

— Вы — биомасса!

Она вскочила и бросилась вперёд с видом быка на корриде, выставив нож. На вид очень реалистичный.

Всё было по роли и по плану. Но дальше...

"Они сталкиваются".

Катя это понимала — головой. Только у тела были свои планы.

Оно сделало то, что делало всегда, ещё до мыслей, при виде такой угрозы. Не шаг, не отскок, но уход назад тазом. Совсем чуть-чуть. И руки не поднялись — опоздали.

Вера пролетела мимо разметки. Нож срезал воздух — красиво, звонко, как надо для камеры. Но вместо "столкновения" вышла пустота.

— Осторожно! — крикнул кто-то.

Катя даже не успела понять, как оказалась на полшага дальше от центра. Не отпрыгнула, не увернулась. Просто оказалась.

— Стоп.

Она стояла, согнувшись на миллиметр вперёд, будто ещё не распрямилась после удара, которого не было. Руки подрагивали от напряжения.

— Ну ты опять? — выдохнула Вера, обернувшись.

— Опять ушла, — прокомментировал Вася, щёлкнул ножом и указал им на "сестру". — Она же не кусается. Это её убить должны, а не тебя.

"Сам бы попробовал", — подумала Катя, сдерживая злость.

Постановщик боя махнул рукой:

— Ещё раз. Медленно. По местам.

Пробовали по-всякому. Медленно и быстро, и под счёт. Тело упрямо не слушалось. Будто кто-то резко затягивал ремень под рёбрами. Широкий, плотный как кушак, так что пресс поджался автоматически, но выдохнуть уже не вышло. Словно её связывали там, чтобы не мешала этому маленькому смещению в сторону.

— Вот! — остановил инструктор. — Ты отклоняешься. Зачем?

— Я… — начала Катя и осеклась. — Я понимаю, как. Но...

— Ты ножа боишься? — устало догадался он.

Забрав у Веры — протянул, сам отогнул пальцем лезвие.

— Вот. Пробуй. Видишь? Резина. Напыление для эффекта. Таким не проткнёшь.

— Я понимаю. Но...

— Тогда по местам.

У видео-ассиста Быков хмурился в монитор.

— Нет. Здесь — нет.

Паузу занял щелчок пульта.

— Она отходит. Это не схватка. Цирк.

Ассистент что-то лепетал про темп. Режиссёр не повернул головы:

— Темп тут ни при чём. Не триллер, а “селёдка под шубой”.

— Может, переставим свет? Чтоб не блестело?

— Светом мы ей голову не поменяем! Смотри.

Монитор вновь показал полную катастрофу. Быков задумался.

— Серия... — вполголоса произнёс он.

— Что?

— Серию. В мусор. Если в ней и было что-то, то — вот этот момент. Меглин сдаёт, она должна стать вместо него. А не...

Ассистент кашлянул.

— ... с ним, — докончил режиссёр. — Так и знал. Глупость. У меня трагедия, а не мелодрама.

— Одно без другого не бывает.

Оба замерли на миг. Потом ассистент вежливо ретировался. А Быков сказал, не обернувшись:

— Опять пришёл мне сцену ломать.

— Чинить. — был ответ. — Она и так сломана. Без меня.

Он уже стоял рядом, без плаща, в рабочей аляске поверх толстовки и "восьмиклинке" персонажа на голове. В одной руке — термос, в другой — поводок. Чёрная Фрося сидела спокойно у ноги, как будто была здесь всегда. Только тяжело дышала, высунув язык.

На экране видеоассиста "цирк" продолжался. Постановщик сценического боя, как видно, совсем отчаялся и встав между актрисами, что уже пыхтели и смотрели друг на друга с нескрываемым раздражением, сказал:

— Стоп. Делаем так. Ты, — он посмотрел на Веру, — медленно и без ножа. А ты, — обернулся к Кате, — закрывай глаза. Она просто близко пройдёт. Понятно?

Катя кивнула. Ослепнув, тело не успело получить все вводные вовремя и осталось на месте. И во второй раз, когда Вера повторила действие, вооружившись — тоже.

— Ну вот! — обрадовался инструктор.

Но попытались по-старому — и уже не вышло.

— Похоже, придётся тебе надеть эту маску-у, — зловеще провыл Вася, дотянувшись до упомянутого реквизита — плотной кружевной повязки.

Её он по сюжету надевал жертвам Ани, чтобы те позволили тихо-мирно себя зарезать.

Но было невесело. Катя вытирала шею салфеткой, Вера разминала запястье. Все уже устали, а сцена не складывалась.

— Я тут не капризы снимаю. Ещё раз... и со спины возьму, — процедил Быков.

— Она старается, — вступился за Катю сценический партнёр. — Вон, мокрые уже обе. Это беда постановки. А ещё, — прибавил с иронией, — опыта, сценария и... гендера.

— И режиссёра? — в тон спросил тот, не глядя.

— Легко выходят только импровизации. А это — случайность. Надо чуть больше времени. И настроение другое. Научить, — заключил народный артист. — Дать ей на что опереться — и пойдёт.

— Уф, — донеслось с площадки. — Жарко тут... Стоп-стоп, девочки! Отдохните, водички попейте. Перерыв.

Быков проводил взглядом сбежавшего инструктора, поскреб щетину.

— Ладно. Учи. Посмотрим, станет ли она тебя слушать.

Пожав плечами, исполнитель главной роли выступил из-за стойки и сделал вид, что вдохнул много воздуха.

Но когда выпустил, — это было сдержанное, насмешливое, "из роли":

— Есеньчик!

Большинство группы заметили его не сразу — но она среагировала так, будто почувствовала кожей.

Катя обернулась мгновенно, не успев "проверить лицо". На миг глаза озарились неподдельной радостью, как у ученицы, что наконец дождалась своего наставника. Та самая тайная надежда, за которую зрители потом умерли бы.

И вся площадка это видела.

Быков нахмурился, но не стал вмешиваться: он тоже увидел, как меняется её корпус и облегченно упали плечи.

Только пробурчал:

— Ты её выбирал — ты и разбирайся теперь.

Тот усмехнулся уголком рта:

— Так я и разбираюсь.

И оставив собаку охранять у стойки термос, пошёл прямо в жаркую зону под софиты.

— Ты зачем здесь? Ты же в пробке застрял, — напомнила Катя, старательно хмурясь и пряча улыбку.

— Уже, — сообщил он, закатав рукава. — Рассосалась. А ты всё её убить не можешь?

И уже был рядом. Взял за предплечье, как умел: чуть крепче, чем надо — чтобы почувствовала.

— Давай так. Не руками, — хватка на миг усилилась, останавливая. — Плечом. Вот. Ты же не девочка-стажёр, ты — утка-убийца.

Вера фыркнула. Катя сдвинула губы плотнее, хотелось сделать то же самое.

А ещё, каким-то кусочком подсознания — прикрыть глаза и раствориться.

Он встал за спиной, корректируя локоть. В какой-то миг шагнул ближе, настраивая её телесную оболочку как тонкий механизм, к которому не прочли инструкцию перед использованием. Аккуратно, но при этом с решительной точностью мастера.

Он что-то говорил, дыша у уха. Тепло его рук прошло сквозь тонкую майку, уже привычно, будто растапливая материал, неправильно застывший в форме. Плечи обхватили её — внезапно озябнувшие и совсем мягкие — сзади, как долгожданная опора.

Было очень трудно что-то соображать в тот момент, тем более слушать инструктаж. Хорошо, что он больше демонстрировал, чем обьяснял.

Развернул:

— Вот так. Устойчивей. Ногу не убирай назад — и ступил вперёд сам, словно припечатал подошву к бетону. — Наоборот, вперёд, в неё. Ты давишь, а не отскакиваешь.

Катя попробовала — вышло получше.

— А что я делаю? — нервно подала голос Вера.

Он подошёл к ней.

— А ты не мух отгоняешь. Ты режешь воздух.

Подцепил её за кисть, показывая:

— Вот. Медленней. Ровно веди. Ты не боишься ножа — это твой инструмент.

Вера послушалась, и движения стали опасно красивыми.

— Ну всё, — прокомментировал Вася. — Сейчас будет великая сцена.

На площадке актрисы уже встали лицом к лицу. "Постановщик" отступил, глядя на обеих:

— Возьми её движение, — сказал Кате. —

Не бойся, наступай. Вдох — шаг. Выдох — захват.

Она кивнула. Шаг навстречу Вере, корпус вниз, локоть вверх — и Катя встала почти идеально.

— Теперь подбиваешь. Не сверху — снизу. И шаг в сторону.

Поймав Веру, почти не глядя, он показал приём на ней:

— Раз. Два. Видишь? Она сама напарывается.

И это казалось таким естественным, несложным.

Но не удалось. Промахнулись раз, второй. На третий резина вошла в бок самой Кате. Та вскрикнула. Вера засмеялась.

— Стоп! — не выдержал Быков.

— Теперь — дело практики, — невозмутимо сообщил "постановщик".

— Ты только мешаешь. Ещё хуже стало.

— Знаю.

Катя замерла. Когда партнёр вновь оказался рядом, придержала его за предплечье, склонилась ближе.

— Я хочу. Я просто...

— Ну?

Она опустила взгляд.

— И ты туда же. А ещё православная.

— Не в карме дело, — прошипела Катя.

Теперь его шутка в духе режиссёра только её расстроила.

— Это... вот тут где-то... Раз — и не пускает.

Новая проба — и так же. Но теперь внизу рёбер, где она указала, лежала его рука, поймала напряжение мышц. Ещё пару прогонов — с тем же результатом.

— Я... не могу, — прошептала Катя. Чуть слышно, конец смазался.

Обычно, он такое обыгрывал, шутил, иногда даже подбадривал. Но сейчас молчал, и это было хуже всего.

Замер. Смотрел на её дрожащие ресницы, на свою руку, что ловила её дыхание. Потом отпустил, коротко похлопал ладонью напоследок.

И — пошёл, через площадку, по всей диагонали до режиссёрской стойки.

Предательский "кушак" на животе стянулся так, что Катя ещё секунду не смогла пошевелиться. И как она раньше не замечала этого зажима у себя? Давно бы проработала.

Надо было молчать. А то сериал уже почти сняли, но чувство — будто она вновь впервые на этой площадке, с ним. С тем же страхом: одно неверное движение, слово не в той интонации — и всё. Выгонят.

Или — просто выбросят всю серию. Режиссёр грозился этим с тех пор, как его уговорили на любовную сцену. Завораживающе красивую, а на фоне всей душевной боли героев и второстепенных персонажей — так даже необходимую. Как выдох на берегу. И такую же пронзительную.

Вера смотрела в спину "постановщика" с похожим суеверным страхом. Для неё угроза была ещё серьезней. Ножевая — её главный выход в серии, новое интересное амплуа. Даром, что пару лет назад она уже работала на одной площадке с мэтром, пусть не в паре, но... Один его комментарий мог похоронить все её старания, как и Васины.

Теперь все смотрели на стойку видео-ассиста.

— Она не убийца. И не должна быть сейчас. Так.

— Ты сам говорил — она готова, — напомнил Быков.

И отогнул большой палец. Куда-то назад, к сцене, что вызывала у него больше всего несогласия:

— "День рождения", весь твой "театр теней". И вчера, в депо.

— Готова — не к смерти.

Исполнитель главной роли уже оперся о стойку локтем.

— Она наоборот. Не хочет смертей, но хочет выжить. Это ключевой конфликт.

— Где ты это взял? — режиссёр напрягся. — Такого не было в сценарии.

— Было. Мелким шрифтом.

Быков закатил глаза.

— По сюжету она — дочь убийцы и должна стать убийцей сама. Гены.

— И станет. Но по-другому.

Режиссёр выдохнул. Помолчал.

Потом сказал, чеканя каждое слово, но осторожно, словно возвращал в стадо заблудшую овцу. Или — народного артиста в нужную концепцию:

— В последней серии Меглин отвозит Есеню к эйдетику. Там она узнает правду про мать, а значит — и про себя. В конце Меглин признается ей, что убил Берестову. Есеня убивает его. Что значит "по-другому?"

Фрося подняла голову, словно тоже не поняла идею хозяина. Тот отвинтил крышку термоса, вздохнул.

— Это не конфликт, это следствие.

— Неизбежное, — подчеркнул Быков.

— Конфликт там, где есть выбор. Она держится, бережёт жизнь. Пока это не станет невыносимо.

Режиссёр едва уловимо изменился в лице, услышав любимое слово.

— Тело не врёт, — вёл дальше актёр главной роли. — У неё — особенно.

— Это тебе, конечно, лучше знать.

И Быков пробурчал себе под нос что-то ещё. Но оппонент и бровью не повёл.

— Там милосердие, — докончил он спокойно. — А тут холодное насилие. Вот у неё и блочит. Вопрос конфигурации.

Режиссёр фыркнул, занялся проверять себе щетину тщательнее.

— Не надо её опекать и жалеть. И так уже не следователь, а... девочка для спасения.

— Концепция. И рост.

Он вновь помолчал. Потом занялся перечислять: выстрелить не могла в такой-то серии, сглупила в такой-то...

— Она уже сыграла сама, — напомнил. — На поле с Яном. Прекрасная сцена.

Рядом булькнул термос.

— Самооборона. Не убийство. Ты сам видел: всё она может.

Его обладатель не торопил, ничего больше не говорил, но и не отходил.

— Ну, и что ты предлагаешь? — наконец мрачно спросил Быков.

Народный артист допил колпачок до дна. Тихо крякнул и указал на себя.

— Опять?

Режиссер отвернулся, собираясь поставить точку в противостоянии. Но прежде, чем что-то сказал — увидел, что на экране сцена уже продолжалась.

Главный герой сбросил куртку и взамен надел плащ, оправил воротник почти небрежным касанием. Операторы инстинктивно повернули камеры за ним.

Его появление на площадке "в образе" мгновенно сбросило напряжение. Технический персонал и кто-то из постановки плавно переместились ближе, "на подхват". Те, кто проходили мимо — задержались. Не задействованные в съемках активно — временно отложили дела, занимая места вне фокуса и кадра, но так, чтоб ничего не пропустить.

У артистов всё читалось на лицах без масок. Вера, Вася улыбнулись. Катя выдохнула одними губами:

— Ты...

— Так. — донеслось с режиссёрской стойки. — И что ты здесь делаешь, Родион? У тебя же по сценарию задержка.

Тот покачал головой:

— Я передумал.

И пока звенела пауза, подозвал к себе Катю одним ролевым жестом.

— Ты убивать не хочешь, — протянул он, с хрипотцой, зацепив её за плечо и нажимая с давлением, будто вот-вот должен был упасть по сюжету "в приступе". — А карандаш ещё раз воткнуть хочешь?

— А зачем он у меня здесь?

Подыгрывая, Катя без колебаний распустила волосы, доставая "оружие":

— В кого?

Вера тихо засмеялась, другие подхватили. Кроме него.

— Я нужен? — Вася уже привстал.

— Сиди пока. Ты убежал, она открылась. Карандаш сейчас — у неё. Это — твой нож. Поняла?

Катя сдержала улыбку и немедленно заняла позицию. Сдвинула брови, грозно занесла карандаш, как стилет.

— Вот. А у тебя, — он кивнул Вере, — свой. И стоишь пока. Ты же привыкла: без сопротивления, как курочки. И брат затупил, не слушается. Страшно, — прибавил, — правда?

Та кивнула в ответ, чиркнула по воздуху резиной.

— Вань! — позвала с надрывом. — Обходи её, Вань!

Вася сжался на коробке, громко задышал.

— Да пошла ты! — крикнул в ответ, дрожащим голосом.

Пока всё было по сценарию. Быков помалкивал, другие невольные зрители замерли. Ассистент режиссёра застыл на входе с кофе в руках.

Катя и Вера одновременно посмотрели на "постановщика". "Что дальше?"

— Дальше, — сказал тот. — Драка.

— Что? — гаркнул Быков.

Главный герой сунул руки в карманы и качнулся назад, как дуэлянт.

— Контактная. Обязательно.

— Не выдумывай. Тебе мало ножевой?

— Времени, — поправил он. — И зрителю будет мало. Тут разговор — и всё. Напряжения ноль.

Быков задумался. А его временный "заместитель" подошёл к Кате.

— Та же связка. Только ты отходишь и бьёшь. Пробуй.

Теперь зажима не было. Связка вышла отлично, карандаш попал Вере в плечо. Приём был Кате знаком — похожий ставили пару серий назад.

— А дальше? — хором спросили обе.

— Теряете оружие. Ты ведь не жертва?

Они помотали головой, не зная, к кому из них это относилось.

— Вы равные. И это не убийство, — а бой. Одновременная охота.

Актрисы выпустили "оружие". Он свёл их ближе. Взял Веру за запястье и направил её ладонь — на шею Кати. Сверху накрыл своей — широкой, тёплой. Чужие пальцы под ней сразу перестали дрожать, обхватили увереннее.

А вот Катя вздрогнула. Сглотнула.

— Удушение мы не ставили, — вмешался режиссёр, морщась. — Это уже отыграли и забыли. Здесь сцена не собрана. Ты хочешь что — чтобы они правда дрались?

— А что такое “правда”? — прозвучало в ответ. — Борьба — интимный контакт.

Катя и Вера переглянулись. Подтекст не требовал обсуждения. А он на секунду сжал челюсть, будто запоздало прикусил слово.

— Камеры не поверят, — докончил строго. — Без контакта...

Он смерил их обоих взглядом — словно отсекая лишние интерпретации, и продолжил уже по механике:

— Они должны замкнуться. Здесь центр сцены. Не нож, не крик. Сцепка. Там, где она впервые понимает: “он должен успеть”.

— А ты… успеешь? — неуверенно уточнила Катя.

Он задержал взгляд.

— Уже — да.

Чуть дольше, чем требовала пауза.

— Если они начнут друг за друга держаться — всё, — ворчал Быков. — Это сразу пойдёт не туда.

— У нас триллер. А триллер живёт тем, что герой должен успеть. Закон жанра. Логика.

Режиссёр сжал губы — логика здесь всегда перевешивала. Нарушать жанровые законы после стольких дублей ему не хотелось.

— Ладно, — сказал. — Докажи. Один раз.

А главный герой, кажется, добился, чего хотел? Стряхнув пальцы Веры, уже заменил их своими.

Катя стала терять дыхание всерьёз. По привычке.

— Смотри на меня. Ты — охотница, просто временно без оружия. Дыши.

Он обернулся к видеоассисту.

— Хотел, чтобы она сама дотянула всё? Так она дотянет. Но не финал. Финал — мой.

И сказал это так спокойно и твёрдо, что все выдохнули с облегчением. Особенно, Катя.

— Тогда... — тихо сказала она, невольно взявшись за шею, где всё ещё чувствовались пальцы. — Я должна его ждать. Глазами?

— Не ждать, — возразил партнёр. — Знать. Что он придёт. Всегда.

Она невольно приоткрыла губы. Он усмехнулся опасно близко от них.

— Стоп! — нервно вмешался Быков. — У вас тут спектакль. А у меня — конструкция. Детектив — основа, а не фон.

— Так фон и держит, — вступил Вася. —

Если его убрать — ножи в пустоту летят.

— Это не романтика, а насилие. Они маньяки.

— Всё равно — люди, — вдруг вырвалось у Веры. Неожиданно для всех.

Быков морщился так, словно его кусали комары, сразу вчетвером.

— Мне не нужно, чтобы они «чувствовали» здесь, — процедил он.— Мне нужно, чтобы было невыносимо.

Прибавил:

— А так — красиво.

Как ругательство.

Артист главной роли обвёл взглядом коллег, настроенных отстаивать персонажей и "фон" до последнего. Заложил руки в карманы плаща, чуть выступая вперёд.

— "Невыносимо" — это не тьма. Это когда свет выключили слишком рано.

— Ты опять в метафоры?

— Нет. В монтаж.

Он мягко подтолкнул Катю ладонью.

— Подвинься.

А потом поставил точку в воздухе указательным пальцем:

— Меглин прибегает вовремя. Не для убийства, для решения. Чтобы закончить.

— А нож? — спросила Вера, чувствуя потерю конструкта. — Чем мне работать?

Он сделал два шага в сторону. Ещё один, к Васе.

— Дай, — коротко.

Тот сразу протянул нож. "Постановщик" взвесил его в ладони. Проверил лезвие, с щелчком и без улыбки.

— Поработаешь. Вот этим.

Выдвижной упал на пол, рядом с Верой. Та инстинктивно метнулась вниз, подобрала.

— Смотри, — сказал он, не повышая голоса. — Не на неё теперь. На меня.

И встал на место Кати. Пятки — точно в линии разметки, руки не напряжены, но готовы к любому раскладу. Поза хищника, что только-только проснулся.

Катя вздохнула, отступая в сторону.

Что ж. Актерам-мужчинам как обычно легче: и драться, и убивать в кадре. А уж он в своей роли весьма экцентричного следователя был органичнее всех.

— Давай, — сказал. — Режь. Нож — как продолжение руки. Ты не машешь — пытаешься дотянуться.

Вера взмахнула. Раз, другой. Он не сдвинулся, только чуть отклонился — и она "включилась" сразу: глаза расширились. От испуга ли, от азарта — всё вместе.

— Давай, — подбодрил он. — Я — тебе не нужен, я помеха. От меня избавишься — и получишь то, что хочешь. Ну!

Нож чиркнул по воздуху. Раз, потом ещё. Наконец, Вера не выдержала и шагнула, сама, без команды. А он — тоже, навстречу.

Захват был чистый, не «маньячный». Служебный. Схватил, подбил локоть — коротко, жёстко. И в тот же миг развернул, прижал. Глухой хлопок — и кровь сразу потемнела на ткани, больше, больше...

Вера замерла и очень натурально выпучила глаза. Про нож она забыла тут же. Чуть было его не выпустила, но неожиданный партнёр не позволил — обхватил поверх её пальцев своими, второй рукой придержал за плечо. И отпустил.

— Аня! Ты что делаешь, Аня?! — выпалил Вася, уже в игре.

Вера всхлипнула. Упала, как по команде — на колени, как раненый солдат, сжимая рукоятку, будто впрямь сама себя ранила.

Кровь была бутафорская, тёплая, липкая. Из латексного пакетика, закрепленного под одеждой, с тонкой мембраной, чтобы лопался сразу, ровно, а не рвался клочьями...

Должно быть, каждый, кто это видел, уговаривал себя именно так? Ведь всё случилось слишком не вовремя, слишком быстро для восприятия. Вопреки всем планам, ожиданиям, договорённостям... И именно поэтому — так круто.

Ещё секунда. Другая.

Народный артист, на миллиметр выпятив губу, как свой экранный герой, уже достал из кармана плаща платок и вытер себе пальцы.

Вера пошевелилась на полу. Раздался первый неуверенный хлопок, второй, третий... И котельная огласилась апплодисментами. Не бурными, а как "для своих".

— Надо будет новый мешок, — деловито раздалось сбоку.

— И костюм, — добавил Быков со своего места. — Сцена уже грязная.

— Я всё снял. Крупно.

В тот миг взоры котельной впервые обратились на Юру, молодого оператора. Тот стоял на расстоянии руки от происходящего, похлопывая по ручной камере. Он улыбался, глаза горели.

Повернув голову к видеоассисту, кивнул, подтвердил:

— Золото.

— Неси, показывай, — отозвался Быков, морщась.

— Видишь? — заметил исполнитель трюка, помогая подняться Вере. — Без меня никак.

Быков уже смотрел материал. Ещё повтор. Ещё...

Было видно, как он мысленно прокручивал в голове не сцену — монтаж.

— Так. Вот это…

Он чуть наклонился, будто проверяя — не показалось ли.

— …работает. Снимаем так.

Коротко взглянул на "виновника".

— Ты мне сейчас, — сухо, — серию спас.

И отвернулся к монитору. Для него тема была закрыта.

— Чисто, — раздалось позже за спиной. — И никто не убийца. Правильно.

Фрося забила хвостом о пол, повернувшись к хозяину.

— И ты не убиваешь? — уточнил Быков. — По сценарию ты должен.

На секунду тот замолчал.

— В том и дело. Это первый раз. Перелом.

Главный герой глянул на Катю, что подошла вместе с ним.

Докончил:

— Она смотрит. И я... уже не могу. Так — при ней.

Катя резко вдохнула.

Это будто сказал настоящий человек — не персонаж...

Но Быкова больше убедило действие. Он сосредоточился на мониторе, вновь и вновь прокручивал снятое, нажимая на повтор.

— Она должна выстоять дольше, — пробормотал он. — Но ты прав. Финал — твой.

— Почему? — спросила Катя.

Тихо — совсем как недавно, в сцене у окна. Инстинктивно почти. И по тому же адресу.

Партнёр ответил не сразу.

— Потому что, — сказал, — потом ты должна будешь смотреть на меня так, как будто… я больше не приду.

Её вдруг пробрало, по-настоящему, волной, даже дрогнули пальцы.

— Вводим Меглина. — объявил Быков. — Перерыв!

* * *

— Ну вот. Теперь ожило.

Он вновь сказал это так, словно до сих пор стоял на границе реальности и площадки, где все они жили в своём жестоком созданном мире. Порой, даже более честном и уютном, несмотря на бутафорскую кровь, "выколотые" глаза у Яна Юрьевича. И насилие, что режиссёр не хотел "романтизировать", но чаще выходило наоборот.

Катя усмехнулась. Вернув куртку на место, она опустилась на корточки к Фросе.

Та была любимицей группы, давала себя гладить и чесать всем желающим. Короткая шерсть, похожая на щетинку, очень к этому располагала.

Но при этом собака всегда смотрела в сторону, напряжённо, с некой молчаливой готовностью. Как ребёнок, что ложился спать, ожидая монстра из-под кровати.

Фрося на площадку допускалась по личной просьбе хозяина. Все знали, что именно она помогла ему выйти из тяжелой депрессии. Проблем не создавала, вела себя хорошо, только после долгой приютской жизни боялась темноты и одиночества.

Теперь собака сидела рядом с ними, у края световой зоны. Там, где жар от софитов заканчивался, но ещё держался на коже. Между действием в кадре и творческой паузой.

Фрося облизнула её ладонь, хозяин скосил взгляд.

— Похоже, ей ты нравишься.

— А тебе я… нравлюсь? — спросила она.

Слишком быстро, даже сама не ожидала от себя. Почти фальшиво — но от этого честно.

Он приподнял бровь — тот самый "мальчишеский" жест:

— Проживём сцену — узнаешь.

Катя усмехнулась:

— А чаем угостишь, гений? Или у тебя там — коньяк?

Тот хлопнул себя по лбу — только сейчас вспомнил про термос.

— А как же, — сказал. — В роль надо не просто входить — вливаться. Только т-сс.

Она тихо прыснула, он протянул термос. Чокнулись: пластиковым колпачком и металлическим корпусом.

Звук услышали все. Операторы хмыкнули, Вера ухмыльнулась заметным, стараниями гримеров, шрамом на губе. Вася рядом элегантно прикрыл рот ладонью.

После согревающего глотка Катя произнесла тихо, почти доверительно:

— Спасибо. Я бы не хотела никого убивать в кадре, — вздохнула. — Как ты говоришь… не доросла ещё.

— Дорастёшь.

Он чуть склонил голову:

— Когда финал снимать будем.

Катя хмыкнула, но голос выдал на миг:

— Тебя — тем более не хочу. И… не смогу уже. Наверное.

Он смотрел прямо, спокойно. Только глаза потеплели.

— Правильно, — сказал. — Она тоже не хочет. И не может.

Прибавил жёстче:

— Но приходится.

Катя вздрогнула. Попыталась разрядить:

— А не боишься, что тебе опять придётся меня выручать? — она скривила губы "по-девчачьи". — Может, самоубьёшься?

— Хм.

Он фыркнул — коротко, будто взвесил вариант и признал его справедливым. Потом чуть склонился к ней, так, что сердце на миг сбилось с ритма.

— А это мысль. Как раз за руку подержишь.

Катя выдохнула смешок — но тут же осеклась, припоминая реплики. Не свои— его.

— Ты что, сценарий наизусть выучил?

— А ты считаешь, он этого не стоит?

Помолчали, признавая этим очевидное. Она смотрела в свой колпачок.

— А если я плохо сыграю?

— Я буду рядом, — сказал он. Так, будто это снимало все вопросы.

— А если не смогу вскрикнуть? Или заплакать?

— Сможешь.

— А если…

Он чуть коснулся её плеча — буквально на мгновение.

— Ты сможешь всё. Потому что смотришь на меня уже не как ученица.

Вдруг показалось, что вся площадка пристально наблюдала за их секретным "чаепитием", в особенности — за ней. А кожа на лице обожглась даже под слоем грима.

Вот так бывает. Сняли больше половины материала, перезнакомились, передружились. Дотянули вместе с героями до зимы, снежной и морозной, как обещали в прогнозах. Но до сих пор каждое его касание, хоть на съемках, хоть между ними, чувствовалось горячим и острым. Даже, если было всего на миг.

Про финал, неизбежный и давно утвержденный, думать совсем не хотелось.

— А ты правда за сцену переживаешь? Или решил, что тебе ещё чуть-чуть места в кадре не помешает?

Он опустил глаза — на спинку стула, где висела её куртка. Сначала — мимо. Потом вернулся, будто что-то перечитал.

— Знаешь, почему? — спросил сам, не глядя на неё.

Катя сперва не поняла.

— "Пуля" — как эмоция. Как слово. Всегда летит первой.

Его пауза была не театральной.

— А я прихожу потом.

Он сделал глоток из термоса. Слишком хмуро, чтобы это было шуткой. И слишком буднично для признания.

Речь шла о её рабочей куртке. Вернее — о позывном, отпечатанном на ней, как на спинке актёрского стула. Образ, которым не пользовались, но держали на подсознании. Раньше казалось, это про функцию — и только. Сценический партнёр, как обычно, видел глубже.

Катя усмехнулась, но не до конца.

— Пуля промахивается, — вдруг добавил он, глядя в пустоту, как и его экранный герой. — А вот это...

Щелчок стали — и она отшатнулась раньше, чем поняла почему.

— …нет.

Он даже не посмотрел. Только после паузы перевёл на неё взгляд — спокойный, собранный. Как будто вернулся.

Этого было достаточно. Про финал она больше не спрашивала.