Экспериментаторы (гет)

... Катя попятилась.

— Вы... Ты... сейчас что удумал?

Он хмыкнул, внимательно рассматривая собственные ладони и пальцы:

— Ну, тебя душили вообще когда-нибудь?

Она ахнула, мгновенно сообразив, что он имел в виду.

— Что? Нет!

— Ну, а как ты можешь знать, как это играть? — удивился он. — Иди сюда, попробуем...

Катя прижалась к стенке спиной и затылком, пробормотала:

— Я... Я сама, как-нибудь, а?.. Пожалуйста...

А потом как во сне увидела приближение народного артиста с заранее выставленными вперёд, растопыренными пальцами.

"Чёрт... А он — жуткий. Играет сейчас своего бородатого маньяка, шутит так? Или, на самом деле собирается..."

Через секунду эти же пальцы легли ей на шею, обхватили горло вокруг пульсирующей жилки, начали сжиматься. Глаза вытаращились на него сами собой.

Чёрт! Вот, чёрт! Не драться же ей с этим народным достоянием! Может, на помощь позвать? Так здесь нету никого! Никто и не дёрнется, — решат, как в известном кинофильме, что это артисты так репетируют...

— Вот. Глаза — хорошо. Запомни это выражение.

Катя сглотнула, обхватила пальцами его напряжённые горячие запястья. От этого прикосновения вздрогнули оба, но хватки он не ослабил. Дышать почти не получалось. Новая роль нравилась ей всё меньше и меньше...

— Я... Я сама, ладно? — пролепетала Катя, пытаясь силой разжать чужие пальцы. — Пусти...

Но вместо ожидаемого эффекта, хватка только усилилась. Актриса хрипнула. Уставилась на партнёра в ужасе.

— Не страх. Злость. Со злостью смотри, — приказал тот сквозь зубы. — Ты же — не кисейная барышня, а сильная и независимая.

Блин. Быть последней ей уже совсем не хотелось. Тем более, такой ценой.

— П-пусти... — просипела она, отчаянно пытаясь вздохнуть. — Я... Быкову пожалуюсь...

— Ага. Жалуйся, — услышала в ответ. — Это он меня попросил тебя подготовить... Ага, злее! Ещё злее. Обидься давай на меня!

"Обидься"? Да она бы его убила за такие штуки! Только не дожидаясь съёмок последней серии, и по-настоящему! Тут, и просить не надо было, — она сама почувствовала, как глаза метнули молнии. И режиссёр ещё тут, значит? Вот, гад! Экспериментаторы!

— Хорошо. Молодец.

Мёртвая хватка пальцев наконец-то разжалась. Катя раскашлялась, одновременно пытаясь и восстановить дыхание, и отбежать от обидчика на максимальное расстояние. Почувствовав, что дистанция между ними стала достаточной, она обернулась, испепелила его взглядом.

А потом, спохватившись, схватилась за пострадавшую шею. Воскликнула:

— Ты сдурел совсем?! Синяки же останутся!

— Ну, и хорошо, — невозмутимо отозвался он, засовывая руки в карманы плаща, по примеру своего экранного героя. — На гриме сэкономят.

Она вздрогнула, предупредила:

— Вот только о кактус меня ударять не надо, окей?

Оба тут же посмотрели на упомянутое растение в горшке.

— Куда ж ты денешься. Он — не ядовитый, не бойся.

Катя нервно засмеялась:

— Да я и так вопить буду. Честно. Громко. Вот, увижу тебя опять, — и сразу...

Он усмехнулся.

— Это правильно. Ты должна меня бояться. Я ведь — маньяк? Псих. Мало ли, что захочу... сделать с тобой?

Ему и напоминать не нужно было, она давно прочла сценарий до конца. А у него, похоже, — известная актёрская проблема: слишком в роль вжился за эти несколько дней. Да, они ещё — в декорациях, ещё — в гриме и костюмах, но съёмки на сегодня были закончены. Может быть, сказать ему, чтоб не сверкал так своими глазищами? Чтобы вспомнил, что он — актёр, меценат и общественный деятель? От такого взгляда, пронзительного, немигающего, ей становилось всё больше не по себе... И как это у него только получается? Надо бы спросить.

Как загипнотизированная, она беспомощно застыла на месте, наблюдая за приближением партнёра. А тот без колебаний покрыл то оставшееся расстояние между ними, подступил ещё ближе.

И неожиданно чмокнул её в щёку, придержав за локоть. Точь в точь, как это должна была сделать её героиня в одном из предстоящих эпизодов, только, по отношению к нему самому. Жест ни к чему не обязывающий, можно сказать, дружественный. Не поцелуй же!

Но от него всё тело обдало жаром, как от распахнутой печной заслонки.

Катя вырвалась, воскликнула:

— С ума сошёл? Ты что делаешь?

— Настоятельно рекомендую.

Она вспыхнула:

— Ты со всеми... так?

— Зато фильмы потом хорошие получаются.

Такой расклад ей ещё больше не понравился.

— А если у меня... парень есть? А у тебя — жена? И дети, кажется?

— Трое.

Партнёрша нахмурилась, вскинула голову:

— И как это понимать?

Он развёл руками:

— На какие жертвы не пойдешь, ради искусства. Понимаешь, это чувствуется. Во взгляде, в жестах, в улыбке. Никак иначе не сыграешь.

Она заверила:

— Я смогу. Нас учили...

— Знаем мы, как вас учили. Нас учили по-другому. Вот и кино было такое. Честное. Зрителя не обманешь, он всё чувствует.

Катя фыркнула:

— Не выдумывай.

— Вам про творческую солидарность говорили?

— Чего?

Он снисходительно усмехнулся.

— Ладно, попроще. Хочешь, чтоб у нас получился классный, прорывной, лучший во всех отношениях сериал?

Она слегка растерялась:

— Хочу.

— Чтоб за тобой толпой бегали фанаты и агенты, предлагали только главные роли, и матери девочек называли в твою честь?

— Э-э...

— Народную артистку получить хочешь?

Катя невольно округлила глаза:

— А?

Он подступил ближе, нахмурился:

— Ну?

Она попятилась:

— Я... Э-э...

— Тогда играй от сердца! Всё надо почувствовать и через себя пропустить. В том числе, и это. Своей ролью жить надо, вот и живи.

— Я, наверное... Подумаю...

Но времени на размышления он не предоставил. Видно, решил, что маленькая демонстрация будет эффективнее. А Катя и сама не сообразила, как оказалась в его объятиях и с ошеломлением допустила поцелуй в губы. Инстинктивно попыталась вырваться, но он не позволил. Держал крепко, пока она не сдалась. Примерно, как и должно было случиться по сценарию через несколько серий... Он репетировал? Для себя, для неё? Или на самом деле...

Раньше она думала, это только на экране у него так потрясно получалось, так волнительно и чувственно, что у зрительниц неизменно перехватывало в груди дыхание, у неё — тоже... Но теперь пришлось изменить своё мнение на этот счёт. Кажется, даже голова пошла кругом...

"Чёрт! Вот, чёрт! Но он, и вправду — ничего..."

Когда в первый раз получилось вздохнуть, внутри всё кипело от возмущения и смеси самых разных чувств.

— Фу-ты, чёрт!

— Подумала?

Катя буркнула:

— Нет ещё...

— А теперь?

Второй поцелуй был кардинально другим. Она уже успокоилась и почти не сопротивлялась. Глаза закрылись сами собой, плечи упёрлись в его ладони расслаблено, как в спинку кресла, ощутили их температуру даже сквозь одежду, позволили подтолкнуть себя под лопатки ещё немного, совсем-совсем близко.

Блин... Ну почему в сценарии у них только две лирические сцены? После сегодняшнего происшествия она, наверное, не отказалась бы ещё от парочки таких же, дополнительных... Только бы он не передумал... Надо будет Быкову подкинуть... идейку...

Её кулачки разжались сами собой, руки поднялись по его плечам и вверх, пальцы зарылись в его волосы, притягивая к себе всё более требовательно. Губы прошептали в его губы:

— М-м... Ещё секундочек пять... Или шесть...

— Да хоть — семь, — проворчал он.

И наставительно добавил, обращаясь не то к ней, не то к самому себе:

— Главное: не увлекаться.

Свет в гостиничном номере был погашен, горел только плазменный экран телевизора. Такой огромный и качественный, он давал столько света, что в помещении даже можно было попробовать почитать. Вот эти распечатки с обновлениями к сценарию — десять раз перечёркнутые, подчёркнутые разными специалистами и помеченные поверх "врачебным" почерком режиссёра.

До этих обновлений у Кати ещё не дошли руки. Чем проводить за чтением остаток вечера, положенный для отдыха после целого дня почти непрекращающихся съёмок, она решила лучше расслабиться в ванной и лечь спать пораньше.

Основную версию сценария Катя знала и так, а насчёт каких-то добавлений не парилась. Ну в самом деле, что там могло быть нового? Главное, что её игра — местами наивная, местами злая, но по мнению Быкова, неизменно "искренняя и подходящая", "девчачья", как её называл он, — всем нравилась. Нравился и образ её героини, что в итоге вырисовался из сухих строчек роли, объединив взгляды сценаристов, продюсеров, режиссёра и её собственные в некий уникальный сплав. Который всё больше нравился и ей самой.

Скорее всего, обновления касались каких-то второстепенных партнёров, у которых решили отнять ещё немного экранного времени? А может, даже работы ещё более незаметных на площадке, но неизменно важных: гримёров, костюмеров, осветителей и консультантов? Просто по традиции распечатки приносили всем: бумага была казённая, да и принтеры — тоже.

Ну а если и будет что-то лично для неё — на ознакомление хватит пары минут утром, за кофе и стремительным завтраком, возможно, прямо на площадке. Они уже сняли половину требуемого материала. Самые сложные сцены — лирические — тоже по актёрской традиции оставили "на десерт". Но и там не должно было быть никаких сложностей.

Быков справедливо считал, что "нежностей" между главными героями — социопатами и садистами — на экране существовать не могло по определению. И что эмоциональная близость гораздо больше подходила для раскрытия внутренней трагедии персонажей, чем физическая. Едва-едва сценаристы убедили его включить в сюжет один поцелуй, да и тот — почти в полной темноте.

Катя улыбнулась.

А может, не сценаристы вовсе, а её экранный партнёр? Ведь это у него было обаяние, перед которым не мог устоять даже режиссёр, вознамерившийся сделать сперва "тёмную сатиру", потом — "тёмную историю", а теперь, наконец, "тёмную сказку"? Видимо, "поэкспериментировав" над обладательницей главной женской роли в прошлый раз, они оба пришли к выводу, что один поцелуй она "потянет"? Спасибо большое...

Да и зачем было зубрить текст от корки до корки, как в институте, если утром, прямо в кадре, народный артист начнёт импровизировать, как он это любит? А его партнёры будут вынуждены подстраиваться как умеют? Она сама напрочь забудет текст, мастера вроде Тимофея Владимировича или Евгении Павловны охотно подхватят идею и будут кайфовать вместе с ним. Быков вновь закатит глаза и будет хмуриться, потом кивать, потом улыбаться, ещё больше округляя глаза. И результат настолько понравится всем без исключения, что в итоге от изначального текста не останется ничего... Стоит ли утруждаться и переживать?

К тому же — вот. Она и так это время законной релаксации тратила на... работу, в каком-то смысле.

Этот экран перед глазами, с высоким разрешением и прочими ништяками, точно был достоин показывать нечто прекрасное и захватывающее дух — вроде передачи про подводный мир тёплых стран. А не рожи участников ток-шоу "Пусть говорят"!

Так думала Катя, сидя на диване напряжённо, с рукой, вывернутой таким образом, что стоило появиться в телевизоре какой-то отвратительной физиономии, и можно было схватиться за настоящий "Макаров" — разряженный, правда — и, мгновенно прицелившись, "выстрелить". Это был забавный совет инструктора, призванного научить её обращению с огнестрельным оружием, в частности, отработать быстроту реакции, так необходимую для роли помощницы следователя с крайне тёмным прошлым и сомнительным психическим статусом.

Периодически она то уменьшала звук на экране, то вновь увеличивала. Пока было ясно, что громкость изображения и скорость её реакции находились в прямой зависимости друг от друга. Но соглашаясь на просмотр телешоу, которое она никогда прежде не видела, Катя не знала о всех поджидающих её трудностях. Рож, достойных контрольного выстрела и вечного "молчания", на экране было столько, что уже через полчаса мучений у неё занемела рука, заболела спина, а голова распухла от объёмов словесной чуши.

Она уже решила сдаться и переключить канал, а то и выключить чертов "ящик" насовсем, как тут позади приоткрылась входная дверь. Быстроты реакции хватило на то, чтобы обернуться и наставить пистолет на вошедшего. Тот с усмешкой поднял руки, присвистнул.

— Извини, — смутилась Катя, нервно пытаясь попасть дулом оружия в кобуру. — Я не услышала. Ты стучал?

Народный артист посчитал это приглашением и прикрыл дверь, опустился рядом на сиденье, закинул ногу на ногу. Катя улыбнулась, уже начиная привыкать к его манерам, так похожим на привычки экранного героя. В заготовленных гостеприимных предложениях необходимость отпала, можно было сразу приступать к главному.

— У тебя не заперто, да и звуки какие-то странные, — заметил он. — На весь этаж слышно, как кого-то мочат.

— Думаю, это достаточная причина для вторжения, — она негромко засмеялась, прикрыв глаза рукой.

— Что за бурду ты смотришь? — скривился он. — Хотя на твоём месте я бы тоже стал целиться в коллег после такого.

Катя прыснула.

— Данилыч посоветовал. Для концентрации. Сказал: вечером включить ток-шоу и "стрелять" в самую противную рожу.

Партнёр по площадке выдал снисходительный смешок.

— Вот в чём дело! Ну и как успехи?

Катя вздохнула:

— Если бы я знала, что их будет так много! У меня уже рука онемела!

Теперь он засмеялся. Тихо, но заразительно.

— Да, не самый удачный выбор для новичка. Хотя у нас не так много времени.

— Думаю, мне хватит.

В подтверждение она перевела взгляд на экран и хотела выдернуть из кобуры пистолет, но что-то зацепилось и не поддавалось на рывки. Хорошо, что в бледном свете от телевизора было трудно увидеть краску на её лице.

— Осторожнее! — воскликнул партнёр, отодвигаясь.

Она усмехнулась.

— Без паники. Он не заряжен.

Народный артист фыркнул.

— Это тебе просто ещё ни разу не падал пистолет на ногу. Как мне.

Она наконец достала оружие, с досадой напомнила:

— Опять? Я же уже извинилась.

— Ага. В первый раз, — заметил он. — А потом был и второй, и третий...

Катя выдохнула, нахмурилась.

— Хорошо тебе говорить! Тебе повезло, что твоему герою пистолет не дают — всё я с ним как дура бегаю.

— А как? Ты же у нас — современная девушка? Ну так учись. Я уже своё отбегал, — с этими словами он дотянулся до бонбоньерки на журнальном столике, подцепил оттуда в полумраке какую-то сладость, зашуршал фантиком. — Весело было. Случалось, и пистолеты роняли, и много чего ещё. Всё с опытом приходит.

Она улыбнулась. А он, поморщившись, свободной рукой нажал на кнопку пульта, убавляя звук до минимума. Заметил:

— Ну, уж если эти лица не провоцируют тебя на меткость, не знаю, что ещё поможет? Вот! — он чуть не подскочил на сиденье. — Вот этого давай!

Катя сузила глаза и на сей раз сориентировалась и "выстрелила" в предложенного кандидата. Картинно сдула невидимый дымок с дула и точным движением убрала пистолет на место. Гость был доволен.

— Ну, хоть реакция у тебя быстрая, — отметил он и встал. — А вот с остальным нужно ещё поработать.

Неожиданно для себя Катя вскочила тоже. Может, из вежливости — захотелось проводить его и лечь спать, как было запланировано, пораньше?

А может, наоборот — захотелось его задержать? Покупаться-понежиться в каком-то дружеском тепле ненавязчивого наставничества, заботы и поддержки? Посмеяться над его остротами. Рассматривать его краем глаза, отмечая на его лице следы усталости и некой "нулевой канвы" — то, что оставалось, когда съёмочный день был закончен, костюмы сброшены, грим смыт. Он настолько плотно вживался в свою роль, что в такие моменты перехода какое-то время выглядел слегка потерянным. Шутил, иронизировал, подкалывал. И всё же теперь она знала его лучше и стала замечать подобные мелочи.

А ещё думала, что в такое время он мог посетить кого угодно из актёров и работников площадки на двух этажах. Мог даже собрать очередную интеллигентную попойку из своих друзей по Питеру, прошлым картинам и спектаклям, где им случалось встречаться. Но, тем не менее, он пришёл сюда. К ней.

— Только снова кобуру не закрыла.

На долю секунды позже, чем нужно, её слух уловил глухой стук пистолета, выпавшего на пол. А следом — негромкий смех.

— Ой, прекрати, — с наигранной обидой попросила Катя. — Я ведь уже почти научилась!

В ответ тёплые пальцы протянули ей оружие, и его пришлось сконфуженно вернуть в кобуру. Экранный партнёр покачал головой с лёгкой улыбкой.

— "Почти" — не считается. Сколько мы дублей извели из-за твоего "почти". Так ничего и не сняли.

Катя вздохнула, вспоминая события недельной давности. Да, всё было именно так. Быков решил не застревать и снимать дальше, а запоротые дубли отснять в последний момент или просто не включать в монтаж. В конце концов, они были не такими уж и важными.

— Знаешь, в чём твоя проблема? — задумчиво протянул партнёр. — Надо больше тренироваться. И не с телевизором.

— А с кем?

Он без слов дал понять, кого здесь имеет в виду.

Катя фыркнула.

— Ты что, ещё не видела новых поправок к сценарию?

— А что там такого?

— "Такого"... Мы с Юрой целую сцену придумали. Новую.

— Любовную? — вырвалось у неё.

Он загадочно усмехнулся.

— Можно сказать и так.

— Видела я уже все ваши "любовные сцены", — Катя надула губки. — Пять секунд за руки подержаться. В темноте. Вот высплюсь — прочитаю и сыграю. Ничего сложного. Справлюсь.

Ответом была интригующая полуулыбка.

— Не сомневаюсь. Но всё-таки маленькая репетиция не повредит.

— Вот оно что, — она поставила руки на пояс. — Так ты не спасать меня пришёл, а "репетировать"?

Он хмыкнул.

— А тебе что, мало? "Спасать"... А вытаскивать тебя из багажника пятнадцать дублей подряд? А спасать от маньяков с отвёрткой? И... — он задумался, вспоминая.

— Мало, — заявила она. — Мне понравилось.

Он кивнул на распечатки.

— Это — тебе точно понравится.

— С тобой? — спросила она с какой-то надеждой.

— Не-а. Сольный номер.

— Сольный? — Катя встревожилась.

А партнёр прибавил:

— А потом — мой выход.

Она почувствовала странное облегчение. Сказала:

— Ну раз так... Я не против.

— Ах так. Помнишь загубленные дубли? — она кивнула. — Отснять заново уже вряд ли успеем. Решили их включить так, как есть.

— Это как? — заинтересовалась Катя.

— Так.

Он неожиданно покрыл оставшееся между ними расстояние и схватил её за талию, рванул к себе, как было в упомянутых дублях. И в тот миг, продолжая цепочку событий, из кобуры выскользнул пистолет и упал прямо ему на ногу.

— Ч-черт!

Пострадавший артист явно хотел употребить что-то другое, потому и задержался на более приемлемом ругательстве, стиснул зубы, пережидая боль.

— Извини.

— Опять? Ты это специально делаешь?

Смутившись ещё больше, Катя быстро присела, чтобы поднять оружие.

Но всё же недостаточно быстро. Когда она выпрямилась, то увидела народного артиста в образе своего следователя-маньяка, с той самой холодной усмешкой в уголках губ и немигающим взглядом, от которого внутри как-то всё отнималось...

Не теряя времени даром, он схватил её, на сей раз удачно, рывком притянул к себе. Пророкотал:

— Вот так. Теперь ты — моя жертва. Как же ты будешь сопротивляться?

Её пистолет был у него в руках и упирался дулом ей в подбородок. Несмотря на пустую обойму, этот контакт трудно было назвать приятным. Но почувствовав горячее тело, что будто вплавилось в её собственное в определённых местах, Катя приоткрыла губы:

— А если... я не буду?

Он чуть прищурил глаза и в сочетании с этой своей гримасой хладнокровного "серийника" в красноватых отсветах телевизора стал... немножечко жутким. Катя расширила глаза и прошептала с нервной улыбкой:

— Ты же... не настоящий убийца...

В ответ партнёр вдруг опрокинул её назад, как в танце, так, что в груди что-то подскочило и на миг перестало биться. Ледяной металл вдавился ей в кожу, вынуждая держать голову повыше и опустить взгляд, встретиться со встречным — суровым и обжигающим.

— Но я могу им стать. Если понадобится.

Катя невольно ахнула. А партнёр, явно наслаждаясь произведённым эффектом, рассматривал её лицо с интересом и некой снисходительной нежностью — как обычно смотрят на маленьких детей.

— Может, я просто хороший актёр?

Она прошелестела:

— А кто-то сегодня говорил про гордыню...

— Ну да, — он кивнул, намекая на свою роль. — Актёр — тот же патологоанатом. Препарирует человеческие чувства и эмоции. Сравнение — просто класс.

Катя усмехнулась, даже смогла выдавить смешок. Можно было, конечно, с ним поцапаться, как он любит, попробовать взять реванш — и это вряд ли удастся...

А можно было просто признать его остроумие и находчивость и потянуть это время, пока они с ним были так невозможно близко, пока она вновь таяла в его руках, и это были не съёмки...

— Так эта сцена будет выглядеть на экране?

— Да. Только правдоподобнее. Подробности завтра утром прочитаешь. За кофе.

Он склонился ещё ближе, так, что их губы почти соприкоснулись, а учащённое дыхание стало общим, щекоча кожу дразнящим теплом. Не в силах больше сдерживаться, Катя сама подалась навстречу ровно настолько, чтобы встретить его поцелуй — сперва осторожный, разведывательный, а затем — всё более настойчивый и властный. Аккуратно опущенный и отведённый в сторону пистолет мягко спланировал куда-то на ковёр, о нём оба забыли в тот же миг.

С трудом переводя дыхание в мучительной паузе, она прошептала:

— А что... дальше?

— Дальше... — он усмехнулся в её губы. И, вновь заключив в сладкий плен, стал подталкивать в сторону самого главного предмета мебели.

Катя делала вид, что слегка противится или колеблется. Но когда они оказались на кровати, сама начала помогать ему снять рубашку, пока он стащил с неё всю верхнюю половину одежды — футболку и белую толстовку, одним махом. И вновь бросилась навстречу, ловя его поцелуй, прижимаясь грудью к его груди, позволяя ему уложить себя на подушку, провести рукой по её бедру, жарко выдохнуть ей в ушко.

В голове не осталось ни одной внятной мысли, совершенно логичной в её положении, на фоне его и её личной жизни, кардинально отличных друг от друга и — что хуже всего — публичных. Может, её связи и романы, которые, кстати, ей в основном приписывали журналисты, не особо интересовали широкую публику. Пока.

Но вот его персона уж точно вызывала слюнки у бульварных "жёлтых" изданий! В основном, ввиду определённой его закрытости и ловкости, с которой он всегда выходил сухим из воды и мог легко поставить на место тех, кто задавал ему разные неудобные вопросы. Ещё и говорил что-то укоризненное и высокоморальное, так, что виновник спешил ретироваться, чтобы не сгореть со стыда. Она сама тоже думала раньше, что он — примерный семьянин. Но, как видно, никто не безгрешен?

Но какое это теперь имело значение? Именно здесь и сейчас, посреди этажа, полного любопытных артистов, завистливых статистов да и просто... кого угодно, они с ним... Наконец-то...

Но внезапно, будто считав эти её мысли, народный артист резко отстранился. И в полумраке блеснул тем хитрым огоньком в глазах, который она уже научилась понимать.

Катя простонала:

— Это что, всё ещё репетиция?

Он приподнялся и встал, натягивая рубашку. Усмехнулся:

— А ты что подумала?

— Ну да, — пробурчала она себе под нос, прикрываясь толстовкой. — Жена и дети. Я помню. Трое.

Катя прикрыла толстовкой грудь и забросила рукава себе на плечи, будто это было нечто обыденным, отвернулась. Но вдруг постель продавилась вновь. Он сел на край, почти справившись с рядом мелких пуговиц, оправил воротник. И осторожно коснулся кончиками пальцев её лица. Вновь понизил голос до бархатного рокота:

— Нечто большее. Но пока — это только сон.

Катя подавила вздох, не в силах отвести встречного взгляда, как бы ей не хотелось. Партнёр с усмешкой ласково потрепал её по щеке и встал. Прошёл до двери. А там сказал:

— Иногда сны могут сбываться. Над тем мы и работаем. Не забывай об этом.

И он бережно прикрыл за собой дверь.

"Резко:

АНЯ делает выпад

ЕСЕНЯ пытается увернуться.

Они сталкиваются.

НОЖ входит в тело АНИ.

АНЯ Падает."

Всё.

— Девочки! — окликнул постановщик трюков.

— Кать, ну ты скоро, а? — донесся следом голос Веры.

Катя вздохнула.

Оперлась на переносную стойку, где был такой же творческий бардак, как и у "видео-ассиста" — пристроила локти где-то между реквизитом и недопитым кофейным стаканчиком. Поправила рабочую аляску, наброшенную на плечи поверх чёрной "алкоголички". Попросив ещё минуту, попробовала отрешиться от всего, заглушить весь шум, голоса. Взялась за виски.

Внимание упрямо прицепилось к листку, как будто в нескольких строчках сценария был шифр, ответ на её главный вопрос: "Как, черт возьми, это играть?"

Листок был исписан карандашом так, что на полях не осталось свободного места. Вера и Вася аккуратно внесли свои пометки. "Бояться до слёз" — от него. "Маньячить" — от неё.

Режиссёр был более категоричен, писал крупно, половину уже зачеркнул. "Без борьбы", "Не красиво", "Без танцев" размашисто стояло поверх всего. Особенно цепляло сердитое "Е НЕ ОТХОДИТ!", которое сама Катя обводила общим карандашом в который раз.

Рядом на полях в том же регистре значилось: "Е готова" со стрелкой вверх — в предыдущие сцены. Туда, где наставник передавал ученице пост, сперва, на словах, затем — символически и наконец — буквально.

Теперь, сейчас. И именно это она должна была сыграть. А схема из кружочков и стрелочек — каким-то образом в этом помочь.

Ниже стояло: "Застрял на Ленинградском (пробка). К." со знакомым наклоном вправо и иронией, которую мог себе позволить только народный артист такого масштаба. Видимо, ремарка призывала к самостоятельности, и саму Катю, и её героиню.

Вот только "готова" она не была. Даже после месяцев съёмок.

Сзади вновь окликнули. Пришлось вдохнуть — выдохнуть, собраться как учили. Ведь, она "не кисейная барышня". Профессиональная актриса, уже взмокшая от одинаково безуспешных попыток сделать так, как говорят.

Без куртки по коже разбежались мурашки, хотя пройти нужно было всего шагов пять, чтоб погреться на площадке. Большие софиты жарили там так, что постановщик сценического боя вытирал с шеи пот. Было душно, пахло ржавчиной, гримом и горячей батареей. Гудела апаратура, как старая люминисцентная лампа, которую все давно перестали замечать.

Перед ширмой на бетоне выделялись полосы яркого скотча — линии разметки. Красная от напряжения Вера стояла на своей, слушая инструктора и сжимая блестящий складной нож. Вася сидел в стороне на коробке с реквизитом, посмеивался и играл похожим, но с выдвижным лезвием.

Ещё пару шагов и...

— Я готова.

Тянуло в сотый раз извиниться перед коллегами, но он как-то сказал: "не извиняйся заранее — это тоже уход". А надо было "не отходить".

Катя посмотрела туда, где висел его плащ. Вздохнула. Потом вернула листки постановщику трюков.

— Давайте ещё раз, — сказала, стараясь звучать спокойно.

Тот кивнул. Не спорил, он давно сообразил, что дело не в темпе.

— Значит так, — проговорил, вставая между ними. — Аня идёт. Ты не отскакиваешь. Вообще. Она входит — ты принимаешь. Поняла?

Катя кивнула.

Все движения за час были разучены. Сценарий прочитан ещё накануне.

Аня и Ваня, родственная пара маньяков. Она старшая, он младший. Она активная, давящая, он — ведомый.

А главная героиня — снова "утка" и снова один на один со смертью. Как недавно — на поле с ромашками. В тёмной узкой прихожей квартиры в павильоне. Или — на краю крыши.

Только в этот раз её сценический партнёр не успеет вовремя. Почему-то от этой мысли внутри разливалась не злость, не чувство ответственности за момент, даже не страх, — какая-то обречённость.

— Ты что уснула? Катя! Ку-ку! — и Вася насмешливо похлопал в ладоши.

— Есеня... как там тебя... Олеговна! — сорвалась Вера. — Ты правда "готова" или прикалываешься?

Не отвечать. Занять позицию, поставить ноги, руки, корпус. Босиком — кеды сняли заранее, чтобы «чувствовать бетон». Бетон чувствовался отлично — холодный, настоящий. Падать на такой без дублёра не хотелось даже случайно.

Катя отвернулась от тыла монитора видео-ассиста, за которым сидел режиссёр, как в засаде. На миг позавидовала Васе, ведь тому досталось самое лёгкое. Он должен был выступить живым щитом, а потом вырваться и отбежать в сторону, оставив главную героиню открытой для нападения сестры.

И вот здесь начинались проблемы.

"АНЯ делает выпад. ЕСЕНЯ пытается увернуться..." — прошептала Катя себе под нос.

Ещё раз вспомнила, о чём говорил инструктор, в попытках обьяснить свои "кружочки и стрелки". Тогда это выглядело так просто: замереть, дать Вере с разгона промахнуться и в нужный момент подбить её под локоть.

Руки это делали сами. Без ножа сцену отработали до деталей, всё получалось.

— Камера готова, — сказал кто-то.

— Тихо, — отозвался режиссёр. — Дайте им.

Вера подошла ближе. Нож блеснул в свете софита — красивый, правильный, кинематографичный. Она со вздохом заняла своё место для старта — присела, заранее уперевшись сзади на носок для толчка.

— Расслабь плечи, — распорядился инструктор, подойдя к Кате. — Поворот. Здесь ты растеряна. Ты ещё не хочешь её убить.

— Да я вообще не хочу! — вырвалось вдруг.

Но — тихо, и всё утонуло в его:

— На старт! Пошли!

И Верином громком, "маньячном" вое:

— Вы — биомасса!

Она вскочила и бросилась вперёд с видом быка на корриде, выставив нож. На вид очень реалистичный.

Всё было по роли и по плану. Но дальше...

"Они сталкиваются".

Катя это понимала — головой. Только у тела были свои планы.

Оно сделало то, что делало всегда, ещё до мыслей, при виде такой угрозы. Не шаг, не отскок, но уход назад тазом. Совсем чуть-чуть. И руки не поднялись — опоздали.

Вера пролетела мимо разметки. Нож срезал воздух — красиво, звонко, как надо для камеры. Но вместо "столкновения" вышла пустота.

— Осторожно! — крикнул кто-то.

Катя даже не успела понять, как оказалась на полшага дальше от центра. Не отпрыгнула, не увернулась. Просто оказалась.

— Стоп.

Она стояла, согнувшись на миллиметр вперёд, будто ещё не распрямилась после удара, которого не было. Руки подрагивали от напряжения.

— Ну ты опять? — выдохнула Вера, обернувшись.

— Опять ушла, — прокомментировал Вася, щёлкнул ножом и указал им на "сестру". — Она же не кусается. Это её убить должны, а не тебя.

"Сам бы попробовал", — подумала Катя, сдерживая злость.

Постановщик боя махнул рукой:

— Ещё раз. Медленно. По местам.

Пробовали по-всякому. Медленно и быстро, и под счёт. Тело упрямо не слушалось. Будто кто-то резко затягивал ремень под рёбрами. Широкий, плотный как кушак, так что пресс поджался автоматически, но выдохнуть уже не вышло. Словно её связывали там, чтобы не мешала этому маленькому смещению в сторону.

— Вот! — остановил инструктор. — Ты отклоняешься. Зачем?

— Я… — начала Катя и осеклась. — Я понимаю, как. Но...

— Ты ножа боишься? — устало догадался он.

Забрав у Веры — протянул, сам отогнул пальцем лезвие.

— Вот. Пробуй. Видишь? Резина. Напыление для эффекта. Таким не проткнёшь.

— Я понимаю. Но...

— Тогда по местам.

У видео-ассиста Быков хмурился в монитор.

— Нет. Здесь — нет.

Паузу занял щелчок пульта.

— Она отходит. Это не схватка. Цирк.

Ассистент что-то лепетал про темп. Режиссёр не повернул головы:

— Темп тут ни при чём. Не триллер, а “селёдка под шубой”.

— Может, переставим свет? Чтоб не блестело?

— Светом мы ей голову не поменяем! Смотри.

Монитор вновь показал полную катастрофу. Быков задумался.

— Серия... — вполголоса произнёс он.

— Что?

— Серию. В мусор. Если в ней и было что-то, то — вот этот момент. Меглин сдаёт, она должна стать вместо него. А не...

Ассистент кашлянул.

— ... с ним, — докончил режиссёр. — Так и знал. Глупость. У меня трагедия, а не мелодрама.

— Одно без другого не бывает.

Оба замерли на миг. Потом ассистент вежливо ретировался. А Быков сказал, не обернувшись:

— Опять пришёл мне сцену ломать.

— Чинить. — был ответ. — Она и так сломана. Без меня.

Он уже стоял рядом, без плаща, в рабочей аляске поверх толстовки и "восьмиклинке" персонажа на голове. В одной руке — термос, в другой — поводок. Чёрная Фрося сидела спокойно у ноги, как будто была здесь всегда. Только тяжело дышала, высунув язык.

На экране видеоассиста "цирк" продолжался. Постановщик сценического боя, как видно, совсем отчаялся и встав между актрисами, что уже пыхтели и смотрели друг на друга с нескрываемым раздражением, сказал:

— Стоп. Делаем так. Ты, — он посмотрел на Веру, — медленно и без ножа. А ты, — обернулся к Кате, — закрывай глаза. Она просто близко пройдёт. Понятно?

Катя кивнула. Ослепнув, тело не успело получить все вводные вовремя и осталось на месте. И во второй раз, когда Вера повторила действие, вооружившись — тоже.

— Ну вот! — обрадовался инструктор.

Но попытались по-старому — и уже не вышло.

— Похоже, придётся тебе надеть эту маску-у, — зловеще провыл Вася, дотянувшись до упомянутого реквизита — плотной кружевной повязки.

Её он по сюжету надевал жертвам Ани, чтобы те позволили тихо-мирно себя зарезать.

Но было невесело. Катя вытирала шею салфеткой, Вера разминала запястье. Все уже устали, а сцена не складывалась.

— Я тут не капризы снимаю. Ещё раз... и со спины возьму, — процедил Быков.

— Она старается, — вступился за Катю сценический партнёр. — Вон, мокрые уже обе. Это беда постановки. А ещё, — прибавил с иронией, — опыта, сценария и... гендера.

— И режиссёра? — в тон спросил тот, не глядя.

— Легко выходят только импровизации. А это — случайность. Надо чуть больше времени. И настроение другое. Научить, — заключил народный артист. — Дать ей на что опереться — и пойдёт.

— Уф, — донеслось с площадки. — Жарко тут... Стоп-стоп, девочки! Отдохните, водички попейте. Перерыв.

Быков проводил взглядом сбежавшего инструктора, поскреб щетину.

— Ладно. Учи. Посмотрим, станет ли она тебя слушать.

Пожав плечами, исполнитель главной роли выступил из-за стойки и сделал вид, что вдохнул много воздуха.

Но когда выпустил, — это было сдержанное, насмешливое, "из роли":

— Есеньчик!

Большинство группы заметили его не сразу — но она среагировала так, будто почувствовала кожей.

Катя обернулась мгновенно, не успев "проверить лицо". На миг глаза озарились неподдельной радостью, как у ученицы, что наконец дождалась своего наставника. Та самая тайная надежда, за которую зрители потом умерли бы.

И вся площадка это видела.

Быков нахмурился, но не стал вмешиваться: он тоже увидел, как меняется её корпус и облегченно упали плечи.

Только пробурчал:

— Ты её выбирал — ты и разбирайся теперь.

Тот усмехнулся уголком рта:

— Так я и разбираюсь.

И оставив собаку охранять у стойки термос, пошёл прямо в жаркую зону под софиты.

— Ты зачем здесь? Ты же в пробке застрял, — напомнила Катя, старательно хмурясь и пряча улыбку.

— Уже, — сообщил он, закатав рукава. — Рассосалась. А ты всё её убить не можешь?

И уже был рядом. Взял за предплечье, как умел: чуть крепче, чем надо — чтобы почувствовала.

— Давай так. Не руками, — хватка на миг усилилась, останавливая. — Плечом. Вот. Ты же не девочка-стажёр, ты — утка-убийца.

Вера фыркнула. Катя сдвинула губы плотнее, хотелось сделать то же самое.

А ещё, каким-то кусочком подсознания — прикрыть глаза и раствориться.

Он встал за спиной, корректируя локоть. В какой-то миг шагнул ближе, настраивая её телесную оболочку как тонкий механизм, к которому не прочли инструкцию перед использованием. Аккуратно, но при этом с решительной точностью мастера.

Он что-то говорил, дыша у уха. Тепло его рук прошло сквозь тонкую майку, уже привычно, будто растапливая материал, неправильно застывший в форме. Плечи обхватили её — внезапно озябнувшие и совсем мягкие — сзади, как долгожданная опора.

Было очень трудно что-то соображать в тот момент, тем более слушать инструктаж. Хорошо, что он больше демонстрировал, чем обьяснял.

Развернул:

— Вот так. Устойчивей. Ногу не убирай назад — и ступил вперёд сам, словно припечатал подошву к бетону. — Наоборот, вперёд, в неё. Ты давишь, а не отскакиваешь.

Катя попробовала — вышло получше.

— А что я делаю? — нервно подала голос Вера.

Он подошёл к ней.

— А ты не мух отгоняешь. Ты режешь воздух.

Подцепил её за кисть, показывая:

— Вот. Медленней. Ровно веди. Ты не боишься ножа — это твой инструмент.

Вера послушалась, и движения стали опасно красивыми.

— Ну всё, — прокомментировал Вася. — Сейчас будет великая сцена.

На площадке актрисы уже встали лицом к лицу. "Постановщик" отступил, глядя на обеих:

— Возьми её движение, — сказал Кате. —

Не бойся, наступай. Вдох — шаг. Выдох — захват.

Она кивнула. Шаг навстречу Вере, корпус вниз, локоть вверх — и Катя встала почти идеально.

— Теперь подбиваешь. Не сверху — снизу. И шаг в сторону.

Поймав Веру, почти не глядя, он показал приём на ней:

— Раз. Два. Видишь? Она сама напарывается.

И это казалось таким естественным, несложным.

Но не удалось. Промахнулись раз, второй. На третий резина вошла в бок самой Кате. Та вскрикнула. Вера засмеялась.

— Стоп! — не выдержал Быков.

— Теперь — дело практики, — невозмутимо сообщил "постановщик".

— Ты только мешаешь. Ещё хуже стало.

— Знаю.

Катя замерла. Когда партнёр вновь оказался рядом, придержала его за предплечье, склонилась ближе.

— Я хочу. Я просто...

— Ну?

Она опустила взгляд.

— И ты туда же. А ещё православная.

— Не в карме дело, — прошипела Катя.

Теперь его шутка в духе режиссёра только её расстроила.

— Это... вот тут где-то... Раз — и не пускает.

Новая проба — и так же. Но теперь внизу рёбер, где она указала, лежала его рука, поймала напряжение мышц. Ещё пару прогонов — с тем же результатом.

— Я... не могу, — прошептала Катя. Чуть слышно, конец смазался.

Обычно, он такое обыгрывал, шутил, иногда даже подбадривал. Но сейчас молчал, и это было хуже всего.

Замер. Смотрел на её дрожащие ресницы, на свою руку, что ловила её дыхание. Потом отпустил, коротко похлопал ладонью напоследок.

И — пошёл, через площадку, по всей диагонали до режиссёрской стойки.

Предательский "кушак" на животе стянулся так, что Катя ещё секунду не смогла пошевелиться. И как она раньше не замечала этого зажима у себя? Давно бы проработала.

Надо было молчать. А то сериал уже почти сняли, но чувство — будто она вновь впервые на этой площадке, с ним. С тем же страхом: одно неверное движение, слово не в той интонации — и всё. Выгонят.

Или — просто выбросят всю серию. Режиссёр грозился этим с тех пор, как его уговорили на любовную сцену. Завораживающе красивую, а на фоне всей душевной боли героев и второстепенных персонажей — так даже необходимую. Как выдох на берегу. И такую же пронзительную.

Вера смотрела в спину "постановщика" с похожим суеверным страхом. Для неё угроза была ещё серьезней. Ножевая — её главный выход в серии, новое интересное амплуа. Даром, что пару лет назад она уже работала на одной площадке с мэтром, пусть не в паре, но... Один его комментарий мог похоронить все её старания, как и Васины.

Теперь все смотрели на стойку видео-ассиста.

— Она не убийца. И не должна быть сейчас. Так.

— Ты сам говорил — она готова, — напомнил Быков.

И отогнул большой палец. Куда-то назад, к сцене, что вызывала у него больше всего несогласия:

— "День рождения", весь твой "театр теней". И вчера, в депо.

— Готова — не к смерти.

Исполнитель главной роли уже оперся о стойку локтем.

— Она наоборот. Не хочет смертей, но хочет выжить. Это ключевой конфликт.

— Где ты это взял? — режиссёр напрягся. — Такого не было в сценарии.

— Было. Мелким шрифтом.

Быков закатил глаза.

— По сюжету она — дочь убийцы и должна стать убийцей сама. Гены.

— И станет. Но по-другому.

Режиссёр выдохнул. Помолчал.

Потом сказал, чеканя каждое слово, но осторожно, словно возвращал в стадо заблудшую овцу. Или — народного артиста в нужную концепцию:

— В последней серии Меглин отвозит Есеню к эйдетику. Там она узнает правду про мать, а значит — и про себя. В конце Меглин признается ей, что убил Берестову. Есеня убивает его. Что значит "по-другому?"

Фрося подняла голову, словно тоже не поняла идею хозяина. Тот отвинтил крышку термоса, вздохнул.

— Это не конфликт, это следствие.

— Неизбежное, — подчеркнул Быков.

— Конфликт там, где есть выбор. Она держится, бережёт жизнь. Пока это не станет невыносимо.

Режиссёр едва уловимо изменился в лице, услышав любимое слово.

— Тело не врёт, — вёл дальше актёр главной роли. — У неё — особенно.

— Это тебе, конечно, лучше знать.

И Быков пробурчал себе под нос что-то ещё. Но оппонент и бровью не повёл.

— Там милосердие, — докончил он спокойно. — А тут холодное насилие. Вот у неё и блочит. Вопрос конфигурации.

Режиссёр фыркнул, занялся проверять себе щетину тщательнее.

— Не надо её опекать и жалеть. И так уже не следователь, а... девочка для спасения.

— Концепция. И рост.

Он вновь помолчал. Потом занялся перечислять: выстрелить не могла в такой-то серии, сглупила в такой-то...

— Она уже сыграла сама, — напомнил. — На поле с Яном. Прекрасная сцена.

Рядом булькнул термос.

— Самооборона. Не убийство. Ты сам видел: всё она может.

Его обладатель не торопил, ничего больше не говорил, но и не отходил.

— Ну, и что ты предлагаешь? — наконец мрачно спросил Быков.

Народный артист допил колпачок до дна. Тихо крякнул и указал на себя.

— Опять?

Режиссер отвернулся, собираясь поставить точку в противостоянии. Но прежде, чем что-то сказал — увидел, что на экране сцена уже продолжалась.

Главный герой сбросил куртку и взамен надел плащ, оправил воротник почти небрежным касанием. Операторы инстинктивно повернули камеры за ним.

Его появление на площадке "в образе" мгновенно сбросило напряжение. Технический персонал и кто-то из постановки плавно переместились ближе, "на подхват". Те, кто проходили мимо — задержались. Не задействованные в съемках активно — временно отложили дела, занимая места вне фокуса и кадра, но так, чтоб ничего не пропустить.

У артистов всё читалось на лицах без масок. Вера, Вася улыбнулись. Катя выдохнула одними губами:

— Ты...

— Так. — донеслось с режиссёрской стойки. — И что ты здесь делаешь, Родион? У тебя же по сценарию задержка.

Тот покачал головой:

— Я передумал.

И пока звенела пауза, подозвал к себе Катю одним ролевым жестом.

— Ты убивать не хочешь, — протянул он, с хрипотцой, зацепив её за плечо и нажимая с давлением, будто вот-вот должен был упасть по сюжету "в приступе". — А карандаш ещё раз воткнуть хочешь?

— А зачем он у меня здесь?

Подыгрывая, Катя без колебаний распустила волосы, доставая "оружие":

— В кого?

Вера тихо засмеялась, другие подхватили. Кроме него.

— Я нужен? — Вася уже привстал.

— Сиди пока. Ты убежал, она открылась. Карандаш сейчас — у неё. Это — твой нож. Поняла?

Катя сдержала улыбку и немедленно заняла позицию. Сдвинула брови, грозно занесла карандаш, как стилет.

— Вот. А у тебя, — он кивнул Вере, — свой. И стоишь пока. Ты же привыкла: без сопротивления, как курочки. И брат затупил, не слушается. Страшно, — прибавил, — правда?

Та кивнула в ответ, чиркнула по воздуху резиной.

— Вань! — позвала с надрывом. — Обходи её, Вань!

Вася сжался на коробке, громко задышал.

— Да пошла ты! — крикнул в ответ, дрожащим голосом.

Пока всё было по сценарию. Быков помалкивал, другие невольные зрители замерли. Ассистент режиссёра застыл на входе с кофе в руках.

Катя и Вера одновременно посмотрели на "постановщика". "Что дальше?"

— Дальше, — сказал тот. — Драка.

— Что? — гаркнул Быков.

Главный герой сунул руки в карманы и качнулся назад, как дуэлянт.

— Контактная. Обязательно.

— Не выдумывай. Тебе мало ножевой?

— Времени, — поправил он. — И зрителю будет мало. Тут разговор — и всё. Напряжения ноль.

Быков задумался. А его временный "заместитель" подошёл к Кате.

— Та же связка. Только ты отходишь и бьёшь. Пробуй.

Теперь зажима не было. Связка вышла отлично, карандаш попал Вере в плечо. Приём был Кате знаком — похожий ставили пару серий назад.

— А дальше? — хором спросили обе.

— Теряете оружие. Ты ведь не жертва?

Они помотали головой, не зная, к кому из них это относилось.

— Вы равные. И это не убийство, — а бой. Одновременная охота.

Актрисы выпустили "оружие". Он свёл их ближе. Взял Веру за запястье и направил её ладонь — на шею Кати. Сверху накрыл своей — широкой, тёплой. Чужие пальцы под ней сразу перестали дрожать, обхватили увереннее.

А вот Катя вздрогнула. Сглотнула.

— Удушение мы не ставили, — вмешался режиссёр, морщась. — Это уже отыграли и забыли. Здесь сцена не собрана. Ты хочешь что — чтобы они правда дрались?

— А что такое “правда”? — прозвучало в ответ. — Борьба — интимный контакт.

Катя и Вера переглянулись. Подтекст не требовал обсуждения. А он на секунду сжал челюсть, будто запоздало прикусил слово.

— Камеры не поверят, — докончил строго. — Без контакта...

Он смерил их обоих взглядом — словно отсекая лишние интерпретации, и продолжил уже по механике:

— Они должны замкнуться. Здесь центр сцены. Не нож, не крик. Сцепка. Там, где она впервые понимает: “он должен успеть”.

— А ты… успеешь? — неуверенно уточнила Катя.

Он задержал взгляд.

— Уже — да.

Чуть дольше, чем требовала пауза.

— Если они начнут друг за друга держаться — всё, — ворчал Быков. — Это сразу пойдёт не туда.

— У нас триллер. А триллер живёт тем, что герой должен успеть. Закон жанра. Логика.

Режиссёр сжал губы — логика здесь всегда перевешивала. Нарушать жанровые законы после стольких дублей ему не хотелось.

— Ладно, — сказал. — Докажи. Один раз.

А главный герой, кажется, добился, чего хотел? Стряхнув пальцы Веры, уже заменил их своими.

Катя стала терять дыхание всерьёз. По привычке.

— Смотри на меня. Ты — охотница, просто временно без оружия. Дыши.

Он обернулся к видеоассисту.

— Хотел, чтобы она сама дотянула всё? Так она дотянет. Но не финал. Финал — мой.

И сказал это так спокойно и твёрдо, что все выдохнули с облегчением. Особенно, Катя.

— Тогда... — тихо сказала она, невольно взявшись за шею, где всё ещё чувствовались пальцы. — Я должна его ждать. Глазами?

— Не ждать, — возразил партнёр. — Знать. Что он придёт. Всегда.

Она невольно приоткрыла губы. Он усмехнулся опасно близко от них.

— Стоп! — нервно вмешался Быков. — У вас тут спектакль. А у меня — конструкция. Детектив — основа, а не фон.

— Так фон и держит, — вступил Вася. —

Если его убрать — ножи в пустоту летят.

— Это не романтика, а насилие. Они маньяки.

— Всё равно — люди, — вдруг вырвалось у Веры. Неожиданно для всех.

Быков морщился так, словно его кусали комары, сразу вчетвером.

— Мне не нужно, чтобы они «чувствовали» здесь, — процедил он.— Мне нужно, чтобы было невыносимо.

Прибавил:

— А так — красиво.

Как ругательство.

Артист главной роли обвёл взглядом коллег, настроенных отстаивать персонажей и "фон" до последнего. Заложил руки в карманы плаща, чуть выступая вперёд.

— "Невыносимо" — это не тьма. Это когда свет выключили слишком рано.

— Ты опять в метафоры?

— Нет. В монтаж.

Он мягко подтолкнул Катю ладонью.

— Подвинься.

А потом поставил точку в воздухе указательным пальцем:

— Меглин прибегает вовремя. Не для убийства, для решения. Чтобы закончить.

— А нож? — спросила Вера, чувствуя потерю конструкта. — Чем мне работать?

Он сделал два шага в сторону. Ещё один, к Васе.

— Дай, — коротко.

Тот сразу протянул нож. "Постановщик" взвесил его в ладони. Проверил лезвие, с щелчком и без улыбки.

— Поработаешь. Вот этим.

Выдвижной упал на пол, рядом с Верой. Та инстинктивно метнулась вниз, подобрала.

— Смотри, — сказал он, не повышая голоса. — Не на неё теперь. На меня.

И встал на место Кати. Пятки — точно в линии разметки, руки не напряжены, но готовы к любому раскладу. Поза хищника, что только-только проснулся.

Катя вздохнула, отступая в сторону.

Что ж. Актерам-мужчинам как обычно легче: и драться, и убивать в кадре. А уж он в своей роли весьма экцентричного следователя был органичнее всех.

— Давай, — сказал. — Режь. Нож — как продолжение руки. Ты не машешь — пытаешься дотянуться.

Вера взмахнула. Раз, другой. Он не сдвинулся, только чуть отклонился — и она "включилась" сразу: глаза расширились. От испуга ли, от азарта — всё вместе.

— Давай, — подбодрил он. — Я — тебе не нужен, я помеха. От меня избавишься — и получишь то, что хочешь. Ну!

Нож чиркнул по воздуху. Раз, потом ещё. Наконец, Вера не выдержала и шагнула, сама, без команды. А он — тоже, навстречу.

Захват был чистый, не «маньячный». Служебный. Схватил, подбил локоть — коротко, жёстко. И в тот же миг развернул, прижал. Глухой хлопок — и кровь сразу потемнела на ткани, больше, больше...

Вера замерла и очень натурально выпучила глаза. Про нож она забыла тут же. Чуть было его не выпустила, но неожиданный партнёр не позволил — обхватил поверх её пальцев своими, второй рукой придержал за плечо. И отпустил.

— Аня! Ты что делаешь, Аня?! — выпалил Вася, уже в игре.

Вера всхлипнула. Упала, как по команде — на колени, как раненый солдат, сжимая рукоятку, будто впрямь сама себя ранила.

Кровь была бутафорская, тёплая, липкая. Из латексного пакетика, закрепленного под одеждой, с тонкой мембраной, чтобы лопался сразу, ровно, а не рвался клочьями...

Должно быть, каждый, кто это видел, уговаривал себя именно так? Ведь всё случилось слишком не вовремя, слишком быстро для восприятия. Вопреки всем планам, ожиданиям, договорённостям... И именно поэтому — так круто.

Ещё секунда. Другая.

Народный артист, на миллиметр выпятив губу, как свой экранный герой, уже достал из кармана плаща платок и вытер себе пальцы.

Вера пошевелилась на полу. Раздался первый неуверенный хлопок, второй, третий... И котельная огласилась апплодисментами. Не бурными, а как "для своих".

— Надо будет новый мешок, — деловито раздалось сбоку.

— И костюм, — добавил Быков со своего места. — Сцена уже грязная.

— Я всё снял. Крупно.

В тот миг взоры котельной впервые обратились на Юру, молодого оператора. Тот стоял на расстоянии руки от происходящего, похлопывая по ручной камере. Он улыбался, глаза горели.

Повернув голову к видеоассисту, кивнул, подтвердил:

— Золото.

— Неси, показывай, — отозвался Быков, морщась.

— Видишь? — заметил исполнитель трюка, помогая подняться Вере. — Без меня никак.

Быков уже смотрел материал. Ещё повтор. Ещё...

Было видно, как он мысленно прокручивал в голове не сцену — монтаж.

— Так. Вот это…

Он чуть наклонился, будто проверяя — не показалось ли.

— …работает. Снимаем так.

Коротко взглянул на "виновника".

— Ты мне сейчас, — сухо, — серию спас.

И отвернулся к монитору. Для него тема была закрыта.

— Чисто, — раздалось позже за спиной. — И никто не убийца. Правильно.

Фрося забила хвостом о пол, повернувшись к хозяину.

— И ты не убиваешь? — уточнил Быков. — По сценарию ты должен.

На секунду тот замолчал.

— В том и дело. Это первый раз. Перелом.

Главный герой глянул на Катю, что подошла вместе с ним.

Докончил:

— Она смотрит. И я... уже не могу. Так — при ней.

Катя резко вдохнула.

Это будто сказал настоящий человек — не персонаж...

Но Быкова больше убедило действие. Он сосредоточился на мониторе, вновь и вновь прокручивал снятое, нажимая на повтор.

— Она должна выстоять дольше, — пробормотал он. — Но ты прав. Финал — твой.

— Почему? — спросила Катя.

Тихо — совсем как недавно, в сцене у окна. Инстинктивно почти. И по тому же адресу.

Партнёр ответил не сразу.

— Потому что, — сказал, — потом ты должна будешь смотреть на меня так, как будто… я больше не приду.

Её вдруг пробрало, по-настоящему, волной, даже дрогнули пальцы.

— Вводим Меглина. — объявил Быков. — Перерыв!

* * *

— Ну вот. Теперь ожило.

Он вновь сказал это так, словно до сих пор стоял на границе реальности и площадки, где все они жили в своём жестоком созданном мире. Порой, даже более честном и уютном, несмотря на бутафорскую кровь, "выколотые" глаза у Яна Юрьевича. И насилие, что режиссёр не хотел "романтизировать", но чаще выходило наоборот.

Катя усмехнулась. Вернув куртку на место, она опустилась на корточки к Фросе.

Та была любимицей группы, давала себя гладить и чесать всем желающим. Короткая шерсть, похожая на щетинку, очень к этому располагала.

Но при этом собака всегда смотрела в сторону, напряжённо, с некой молчаливой готовностью. Как ребёнок, что ложился спать, ожидая монстра из-под кровати.

Фрося на площадку допускалась по личной просьбе хозяина. Все знали, что именно она помогла ему выйти из тяжелой депрессии. Проблем не создавала, вела себя хорошо, только после долгой приютской жизни боялась темноты и одиночества.

Теперь собака сидела рядом с ними, у края световой зоны. Там, где жар от софитов заканчивался, но ещё держался на коже. Между действием в кадре и творческой паузой.

Фрося облизнула её ладонь, хозяин скосил взгляд.

— Похоже, ей ты нравишься.

— А тебе я… нравлюсь? — спросила она.

Слишком быстро, даже сама не ожидала от себя. Почти фальшиво — но от этого честно.

Он приподнял бровь — тот самый "мальчишеский" жест:

— Проживём сцену — узнаешь.

Катя усмехнулась:

— А чаем угостишь, гений? Или у тебя там — коньяк?

Тот хлопнул себя по лбу — только сейчас вспомнил про термос.

— А как же, — сказал. — В роль надо не просто входить — вливаться. Только т-сс.

Она тихо прыснула, он протянул термос. Чокнулись: пластиковым колпачком и металлическим корпусом.

Звук услышали все. Операторы хмыкнули, Вера ухмыльнулась заметным, стараниями гримеров, шрамом на губе. Вася рядом элегантно прикрыл рот ладонью.

После согревающего глотка Катя произнесла тихо, почти доверительно:

— Спасибо. Я бы не хотела никого убивать в кадре, — вздохнула. — Как ты говоришь… не доросла ещё.

— Дорастёшь.

Он чуть склонил голову:

— Когда финал снимать будем.

Катя хмыкнула, но голос выдал на миг:

— Тебя — тем более не хочу. И… не смогу уже. Наверное.

Он смотрел прямо, спокойно. Только глаза потеплели.

— Правильно, — сказал. — Она тоже не хочет. И не может.

Прибавил жёстче:

— Но приходится.

Катя вздрогнула. Попыталась разрядить:

— А не боишься, что тебе опять придётся меня выручать? — она скривила губы "по-девчачьи". — Может, самоубьёшься?

— Хм.

Он фыркнул — коротко, будто взвесил вариант и признал его справедливым. Потом чуть склонился к ней, так, что сердце на миг сбилось с ритма.

— А это мысль. Как раз за руку подержишь.

Катя выдохнула смешок — но тут же осеклась, припоминая реплики. Не свои— его.

— Ты что, сценарий наизусть выучил?

— А ты считаешь, он этого не стоит?

Помолчали, признавая этим очевидное. Она смотрела в свой колпачок.

— А если я плохо сыграю?

— Я буду рядом, — сказал он. Так, будто это снимало все вопросы.

— А если не смогу вскрикнуть? Или заплакать?

— Сможешь.

— А если…

Он чуть коснулся её плеча — буквально на мгновение.

— Ты сможешь всё. Потому что смотришь на меня уже не как ученица.

Вдруг показалось, что вся площадка пристально наблюдала за их секретным "чаепитием", в особенности — за ней. А кожа на лице обожглась даже под слоем грима.

Вот так бывает. Сняли больше половины материала, перезнакомились, передружились. Дотянули вместе с героями до зимы, снежной и морозной, как обещали в прогнозах. Но до сих пор каждое его касание, хоть на съемках, хоть между ними, чувствовалось горячим и острым. Даже, если было всего на миг.

Про финал, неизбежный и давно утвержденный, думать совсем не хотелось.

— А ты правда за сцену переживаешь? Или решил, что тебе ещё чуть-чуть места в кадре не помешает?

Он опустил глаза — на спинку стула, где висела её куртка. Сначала — мимо. Потом вернулся, будто что-то перечитал.

— Знаешь, почему? — спросил сам, не глядя на неё.

Катя сперва не поняла.

— "Пуля" — как эмоция. Как слово. Всегда летит первой.

Его пауза была не театральной.

— А я прихожу потом.

Он сделал глоток из термоса. Слишком хмуро, чтобы это было шуткой. И слишком буднично для признания.

Речь шла о её рабочей куртке. Вернее — о позывном, отпечатанном на ней, как на спинке актёрского стула. Образ, которым не пользовались, но держали на подсознании. Раньше казалось, это про функцию — и только. Сценический партнёр, как обычно, видел глубже.

Катя усмехнулась, но не до конца.

— Пуля промахивается, — вдруг добавил он, глядя в пустоту, как и его экранный герой. — А вот это...

Щелчок стали — и она отшатнулась раньше, чем поняла почему.

— …нет.

Он даже не посмотрел. Только после паузы перевёл на неё взгляд — спокойный, собранный. Как будто вернулся.

Этого было достаточно. Про финал она больше не спрашивала.