А ромашки глядят в небо (джен)

Время близилось к девяти. Небо будто рисовали по мокрому акварелью. Бесцеремонно плеснули на белый лист воды, залив не только его, но и все вокруг. Только художник не обращал на это внимания. Ему было все равно на промокшие конспекты на столе, зарядку и коробку от наушников, утонувшие в луже, удобно смоченную акварель. Все это было ничтожными мелочами, которые не могли прервать творческий процесс. Был только художник, вдохновение и мокрый лист перед ним. Кисть, смоченная влагой прямо со стола, ворсинками коснулась яркой воды, которой стала акварель, и впитала в себя жидкую краску. Тонкий кончик коснулся белой поверхности и красные разводы водной рябью разбежались по мокрой бумаге. Ещё капля. Побежали жёлтые линии. Растекся ядрёный оранжевый, который мгновенно был перекрыт пастельным сиреневым. Изображённое небо во время заката словно пылало в огне. Сгорая в молчаливом и гордом одиночестве, оно словно покрывалось копотью и становилось черным, будто уголек. И лишь утром с появлением солнца вновь возвращало свой цвет до тех пор, пока не воспламенится и не сгорит вновь, как птица феникс.

Антон на мгновение остановился и поднял голову, подставляя лицо заходящему красному солнцу, будто смотревшему прямо в ад. Закат. Притушен свет. Вокруг мелькали лишь чернильные силуэты людей. Подросток впервые не обращал внимания ни на одежду, ни на черты лиц, не сохранял их в сознании, чтобы воспроизвести потом в своем скетчбуке. Они были важны так же, как важны люди на заднем плане работы. Начинающие художники, ещё не научившиеся рисовать жалких людишек, оставляют где-то вдалеке лишь их очертания, чтобы не нарушать правил композиции, не злить преподавателя и не бросать улицу на листе пустынной. Для Антона сейчас все люди вокруг были лишь очертаниями, не имеющими какого-либо значения для его картины.

Антон был художником. Талантливым художником. А талантливый человек видит окружающий мир иначе. Каждая деталь имеет значение и каждый цветок становится вдохновением. И когда муза покидает художника — он начинает ее ненавидеть. Поэтому никогда нельзя говорить художнику, что все зависит от него. Иначе он прострелит себе голову. Шастун по собственному опыту знал это. А ещё знал, что вдохновение не стоит ждать, за ним надо гоняться с дубинкой. Только вот сил последнее время не было. Он болел неделю, которую двадцать четыре на семь с ним провел Арсений Сергеевич. Он напоминал Антону курицу наседку. Даже бабушка не волновалась так, как волновался преподаватель. Попов кормил подростка, будто он был маленьким ребенком, чем вызывал постоянное возмущение Антона и теплое чувство в груди. Подростку было приятно осознавать, что он по-прежнему кому-то нужен. Арсений проводил с ним каждую свободную минуту, поил таблетками и ромашковым чаем, заставлял полоскать горло, а вот рисовать нет. И плевать, что сегодня был экзамен. По истории искусств у них с Димкой стоял автомат, потому что они участвовали в олимпиаде, а к основному Антон давно закончил все выпускные работы. Шастун получил заслуженные пятерки, и отметив с одноклассниками, ушел гулять в парк, откуда ноги принесли его к дому, а не к художественной школе. Парень хоть и не был фаталистом, счел это за знак, но вот зайти в подъезд не решался.

Он смотрел на солнце, дарившее небу, на котором, кажется, произошла какая-то кровавая бойня, последние золотые лучи. Багровые оттенки заката, будто кровь, залившая расплавленное золото, — что-то такое драматическое, тревожное… похороны дня по всем классическим канонам. На закате совы, вроде Антона начинают бодрствовать. Но вот солнце зашло, наступило время демонов. В одно мгновение закат полыхнул и потух — каждый миг его казался вечным, но переход от алого к пепельному занял не более нескольких мигов. Вздохнув и последний раз взглянув на потемневшее небо, подросток решительно открыл дверь и шагнул в подъезд, привычно окутавший ароматами сырости, затхлости и сигаретного дыма.

Квартира встретила его не в пример приветливо, но все же лучше. Антон ступил в прихожую и замер, но приятный бабушкин голос так и не донесся из кухни, и оттуда же привычно не тянулся запах жареной картошки и не слышно было шкворчания масла на сковородке и работающего в зале телевизора. В доме было темно, пусто и одиноко. Антон был готов сесть прямо здесь на коврике у двери и взвыть, словно волк на луну. Отсутствие человека только так можно почувствовать — все заполнено его отсутствием. Единственное, чем порадовала пустая квартира: Майи тоже не было. Антон почему-то был уверен, что она объявится не скоро, а объявится ли вообще? Это не имело значения. Он просто снова сбежит. Ему, кажется, было куда, но подросток не был уверен в этом до конца.

Разувшись, парень прошел вглубь квартиры, ощущая, нехватку чего-то важного. Жизненного необходимого для этого места. То, что делало дом домом, дарило ему тепло, создавало уют. Антону было почти физически больно находиться в квартире. Одиноко, пусто, холодно. Подросток зашёл в бабушкину комнату. Недавно поклеенные светлые обои. Кровать. Серый, как и во всем доме ламинат. Комод, на котором лежали вязаные кружевные салфеточки, стояла пустая ваза, в которой летом обязательно красовались ромашки. И картины. На стенах висели пейзажи, написанные Антоном. Все их она любила, всеми любовалась, но один, самый большой, формат ватмана, все же выделялся. Ромашковая поляна. Пейзаж удался: яркий, живой, написанный с душой. Казалось, что цветы, и вправду, медленно качались из стороны в сторону от лёгкого дуновения ветерка. Картина привлекала, заставляла расслабиться, выкинуть из головы мысли и просто наслаждаться минутой спокойствия и умиротворения, а в ком-то она будила воспоминания. Бабушка Антона представляла, как они с внуком сидели на этой поляне и смотрели вдаль, воображала, как следующим летом снова они будут там дышать свежим воздухом, нежиться, словно коты на теплом солнышке. «Не будем», — пронеслось у Шастуна в голове, прежде чем он опустился на кровать, закрыв лицо ладонями.

Слезы снова хлынули из глаз. Боль в груди не утихала, а только росла, заполняя собой каждую частичку в раненой душе подростка. Она засела глубоко внутри и наносила остриём ножа удар за ударом, рана за раной. И не было врача, что мог бы остановить кровотечение, обработать и зашить ранения. Оставалось надеяться на время. А время — оно не лечит. Оно не заштопывает раны, оно просто лепит сверху пластыри новых впечатлений, новых ощущений, жизненного опыта. И иногда, зацепившись за что-то, пластырь слетает, и вода попадает на рану, даря ей новую боль… Время — плохой врач. Заставляет забыть о боли старых ран, нанося все новые и новые… И с каждым годом на душе все растет и растет количество дешёвых пластырей…

В горле застрял крик. Антон резко встал и с силой ударил кулаком по стене. Ещё раз и ещё. Рыдания смешались с глухими ударами. Костяшки были сбиты, кожа покраснела, стесанная об шершавые обои, и местами кровоточила, но подросток ничего не чувствовал. Только давящее чувство в образовавшейся пустоте, переворачивающее и сжимающее внутренности, образовывающее в горле колючий ком.

Внутренней пустоты не бывает. За ней, обычно, скрывается боль, горечь, страх, одиночество, тоска, что-то очень-очень болезненное. Чувство внутренней пустоты что-то вроде наркотика, естественного внутреннего препарата, спасающего человека от разрушения и безумия. Но иногда пустота бывает тяжелей, чем боль.

Антона душила невыносимая тоска, слезы струились потоком по щекам, а от боли в груди хотелось лезть на стены, нечеловечески крича. Всё вокруг залило черной тушью, не оставив даже кусочка красочного пейзажа; чувства, притухшие на мгновенье, издали хлопок, взорвавшись где-то внутри грудной клетки. Сердце колотилось так, что грозилось взорваться и разорвать к чертям грудную клетку.

Боль, кажется, вышла и эхом отражалась от светлых стен маленькой комнаты. Апатия навалилась на плечи, Антон, не в силах выдержать этого груза, упал посреди помещения, залитого полумраком. Желание продолжать начатое, бороться за собственный мир таяли на глазах, словно снежинки в руках, как и желание жить. Так, сжавшись в комочек посреди огромного, светлого и холодного мира, он с немой печалью в глазах собирался отдаться черной, страшной апатии, пожиравшей нежную израненную душу.

В тишине громом разнёсся звонок телефона. Парню казалось, что у него не хватит сил, чтобы встать на ноги, но тем менее он поднялся. И даже добрался до прихожей и вытащил из рюкзака телефон.

— Антош, привет, ты как там?

— Мне плохо, — выдавил подросток. — Очень. Пусто. Тихо. Просто невыносимо. Без нее тут все не так.

— Мне приехать? — напряжённо спросил Арсений, и Антон представил, как преподаватель уже обутый стоял в коридоре, сжимая в руках ключи от машины.

Кажется, голос учителя подействовал, как обезболивающее. Дышать стало легче. Арсений Сергеевич волновался. Ему было не все равно. Антон был нужен. Нужен кому-то кроме бабушки. Антон понял, что не одинок. «Главное помни, что ты — не один. Я всегда рядом и готов помочь в любое время дня и ночи, просто не молчи, прошу,» — всплыл в сознании голос учителя. Шастун уловил их, уже находясь на грани сна. В душе загорелся огонек, совсем крошечный, слабенький, но он появился. Антон почувствовал его тепло, ухватился за него, не позволяя темноте поглотить. Подросток почувствовал внезапный прилив сил, непреодолимое желание творить, здесь и сейчас. Картина, крутившаяся в голове неделю, он, наконец, увидел ее полностью. И готов был положить на холст. Запереться в своей комнате на неделю. Выныривать в мир, только чтобы что-нибудь съесть и принять душ. И даже… Еда и дыхание не главное, когда он рисовал.

— Нет, не надо приезжать, — после затянувшегося молчания отозвался Антон, утерев глаза. — Все будет хорошо.

— Ты уверен? Что ты задумал?

— Ничего опасного, не волнуйтесь. Мне просто нужно немного побыть одному, все обдумать.

— Хорошо, но Антон…

Подросток не дослушал. Сбросил звонок. Ему нужен был холст. Много краски. И большие кисточки. Срочно. Боль всегда была инструментом пробуждения сознания; человек по-настоящему умеет ценить только те вещи, которые однажды потерял.

Если кто-нибудь спросит у Антона, как он пишет свои картины, подросток всегда будет отвечать один и тот же план действий, который может рассказать любой начинающий художник. Он будет повторять все то, что рассказывали Арсений Сергеевич и Павел Алексеевич перед началом работы: холст, кисти, краски, начинать с фона, постепенно прорисовывать предметы. И слова его, и фразы будут повторяться, будто заученный в школе стих. Просто Шастун не помнит совершенно ничего после того, как возьмёт в руки кисть. А вообще сознание у него отрубает на самом этапе подготовки. Как только вдохновение пролетает мимо, ударив по голове кирпичом, художник не видит ничего, кроме картинки перед глазами. Он горит идеей, думает о ней, прорабатывает в голове детали, на автомате доставая все необходимое, даже не контролируя свои действия.

В наушниках безостановочно играла музыка, и отвлекся от нее Антон всего несколько раз, покупая в строительном магазине банки белой, зелёной, голубой краски, и готовый грунтованный холст размерами около метра в длину и девяносто сантиметров в ширину. Конечно, можно было натянуть самому, но это заняло бы слишком много времени, а у Антона руки чесались творить уже сейчас, и ему ни в коем случае нельзя было терять настрой, иначе вероятность, что он всё-таки бросит рисовать, достигнет своего пика. Возвращаясь, Шастун действуя на инстинктах, зашёл в продуктовый, потому что процесс мог затянуться на несколько дней, а выходить лишний раз из квартиры во время работы подросток не хотел.

На улице уже было темно, когда Антон вернулся в квартиру. Пакет с продуктами, не разбираясь, отправился в холодильник. Подросток буквально вытащил в коридор письменный стол, чтобы не мешал. Парень сменил джинсы на какие-то черные спортивные штаны и футболку, чтобы было удобно и не жалко запачкать. У стены примостился холст. Тонкая пленка в мгновение оказалась в мусорном ведре. Пол за считанные минуты был заставлен: банками с краской, бутыльками разбавителем, кистями, а старая простынь была изорвана на тряпки. Все это рассыпалось по полу, валялось, где попало, при этом для Антона занимая свое место. Малярная кисть опустилась в обрезанную пятилитровую бутылку, используемую как ёмкость для воды. С размаху на холст лег первый хаотичный мазок ядреной голубой краской, ознаменовав начало работы и обозначив небо. Поверх, буквально из банки, легла белая. Светло-голубые капли потекли вниз, брызги разлетелись в разные стороны, запачкав и пол, и стену. Две деревянные палитры остались валяться в стороне, а краски Антон смешивал прямо на полотне, широкими движениями размазывая уже бледно-голубую краску чистого летнего неба.

Задача художника — выстроить порядок из хаоса. Собрать детали, найти общую линию, организовать. Придать смысл бессмысленным фактам. Выложить головоломку из кусочков окружающего мира. Перемешать и реорганизовать. Скомбинировать. Смонтировать. Свинтить.

В ход пошла зелёная краска. Двумя движениями вторая половина холста была замазана светло-зелёной краской, ближе к низу плавно переходящая в темный. Орала музыка в наушниках. Но Антон не слышал даже ее, включив, только чтобы реальность не отвлекала. Он не думал, где лучше положить мазок, не думал о том, какие краски смешивать. Он вообще не думал, погрузившись в какое-то состояние эйфории. Руки делали все сами, поддаваясь эмоциям. Антон вместе с краской оставлял на холсте свои чувства: радости, печали, переживания. А зачем ещё нужно искусство? Кроме как выражать сокровенные мысли и чувства. Если счастлив, не задумываясь берешь более яркие краски. А если плохо, на бумагу ложатся тусклые, унылые цвета, но это все утрировано. Художник намного сложнее, чем кажется.

Пара часов на отдых, пока сох подмалевок, первый слой краски. Давно наступила ночь, но Антон не смотрел на часы. И спать он тоже не собирался. Усталости не было совсем. Только желание действовать. Махать кистью направо и налево. В ближайшее время для парня не будет существовать ничего кроме картины. Пока работа не закончена, он потерян для этого мира.

Комнату заполнил стойкий запах разбавителя, поэтому Антон открыл окно, впустив свежий воздух. На маленькой табуретке и вокруг нее в пластиковых контейнерах, без крышек, горками лежали тюбики с масляной краской. Все разных производителей, какие-то целые, какие-то подсохшие, и державшиеся на одной только силе воли, искореженные и смятые, после попыток выдавить остатки содержимого, перепачканные самой краской. В руках у Антона появилась большая деревянная палитра. Она тоже вся была в краске, только уже высохшей. Масло сохло долго, но надёжно, не теряя со временем своей яркости, как гуашь, и не смываясь водой. В ход пошли широкие плоские синтетические кисти. Обычно говорят, что кисти из натурального ворса намного лучше, но после первого года в художественной школе Шаст сделал вывод, что нет ничего лучше синтетического ворса. Натуральный хорош только для акварели, но Антон умудрялся творить шедевры этим материалом, даже синтетическими кистями.

Мазок за мазком, в хаотичном порядке начинали медленно плыть по небу перистые облачка. На горизонте замаячили очертания берёзок. Одновременная работа над небом, травой, ветвями, основанием, держало всё на картине в гармонии и равновесии. Антон не боялся цвета. Он рисовал решительно, потому что только так, удавалось не потерять первое впечатление.

Картина — это идеальная копия реальности. Но цель ее — не воспроизвести реальность, а интерпретировать её, улучшить, показать её своими глазами. А единственная цель художника — запечатлеть собственные переживания. Но с того момента как произведение закончено, оно живет самостоятельно и высказывает совсем не то, что в него было заложено.

Постепенно, шаг за шагом, краска ложилась на холст, где уже был ясный летний день, о чем свидетельствовало светло-голубое небо, дул лёгкий ветерок: облачка явно двигались в сторону и деревья на горизонте легко клонили тоненькие веточки с листьями в сторону. Пейзаж был не пропорцией и не степенью реалистичности, а выбором Антона — выбором ракурса, выбором сюжета и выбором подачи. Но самое главное — выбором истории, которую он заставляет зрителя пережить. Каждый в этом пейзаже увидит что-то своё. Кому-то просто понравится яркая, спокойная и непринуждённая картинка природы, кто-то залюбуется прорисованными деталями и будет долго рассматривать каждую травинку, пытаясь понять, как ее рисовал художник. А кто-то так же как и сам Антон будет смотреть и вспоминать чудесные моменты из прошлого, людей, которые были или есть рядом. Пейзаж разбудит чувства и эмоции, заставит на мгновение перенестись в прошлое, и сердце замрёт на мгновение, когда перед глазами всплывёт очередное воспоминание, и слезы навернутся, одновременно с появившейся на лице улыбкой, не то грусти, не то радости.

За окном уже рассветало. Наушники отправились на зарядку, а их заменила небольшая колонка, продолжая по кругу воспроизводить любимый плейлист. Антон все так же хлопотал у холста, останавливаясь только для того, чтобы хлебнуть чая или просто воды. Вот первые солнечные лучи упали на невысохшую краску. Масло материал отличный, но достаточно капризный, как считал сам Антон. Кисти отмыть сложно, но возможно, сохнет по несколько дней, а если использовать не разбавитель, а подсолнечное масло, то может и месяц, зато не теряет яркости и легко перекрывается потом другим слоем краски, в отличие от гуаши. Обычно, работы маслом занимали у Шастуна несколько уроков. Краска успевала подсохнуть за время между занятиями и Антон с лёгкостью прорисовывать деталь за деталью, и форматы обычно он использовал стандартные А3, максимум А2. Но прошла ночь, а картина уже была закончена.

Антон в последний раз мазнул кисточкой, оставив ромашке очередной белый лепесток. Кисточка сама выпала из вмиг ослабевших пальцев. Подросток медленно отошёл от холста и сел напротив на кровать, уставившись на свою работу. Она была завершена. Теплый летний день. Деревья на горизонте. Поляна, усыпанная ромашками: цветами с солнышком в серединке. Шастун сидел и смотрел, вспоминая бабушку: ее восторженный голос, когда Антон показывал ей очередную картину, мягкие, морщинистые руки, пахшие душистым жидким мылом, которые держали чашку с ароматным ромашковым чаем. Вспоминал, как они сидели на этой поляне, смеялись с шуток, которые любил рассказывать внук и забавных историй из жизни бабушки. По лицу текли слезы, но Шастун улыбался.

По-прежнему было больно, но теперь это не так невыносимо. Изнутри не жгло, апатия не закрадывалась в душу, окутывая ее темнотой. Все страдания остались на холсте, вместе с воспоминаниями подростка, при себе он оставил лишь боль воспоминаний, с которой ему придется жить, но он готов. Готов на все, ради нее, пусть она уже не узнает этого и даже не улыбнется. Как сказал Арсений Сергеевич: «Она жива, пока жива память о ней, и твои картины сохранят ее даже лучше тебя самого.» И он прав: этот пейзаж будет висеть сначала на июньской выставке, где его увидят множество преподавателей, ученики разных школ и много, кто ещё, потом она скорее всего займет место на школьной витрине, а после отправится на конкурс, и так по кругу, который закончится для нее скорее всего местом на стене в школе. Все эти люди не будут знать настоящей истории пейзажа, каждый будет видеть что-то своё, но он тем не менее будет хранить воспоминания автора — Антона Шастуна.

* * *

Сонный Арсений рывком сел на кровати и посмотрел в окно, где солнце на горизонте ещё не поднялось над крышей стоявшей пятиэтажки. Проморгавшись, мужчина понял, что в дверь звонят. Со вздохом пришлось подняться и пойти открывать. Часы утверждали, что время было только семь утра. В столь ранний час, в субботу, Арсений был уверен к нему мог заявиться только Серёга. В художке занятия были только у маленьких детей, и то в десять часов, а вел их Пашка, который сейчас скорее всего нежился в кровати, обнимая любимую жену.

— Антон? — искренне удивлся преподаватель, обнаружив на пороге ученика. — Что случилось?

— Здравствуйте, — неуверенно отозвался подросток, скромно шагнув в квартиру, после приглашающего жеста Попова. — Извините, что так рано, но можно я у вас останусь на пару часов. Мне только поспать, а то я дома не могу. Не получается. Извините, — ещё раз повторил парень, опустив голову. Ему было очень неловко. Почему-то уставший за ночь мозг посчитал, что пойти к Арсению Сергеевичу при бессоннице будет хорошей идее, он всё-таки сам сказал, что готов помочь в любое время дня и ночи. Но теперь эта затея не казалась ему такой уж удачной. Антон очень не хотел доставлять преподавателю неудобств. А когда молчание затянулось, Шастун и вообще уже собрался снова извиниться и просто убежать, но не успел.

— Конечно, конечно можно. Проходи. Оставайся хоть на пару часов, хоть на день, на столько, насколько тебе нужно.

Подростка резко притянули в крепкие, дружеские объятия, и Антон понял, что Арсений Сергеевич говорил на полном серьёзе. Да, они по-прежнему были наставники и ученик, но теперь ещё и друзья.

Антон остался.

Примечания:

Кому интересно, можете заглянуть в мой тг: https://t.me/+9CJoaep-9nZiYzFi