Король, Дама, Джокер (джен)

Умирая, мама говорила Кате Анисимовой неторопливо, взвешивая каждое слово, будто выкладывала мозаику из осколков прожитой жизни:

— Мир твоих иллюзий тебя отторг. На мой взгляд, взгляд старой рационалистки, это не так уж плохо… Живи своей жизнью. Твой выбор — это её зерно. Всегда, всегда есть надежда, что вырастет что‑то стоящее… Не страдай о службе. Ты бы всё равно не смогла всю жизнь гоняться за бандитами.

Её голос, когда‑то звонкий и властный, теперь звучал приглушённо, с хрипотцой, но в нём по‑прежнему чувствовалась несгибаемая воля. Мама угасала два месяца, и таких разговоров — между приступами боли, между уколами и бессоными ночами — было немало. Каждый из них она отдавала Кате целиком, не оставляя ни крохи для других.

Коллеги по научной работе, аспиранты, соседи — все ломились к ней, приносили цветы, книги, домашние угощения. Но она никого не принимала. Дверь оставалась запертой, а за ней — только они вдвоём: мать и дочь, разделённые десятилетиями недоговорённостей, но неожиданно сблизившиеся перед лицом неизбежного.

— Я тебя так мало видела, — признавалась мама, глядя в окно на поблёкшие осенние деревья. — Это мой последний шанс. Моё счастье было в работе. Это не фраза. Это правда. Что такое модные тряпки, я не знаю. Я не знаю, что такое материнство — с трёх месяцев тебя растило государство. Я не путешествовала, не бывала на курортах, не обставляла квартиры гарнитурами, ни разу не была у косметички. Мне даже любопытно — это не больно?

Она говорила это без горечи, почти с удивлением, словно разглядывала чужую биографию.

— Все беременности были некстати — не сочетались с моим делом. Я даже не плакала, как полагается женщине, жене, когда разбился твой папа. У меня на носу тогда была защита докторской. Поверишь, в этом была какая‑то чудовищно уродливая гордость: у меня несчастье, а я не сгибаюсь, я стою, я даже иду, я даже с блеском защищаюсь…

Екатерина видела: мама и сейчас гордится этим. В ней главное было — преодоление всего, что мешало работать и ощущать себя значимым человеком. Её жизнь была чередой побед над обстоятельствами, и даже теперь, на пороге вечности, она не собиралась сдаваться.

И как ни тяжело было Кате, как ни любила она маму в эти последние дни, мысль приходила не раз: возможно, именно в маме умерла великая артистка? Не та, что играет на сцене, а та, что создаёт из собственной жизни произведение искусства — с драмой, триумфами и неумолимым финалом. А она, Катя, так жалко, бездар gefallen подвела её тогда, не сумев сделать то, что ей предназначалось? Иначе зачем мама так настойчиво, с такой страстью возвращалась к этой теме?

— …Какой ты следователь? — продолжала мама, слегка приподнимаясь на подушках. — У тебя аналитический ум, но ни грамма лидерских качеств.

Это было не упрёком — скорее констатацией факта, холодным диагнозом, который она сама себе поставила много лет назад. Но в голосе звучала и нежность, и попытка утешить — и одновременно утешиться. Ведь прошёл всего год, как Катя отбыла срок, и раны ещё кровоточили.

Последние её слова были: «Живи своей жизнью».

Они прозвучали не как благословение, а как наказ — жёсткий, не допускающий возражений. И Катя старалась. Всё было нормально эти семь лет после колонии: тихая работа, редкие встречи с друзьями, вечера с книгой. Она научилась дышать ровно, смотреть вперёд, не вздрагивать от каждого звонка в дверь.

Но однажды на голову свалился знакомый из прошлого со своей экспертной комиссией. И мама вспомнилась в связи с ним. Её голос зазвучал в памяти так отчётливо, будто она стояла рядом:

«Не ходи туда, где тебя не ждут, плюнь! Пока не освободишься от комплекса. Читай! Это всегда интереснее — первоисточник, не искажённый чужим глупым голосом!»

Со стуком закрывшейся за настырным Родиминым двери родилась мысль: если её так упорно тянут в прошлое, она прихватит с собой козырь.

Убьёт сразу двух зайцев. Посмотрит «материал», с которым придётся работать, и избежит последующего «спектакля» — знакомства с новыми коллегами, обещаний званий Диме и уверений под сочувствующие, недоверчивые взгляды, вызванные словами что она вполне довольна жизнью.

* * *

Екатерина пригласила на базу, где ещё работала, так называемого Джокера. Старый друг явился в грязных джинсах и рваной полосатой рубашке, будто только что вернулся из похода по заброшенным стройкам. Его появление вызвало у дежурного охранника недоумённый взгляд — мужчина даже привстал со своего места, явно раздумывая, не остановить ли странного посетителя. Но Катя лишь улыбнулась, легко махнув рукой:

— Ты как всегда в образе.

— Мне казалось, надо что‑нибудь покрасить или подвигать, — отозвался Джокер, оглядывая помещение с видом человека, готового к любой физической работе. Он провёл ладонью по облупившейся краске на стене, прицокнул языком. — Тут и без шоу работы хватит. «Театральная» идея его не увлекла, лишь насмешила. — Ну, Екатерина Олеговна! — картинно воскликнул он, разводя руками так широко, что рубашка затрещала по швам. — Пригласили бы на Таганку или на «Современник»… А какой нормальный человек пойдёт смотреть на показ гоночной секции… Этот номер у вас не пройдёт. Гарантирую…

Его голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах читалось любопытство — он чувствовал, что за этим приглашением кроется что‑то большее. Тонкая морщинка прорезала переносицу, пока он изучал её лицо, пытаясь прочесть то, что она не говорила вслух.

— Не будь снобом, — возразила Катя, присаживаясь на край стола. Движения её были плавными, почти кошачьими — привычка, выработанная годами, когда каждое движение должно быть осмысленным, контролируемым. — У них молодой гениальный пиарщик, и всё шоу — сплошная новация. К тому же обещают хорошую музыку.

Она слегка наклонила голову, позволяя прядке волос упасть на лицо — не кокетство, а бессознательный жест, скрывающий напряжение.

— Разве что… Ладно… Попробую. Может, от скуки народ тебе в массовку и соберётся, — протянул Джокер, задумчиво почёсывая подбородок. — Хотя, честно говоря, не представляю, кто на это подпишется. У нас народ нынче пугливый — чуть что не по шаблону, сразу в кусты.

— Напрягись, — попросила Катя, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был твёрдым, но в глубине таилась мольба. — Мне очень хочется познакомиться с отделом до того, как они узнают меня, а массовка сгладит углы.

Человек, которого теперь давайте будем называть Джокер, посмотрел на неё пристально. В его взгляде мелькнуло что‑то вроде сожаления — он слишком хорошо знал эту женщину, чтобы не разглядеть за внешней уверенностью тревогу. Поведение следовательницы казалось лишённым логики: тащиться на трассу с незнакомыми людьми, да ещё не пройдя комиссию? Но Екатерина Олеговна, хоть ей уже за сорок, была женщиной весьма привлекательной — хрупкой, моложавой, будто и не было пятнадцати лет колонии. Её движения сохраняли грацию, а взгляд — остроту, присущую тем, кто привык видеть больше, чем другие.

Вместе они бы смотрелись… Но она, милая Катенька, тащила с собой будущих коллег, что выглядело странно и противоестественно. Джокер мысленно прокрутил возможные сценарии: вот они появляются на трассе — она в своём неизменном чёрном пальто, он в этих драных джинсах, а вокруг — люди из её нового мира, которые наверняка будут смотреть свысока.

Однако просьба есть просьба, и Джокер пообещал обзвонить знакомых и собрать десяток человек для «эксперимента» в качестве массовки. Он достал потрёпанный блокнот, что‑то черкнул, потом спросил:

— А сколько времени у меня на вербовку?

— Два дня, — ответила Катя, взглянув на часы. — В пятницу показ.

— Ого! — Джокер присвистнул. — Это ж надо умудриться за два дня собрать толпу, готовую пялиться на гоночные болиды. Ладно, попробую. Но если будет дрянь, — предупредил он, поднимая палец с обломанным ногтем, — я не отвечаю. И буду просить у тебя защиты от гнева народов. Побьют ведь!

В его голосе звучала привычная ирония, но Катя знала: за ней скрывается искренняя готовность помочь. Этот человек никогда не бросал её в беде, даже когда весь мир отворачивался.

— Обещаю: если что, я первая брошусь на амбразуру, — улыбнулась она, и на мгновение в её глазах вспыхнули искорки того озорства, которое когда‑то делало её любимицей компании.

— Вот это я понимаю — боевой дух! — рассмеялся Джокер. Его смех наполнил помещение, разгоняя тени в углах. — Ладно, считай, что массовка в кармане. Но имей в виду: я предупреждал.

Он направился к выходу, насвистывая какой‑то мотив — то ли из старого фильма, то ли придуманный на ходу. У двери обернулся:

— И ещё… Если вдруг передумаешь, дай знать. Не хочу выглядеть идиотом, собирая народ ради шоу, которое никому не нужно.

Катя молча кивнула. Когда он ушёл, она ещё долго сидела, глядя в окно. За стеклом кружились первые снежинки, ложились на ржавые перила балкона, таяли, оставляя мокрые следы. Время бежало, а впереди ждала неизвестность — но теперь хотя бы с союзником.

Она достала телефон, открыла контакты. Пальцы замерли над именем Родимина. Нет, пока не время. Сначала нужно понять, что представляет собой этот «материал», с которым предстоит работать. А потом уже решать, стоит ли возвращаться в ту жизнь, которую она так старательно пыталась оставить позади.

Часы на стене тикали монотонно, отсчитывая секунды. Катя закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Где‑то вдали раздался гудок поезда — долгий, протяжный, будто прощальный сигнал. Она улыбнулась уголком рта:

— Ну что ж, посмотрим, кто кого.