Солнечная революция (джен)

Дверь захлопнулась и снова растворилась.

Оттуда высунулась Памила и подмигнула Пашке.

— А я ведьма! — сказала она басом.

Если день начинается мертвенной тишиной, а вы точно помните, что засыпали в шумном зверинце, значит что-то неладно.

Он ощутил это, едва проснувшись. Или это снова сон?

Кровать, на которой он сел, потирая виски, была покрыта серой ветошью, как вообще можно было на этом спать? Напротив — такая же кровать, железная, с продавленным пружинным панцирем. Без матраса. Справа — дверь в коридор, из которого не доносится ни звука. Слева оконная рама с осколками разбитого стекла. Под окном обнаруживается выпотрошенный матрас. Причем оказался он там явно не вчера. За окном — непроглядная серость. Что ж, хотя бы помоями и сигаретами здесь не воняет.

Коридор усеян мебельной трухой вперемешку с разбитыми склянками. Железный умывальник в туалете покрыт слоем ржавчины и какой-то липкой паутиной. Он даже не стал дотрагиваться до крана, у чудес тоже есть свой предел. Да уж, Могильник сложно не узнать, но таким леденяще мертвым даже Могильник на его памяти не был ни разу. Ни одного Паука на пути, ни одной живой души; никто не окликал его и ни о чем не спрашивал. Он шел, мутной тенью отражаясь в пыльных стеклянных витринах шкафов, как в зеркалах, в одном за другим. Время от времени у подножья мутной тени пыталось разгореться маковое пламя, но толстый слой пыли превращал огненный цветок в тусклый окурок. За окнами стояли сизые сумерки и падал снег. Все указывало на то, что он прозевал конец света.

На улице внезапно оказалось тепло, в воздухе летал какой-то пух (или прах?), при том, что на территории Дома тополей не было точно. Сон или Изнанка? Вроде, Изнанка встречала гостей похожим пейзажем: заброшки, пустырь... Но не Могильник же? Он посмотрел вниз, на свои ноги — на них были красные кроссовки. Он видел их предельно четко, видел каждый шовчик огненных шнурков, но не мог отделаться от ощущения пластикового пакета на голове, все было какое-то ненастоящее, недосягаемое. Вид у ног был непривычно ходячий — только сейчас он вдруг понял, что идет свободно без костылей, — а полосатая, как леденец, подошва на поверку оказалась чистой, словно обувь только что вынули из пакета. Да и вообще, это не его кроссовки.

Значит, сон. Это плохо. Нельзя радоваться способности ходить, расслабляться вообще нельзя: во сне нападут — в реальности потом не разгребешь. С другой стороны, есть надежда, что зверинец из другой реальности настоящий. Тогда хотя бы там, в истории с взрывами и вонючей клеткой, наметилась положительная динамика; здесь же совсем не понятно, чего ждать. Значит, та реальность будет ориентиром. Осталось только проснуться, всего-то навсего.

Эгей, эгей… только серый дым, да воронье…

Заброшки вдоль дороги — черные, трухлявые, — больше напоминали пожарище; впечатление усиливал кружащий в воздухе пепел. Во дворе одной из развалин удалось разглядеть гнутый детский велосипед. Подчиняясь внезапному порыву, он зашел во двор и поднялся на крыльцо. Дверь висела на одной петле, а вот замок отсутствует, вместо коробки зияет дыра. Шпингалет на внутренней стороне, что удивительно, оказался целехонек. Задвинут крепко, дверь, похоже, на нем отчасти и держалась.

Он вышел обратно на улицу и огляделся вокруг в поисках хоть какого-нибудь ориентира. Разбитый тракт Изнанки приводил путников к закусочной или на заправку, здесь же было совершено непонятно, в каких уголках может прятаться жизнь. Кого здесь искать? Группу сталкеров?

Улица вывела к перекрестку, в центре которого чернел заляпаный паутиной фонтан. Разоренные дворы некогда жилых домов сменились голыми витринами. Вон там была аптека, а через дорогу — продуктовый.

Эгей, эгей... не осталось ничего...

У магазинов при ближайшем рассмотрении обнаружилась та же “метка”, что и у домов: коробки замков были вырваны с мясом. Во всем районе, во всех попадавшихся ему на пути дверях — ни одного целого замка. Словно кто-то с холодной маниакальной ненавистью обошел все дворы, методично уничтожая давнего врага. Внезапная мысль заставила его повернуть назад, к жилому сектору, и войти в первый попавшийся дом. В прихожей, на аккуратно приделанном крючке, не было ни одного ключа. В коробке у зеркала в прихожей обнаружились пыльные горы всякого барахла: заколки, запонки, купюры, осыпавшиеся трухой от его прикосновения, монетки... Ключей не было.

Он обошел с десяток домов, прошелся по всем этажам и комнатам, изучил содержимое древних шкатулок, ящиков, кошельков, карманов и сумок. Горы нетронутого барахла и ни одного ключа, даже от почтовых ящиков. А замки были вырваны даже в комнатах. Дверцы брошенных машин во дворах и на улице так же зияли рваными ранами на месте замков.

К перекрестку он вышел терзаемый жаждой. Быть может, если просто сесть где-нибудь и оставаться так, не двигаясь с места, все разрешится само собой. Или жажда станет настолько невыносимой, что сон закончится, или те, кто его сюда заманил, сами выйдут к нему навстречу.

В левый кроссовок что-то попало, камешек, наверно. Подумать только, а он и забыл уже, когда в последний раз ощущал что-то ступней. Человеческой ступней. Пристроившись на бортике фонтана, он стащил обувь, не развязывая шнурков, и наощупь вытащил посторонний предмет. Которым оказался вовсе не камешек, а шестеренка от часового механизма. Сообразив, что на самом деле у него в руке, он резко вскочил на ноги и шестеренка полетела на дно фонтана.

Эгей, эгей… почерневший кулон! Ворона унесет его своим воронятам…

Мало ему своих кошмаров, теперь ещё и стайные добавились. Что вообще происходит? Неужели это Дом над ним издевается, тыча носом в несостоятельность его как повелителя, в то, что ему самому все еще требуется вожак, за которым он сможет бегать покорной шавкой, при этом с чистой совестью играя роль бунтаря?

Разрывая толстый слой паутины, он следующие полчаса ползал по загаженным фонтанным недрам, изрезался осколками, измазался липкой дрянью вперемешку с пеплом. Шестеренку он отыскал под скорлупкой неизвестного природе яйца, зеленого с белыми крапинками. А чуть правее увидел ключ. Единственный, последний во всем городе. Большой, резной, старинный, скорее антикварный, чем реально используемый в хозяйстве. Или же открывавший такой древний подвал, где проще было все снести, чем менять замок и ключ на что-то более современное.

...славную игрушку, своим воронятам…

Он думал, что ему удалось обхитрить Дом. Он думал, что никогда больше не вернется в башенное заточение; за столько веков успел поверить, что в своей стране, в своем королевстве никто не посмеет обидеть ни его самого, ни его подданных... Дом посмеялся и выдернул его обратно из затянувшегося прыжка. Ещё кроссовки эти... Что-то с ними связано... Даже не совсем с ними... Что-то он должен был найти... Обещал найти... Не сдержал, значит, обещания. За это и наказан.

У входа в кинотеатр, с торца которого находилась аптека, в заваленной оборванными рекламными растяжками арке, ему почудилось какое-то движение. Сжимая ключ в кулаке наподобие заточки, он рванул было в том направлении, но в следующий момент остановился, прислушался. Копошение в арке становилось все отчетливее: судя по звуку, некто пытался разгрести кучу битого кирпича. Не отводя взгляда от загадочного места, он дотянулся на ощупь до подходящего обломка и с силой швырнул его об угол арки. Копошение стихло. За тишиной последовало яростное верещание и на улицу выскочило существо, отдаленно напоминающее сверток из обрубленных веток. Вместо головы у монстра была корона из толстых, мясистых листьев, с которых на асфальт капало что-то клейкое.

Друид? Но откуда здесь, в черте города, взяться друиду? К тому же, в его стране друиды ходили прямо. Этот же не ходил, а скорее ползал — нет, бросал себя затейливым батерфляем: сначала выкидывал вперед две конечности, потом третьей, как рычагом, швырял им вдогонку остальное туловище. Было похоже на какую-то странную охоту, погоню за самим собой. Казалось, что стебель вот-вот переломится.

- Совсем как ты, правда?

Голос возник из ниоткуда, не в голове, а где-то внутри слухового канала, как в наушнике. Лысая, красноглазая горгулья с кожистыми крыльями и стальными когтями возникла перед его внутренним зрением так четко, будто он мог увидеть ее затылком.

Мясисто-лиственный венец обвел прицелом перекресток и остановился на одиноком чужаке. Из недр конусовидной пасти вылетел гибкий зеленый жгут и хлестко расшиб в труху карниз ближайшего к арке подъезда. Друид заклекотал, закурлыкал и бросился напролом через груды обломков. Не на чужака, нет — совсем в другую сторону. В ответ на его верещание со всех сторон стали раздаваться похожие крики — если закрыть глаза, можно подумать, что оказался в эпицентре масштабной разборки чаек с голубями. Из руин вылезали все новые друиды, слетались к перекрестку, с крыш ловили чужака в прицел своих корон; большинство тут же бросались вслед за первым, но крыши и улицы перекрёстка не пустели. Друиды садились на корточки и выжидающе пялились на пришельца, возбуждённо поглядывая в ту сторону, где скрылись их сородичи. В ту сторону, где на горизонте вдруг начала вырастать свинцовая туча, словно склеенная из отдельных ураганов...

Вот тебе и пауки. Получи, распишись. Нет, все-таки даже для сна это перебор. А уверенность в том, что здесь не Изнанка... не совсем Изнанка, укреплялась в его сознании с каждой секундой. Горгулья в ушном канале мерзко хихикала.

Это шутка. Веселая воровская шутка.

Туча приближалась, ураганы тянули к нему свои паучьи лапы, срывающиеся с них обрывками паутины сквозняки свистели в ушах. Имя, которое при нем ни разу не произносилось, само собой выросло вокруг него, просочилось в легкие вместе с черными вихрями, с ними же вырвалось наружу в оболочке из его голоса. Стайный сон полностью узурпировал сознание.

— Макс!

Он нашелся! Он здесь, настоящий, почти живой — насколько это возможно для тени с могильницкой изнанки... Вся стая выла, рычала и визжала внутри него, разрывая сердце коллективным ликованием.

— Мааааакс!

Имени было не разобрать, из груди рвался оглушительный звериный рев.

* * *

Карты врут. Сны врут. Проводники отказываются выходить на контакт. Нет, не так. Они все пытаются ей что-то сказать, это она ничего не соображает. Совсем разучилась понимать знаки. Снова приходил этот юноша. Скуластый, с роскошной медовой гривой. Что хотел сказать? Так и не вспомнила. Колода показала Император+Сила. Вообще никаких мыслей. Надо потом нормальный расклад сделать.

Беседка наполнена сладковатым дымом, от которого болит голова. Что они туда намешали, в эти палочки? Зачем она их жжет? Все цепляется за прошлое, за этот призрак стабильности, но какая из ее прошлых жизней имеет реальную ценность? Какая из них настоящая?

Самые ранние воспоминания обрывочны и размыты. Была жуткая старуха, которая ненавидела ее и била. Была грязная, заблеванная площадь и толпы теней вокруг. Звуков не было.

Потом был грязный кузов, набитый тенями. Потом — чистая комната, стол, стул, запах бумаги. Потом ехали в машине, так долго, что она заснула. Потом — люди в белых халатах, просторная комната, чистая кровать. Много вкусной свежей еды в столовой (так много, что ее часто не доедали).

И во главе этого всего — дети. Нелепые, необыкновенные, не имеющие ничего общего с толпой безликих теней. Это был настоящий храм. Его обитатели были богами.

Наставники и жрецы повторяли это ежедневно: “не верьте тем, кто говорит, что вы уроды; вы - особенные”. Им рассказывали о древних цивилизациях, где таким, как они, поклонялись, несли дары и возносили молитвы, где о таких, как они, слагали легенды.

Ее научили разговаривать руками. Это было настоящее волшебство: пальцы порхали в воздухе, словно стая бабочек, завораживая окружающих, передавая им мысли через магические пассы... Не на всех ее заклинания производили должный эффект, только жрецы и две такие же маленькие богини могли разделить Магию Беззвучия. Ее учили создавать Голос и это было не менее волшебно, хоть и давалось труднее, чем прядение слов: связанные слова она все-таки видела, Голос же ощущала как напряжение, растущее внутри и застревающее в горле тогда, когда нужно было его выпустить. Но если получалось разомкнуть эту клетку, магия становилась запредельной: те, кто не мог ее видеть, ловили ее заклинания, эти импульсы, идущие из глубины, даже будучи разделенными с нею стеной или дверью. Преград больше не существовало, и казалось, что это навсегда.

Через пару лет она впервые узнала, что такое звук. Жрецы пожертвовали ей учебный магнитофон, принесли из дома ненужные записи. Она слушала все подряд, днем и ночью — боялась выключать, боялась оказаться в тишине и забыть, как ее отменяют. Двух ее товарок забрали родители в связи с успешно проведенным лечением и теперь в этом храме она была абсолютно неповторима. И одинока в своей неповторимости.

Здесь, в разбитой и многажды перелатанной беседке, она впервые за прошедшие годы почти сумела вспомнить, каково это — быть особенной. Воспоминание, пока еще слабое и шаткое, вселяло надежду, и вместе с тем пугало. Прошло столько лет, а может быть, тысячелетий, с момента, когда она бежала из того храма. Война расколола их мир, поделив на титанов и прометеев, каждый из которых жаждал лишь избранности. Во время финальной битвы, которая должна была решить судьбу всего мира, определив, чьи заветы — титанов или прометеев — будут высечены на каменных скрижалях и вынесены в Наружность, она, будучи не в силах позорно бежать с поля боя, просто закрыла глаза и стала молиться. Ее молитвы были обращены к самому Храму, в них была только одна просьба: избавить ее от необходимости выбора. Она молилась, пока не потеряла счет времени, пока тени и звуки не исчезли, а на смену чистым вибрациям не пришло каменное спокойствие. Ветви опутали тело, дождь стекал по лицу... Храм услышал ее молитвы и забрал с собой. Храм тоже покидал обжитое место.

Сколько времени было проведено в храмовой роще — она и сама не могла сказать. Все, что ей запомнилось, это чувство бескрайнего умиротворения. Она могла бы оставаться в роще навечно.

А Храм не мог. Развоплотясь, он все так же нуждался в обиталище, пусть и временном. Храм не приказывал, он обратился к ней с просьбой и обещанием. И она дала свое согласие.

Когда она вышла к табору в облике пятилетней девочки, оборванная, жалкая, бродяги не стали задавать вопросов. Отмыли, накормили, переодели. Но по взглядам она догадалась, что им про нее видно больше, чем ей хотелось бы.

Она тогда назвалась Шарлоттой, но и здесь это имя не прижилось. Над ней взяла шефство семья барона и уже через неделю малышку "перекрестили". Единственное, что ей оставил Храм на память о прошлой жизни — возможность слышать. Говорила она с трудом, голос все так же боялся наружности, застревая в горле хрипящими спазмами. Никто в таборе не учил ее разговаривать. Собственно, никому и дела не было до ее молчания: тихое, покорное дитя устраивало всех. Со временем молчание стало весомым преимуществом: ее не прогоняли во время важных разговоров и не заставляли ходить в школу, как других детей. Она снова была в какой-то степени избранной, только теперь ее избранность носила утилитарный характер и могла дать хоть какую-то пользу. Что ж, Храм не обманул ее. Табор стал для них двоих новым пристанищем, не требуя взамен выбирать ничью сторону. Он просто был — без жрецов, без пробуждения тайных способностей, без историй об избранных и изгнанных. Ничего большего им двоим и не требовалось. Для нее и Храма табор стал Домом (хотя кто-то скорее назвал бы его тюрьмой).

Дарованный Храмом слух превратился в единственную нить, которая связывала ее с прошлой жизнью. Разжившись наушниками, она снова нырнула в океан звука, но теперь уже не искала в нем освобождения. В этой жизни океан не крушил преграды, не бил китовьми хвостами, взмывая километровой волной к небесам. Теперь он наваливался многотонной броней, тяжелым ватным одеялом закрывая от внешнего мира, прижимая к песчанному ковру, не позволяя улететь, не давая шансов разбиться на мелкие осколки. Он был надежным, как утроба матери.

Была у нее ещё одна тайна. В этой тайне она отказывалась признаться даже Храму, хоть и подозревала, что от него у нее в принципе не может быть никаких тайн. Намеренно ли он оставил ей окошко в рощу, или же случайно забыл убедиться, что все двери надежно заперты, но...

К беседке вела довольно широкая дорожка — сейчас она уже заросла и камней, которыми ее некогда вымостили, почти не было видно. Что скрывается позади беседки, рассмотреть было невозможно: сад превратился в настоящие джунгли, плотной стеной обступившие хрупкое убежище. Даже лебеди, одичавшие на руинах былых красот, не залетали в эти дебри; даже лягушек не было слышно в этом уголке: ее пруд оставался необитаем. Обнесенный невысоким бордюром из когда-то белого мрамора, он раскинулся прямо за беседкой. Именно он вывел ее к табору несколько лет назад. Именно в его затянутую ряской воду она шагнула сейчас так привычно, словно это была самая обыкновенная лента эскалатора. И так же привычно, спустившись до самого дна, шагнула на твердую поверхность; даже не пошатнулась, когда уровень воды резко опустился до колен.

Другой пруд — небольшой, словно лужа, метра в три — находился в лесной чаще. Деревья стояли к нему впритык, и листьев на них было столько, что неба не разглядеть. Сюда, вниз, падал только зеленый свет, но наверху, должно быть, сверкало солнце, ибо свет, пройдя сквозь листву, оставался теплым и радостным. Тишина тут стояла невообразимая — ни птиц, ни насекомых, ни зверьков, ни ветра — и казалось, что можно услышать, как растут деревья.

Она привычно заткнула уши "капельками" — своей всепоглощающей тишиной, своим животным дыханием лес имел свойство моментально стирать все мысли, воспоминания и намерения. Прудов было много, почти у каждого дерева был свой собственный. Три из них (включая тот, из которого она только что вышла) были помечены цветными шарфиками на ветвях склонившихся над водой деревьев.

Здесь, в лесу, она собирала травы для снадобий. Понятно, что в человеческом мире эти растения уже были, считай, мертвыми и не имели и половины своей живительной силы, но ведь и обитатели того мира тоже живостью не отличались. Остаточного эффекта им вполне хватало для того, чтобы поддерживать привычное состояние, не вызывающее тревогу.

“Сапожник без сапог” — занимаясь лечением других последние несколько месяцев, она никак не могла справиться с гнетущей тоской, терзающей ее саму. Всё чаще, буквально во всем, что ее окружало, ей видились “приветы” из прошлой жизни. Все больше хотелось разорвать плотный кокон, в который превратилась для нее Магия Звука. Все реже казалось, что Беззвучие обрушится на нее проклятием, если она посмеет даже вполсилы его позвать...

Крепко зажмурившись, она решительно, на выдохе, сорвала наушники. Тишина... нет, не навалилась, вопреки ее опасениям. Наоборот. Как будто в голове открылись дополнительные шлюзы — безмолвие захлестнуло ее, вымывая, выветривая спертые чужие мотивчики. Лес дышал вокруг нее, и его дыхание проходило ее насквозь, не задерживаясь, даже не пытаясь ватным одеялом накрыть ее волю. Что-то определенно менялось во всех мирах сразу. Что-то, что даже сам лес не в силах был изменить.

Краем глаза она уловила шевеление в траве и невольно улыбнулась. Несси, кажется, стала привыкать к ней несмотря на царящую атмосферу беспамятной нирваны. Огромная морская свинка размером с пуделя по всей видимости жила здесь уже очень давно, раз успела так раздобреть на райских харчах. Отложив в сторону подготовленную связку, не поднимаясь с колен, она повернулась на шум — и замерла, не зная даже, как реагировать на такое.

Среди стволов брел человек... нет, существо с человеческим туловищем, тонкое, гладкое, мускулистое и крепкое, как задеревеневшая лоза. Хищное. Конечности с длинными, кривыми когтистыми пальцами были похожи на ветви или корни. На плечах вместо головы шевелились мясистые лепестки, усеянные изнутри мелкими зубчиками, вместо сердцевины зияла пасть. Если бы оно могло наброситься, от самопальной ведьмы бы уже и костей не осталось. Но существо под действием, видимо, здешней атмосферы, было полностью дезориентировано.

Так. Спокойно. Постараться не шевелиться. Чудовище вряд ли живёт здесь, в лесу; скорее, выбралось через один из прудов. А вдруг оно и раньше околачивалось поблизости, а она в своих наушниках и не подозревала? Ну как можно быть такой беспечной! И где Несси?

Тревога ударила поддых — коротко, без размаха. Саднящая боль сдерживаемого отчаяния пульсировала в горле. Хоть бы оказалось, что оно здесь считанные минуты... и что уже их было достаточно, чтобы заставить хищника брести на полусогнутых... Хоть бы Несси объявилась... Хоть бы оно ее не заметило...

Существо оказалось истинным хищником: страх оно слышало гораздо ярче обычных звуков. Медленно повернув голову, оно уставилось на жертву конусообразной воронкой, вяло чирикнуло и скользящей украдкой, умудряясь даже в пьяном дисбалансе проявлять людоедскую грацию, двинулось в ее сторону. Однако, примерно в пяти шагах от жертвы чудовище остановилось и как-будто намеренно, а не в опьяненном бессилии, опустилось на траву. Нет, нападать оно не собиралось. Зубастая корона сложилась в клюв-бутон, представив туловище неожиданно уязвимым, словно обезглавленным.

Под венком из мясистых язычков, в переплетении лозочек-вен, на темной потускневшей цепочке болтался крошечный, какой-то странно беззащитный обезьяний черепок.