Солнечная революция (джен)

Бабочка села ему на нос, крылья затрепетали, словно малютка замерзла. Ну вот опять ерунда в голову лезет! Летний воздух пропитан ароматом цветов и трав, как бисквит коньяком — такой же терпкий и пьянящий. Солнце заливает все вокруг, его апельсиновые брызги проникают в самые тенистые уголки. Как тут можно замёрзнуть? Нет, теперь он дома, а здесь никогда не будет так же холодно, как в том ужасном краю. Он вернулся, он выбрался из плена. И в этот раз уж точно наяву — бабочка щекочет лапками уголок глаза, птицы среди ветвей заливаются пением — разве мог бы он во сне так явственно слышать целый мотив? Разве помнил бы так подробно, что вон за той скалой открывается вид на дубовую рощу, где берет исток чистейший ручей, обладающий силой давать испившему из него способность видеть вещие сны? Сам он, конечно, с удовольствием перестал бы видеть сны до скончания веков. Но это пройдет. Это всего лишь пэтээсэр, или депрессия, или как они там это называли... Ничего. Такой опыт тоже необходим. Он должен быть готов, что с его подданными и такая беда может случиться. Он соберет величайших мудрецов и вместе они найдут способ одолеть подобный ужас. И тогда он вернется и спасет всех несчастных, что остались в том краю...

Чуть потрескавшаяся земля мужественно принимала его шаги. Здесь они снова налились первобытной силой — а там он был почти невесомым, почему-то сразу таким попал туда. А потом еще облысел, осунулся — больше на голодного шакала был похож, чем на повелителя. Здесь у них даже пленных врагов до такого не доводят...

В голове крутилась мелодия, услышанная от птиц. Легкая звенящая трель — если постараться, можно с ее помощью сотворить новое созвездие. Птицы часто дарили ему вдохновение. Нет, это точно не сон. Фуух. Он засмеялся. А сколько раз уже подсознание ловило его на эту обманку — такие яркие сны, такие реалистичные, он даже помнил, как пробрался домой, где нашел портал, как прятался по дороге к нему от повстанцев... А потом все равно просыпался. Но теперь все иначе. Портал до сих пор светится бледным сиянием у него за спиной. Вот, обернулся — он здесь, никуда не исчез. Обитатели того мира больше не смогут проникнуть в его страну. Скоро сияние затухнет и ничто уже не будет напоминать о разломе пространства.

Но довольно пустых размышлений. Срочно созвать совет старейшин, мудрецов, волхвов. Надо защитить страну от пробоин в защите. Они так привыкли полагаться на него, считать его самой надёжной опорой... Но в одиночку он теперь не справляется. К тому же они все — одна большая семья, а в семье все равны.

Он поднял голову и ухватил взглядом зубец солнечной короны. В зрачках вспыхнули костры и он почувствовал, как сила Звезды разливается по его венам, наполняет мощью то, что осталось от мышц, превращает блеклое мочало на голове в такой же солнечный, искрящийся ореол. Насытившись, он вдохнул полную грудь такого родного воздуха и мощным ревом ... Голос не идет. Почему голос не идет? Дышать трудно. Сбоку что-то давит. Нет. Нет, этого не может быть. Это слишком жестоко.

Перед глазами все та же серая, облезлая стена. Пахнет куревом и тухлыми помоями. Тело ломит, язык как наждачка, подняться нет сил, да и желания тоже нет. Это невыносимо. Зачем нужны такие сны? Откуда они берутся? Как можно было так явственно слышать аромат, а проснуться среди гнили? Как так вышло, что там он наполнялся мощью, а проснулся разбитым? Это все, что осталось от его магии?

В комнате были люди. Перебрасывались короткими фразами, суетились и вовсе не обращали на него внимания. Он так и не научился понимать их речь. В этом мире он был обычным мешком с требухой и костями. Но даже в таком виде эти люди его подобрали и привели в свой дом, кормили и убирали за ним (какой позор, мог ли он подумать, что опустится до такого?) — и все равно поглядывали на него... не с восхищением, конечно, и тем более не с уважением (как можно уважать того, кто не контролирует свои животные потребности?), а скорее как на ценный трофей. Трофей, с которым они не знали, что делать, но всегда хотели себе такую безделушку.

Одна из присутствующих заметила, что он проснулся. На бегу хватая сумку, что-то сказала мужчине в синем комбинезоне, тот обернулся, окинул его взглядом и вышел из комнаты. Этот мужчина чистил его клетку и приносил еду. Хотя сложно было назвать едой эти помои.

Старик в углу, оставшись один на один с измученным зверем, заговорил, обращаясь к нему, но все сказанное сливалось в неразборчивый поток звуков. Единственное, что ему удалось понять — они все обращались к нему словом "лорд". Может, на их языке это слово означает "лев"? Интересно, этот старик действительно верит, что лев его понимает? А может, он разговаривает с ним так же, как с табуреткой, которую до этого чинил? Или с плоским зеркальцем в руке...

Старик был крайне общительный, но лев не мог ему ответить. Даже если бы у него сохранилась малая часть былой магической мощи, которой хватило бы только на телепатию, эти неразвитые люди приняли бы его послания за игру воображения. Лев не хотел их пугать. Да и что бы он им сказал? Что он — изгнанный бог сказочной страны? И что им с этим делать? Помочь ему они все равно не смогут, он и сам не представляет, как можно было бы себе помочь...

Да, странный народ его приютил. У них были магические зеркала, с помощью которых они свободно могли не только видеть друг друга на любом расстоянии, но и разговаривать друг с другом. В этих же зеркалах обитали их боги (или демоны, как знать), готовые в любой момент дать ответы на любые вопросы... да, скорее демоны — боги никогда не позволили бы обращаться к себе настолько пренебрежительно, таким приказным тоном. Боги не стали бы сидеть в зеркалах, видя, что творится вокруг. Хотя... уж ему-то явно не стоило судить о божественном достоинстве. Не в нынешнем его положении. Быть может, местных богов тоже изгнали, но они нашли способ оставаться на связи со своим народом, они были достаточно милостивы, чтобы прощать своим детям неуважение, подчас переходящее в откровенные издевательства — а вот он...

Лев застонал и попробовал сесть. Старик крякнул, неловко поднялся с продавленного, полурассыпавшегося дивана и подошел, прихрамывая, к железным прутьям клетки. Лопоча что-то себе под нос, он сдвинул засов и распахнул дверь узилища. Старик не боялся льва. Он часто выпускал зверя из клетки, позволяя ходить по комнате, и один раз даже вывел из дома в небольшой, заваленный мусором дворик. Дело было ночью и лев долго всматривался в темное небо, пытаясь разглядеть созвездия в надежде хотя бы предположительно догадаться, какой это может быть мир. Но небо оказалось затянуто дымом — лев видел, как плывут в темноте его серые клочья, ощущал запах гари, а вместо звезд были только мерцающие, слишком яркие светлячки, жирным пунктиром ползущие поперек небосвода. В какой-то момент ему даже показалось, что все местные звезды сгорели или взорвались, а те, что уцелели, пытаются убежать, уползти от столь нелепой гибели...

Глядя на то, как лев провожает взглядом мерцающую точку в небе, старик по-детски хихикал. Что-то бормоча тихонько, наводил на льва зеркальце — видимо, спрашивал у своих богов, как с ним поступить. Боги если и ответили, то в этот раз их ответ был немым.

Сегодня его не стали выпускать за пределы комнаты. В ней не было окон — по всей видимости, это был какой-то сарай или техническая пристройка, однако сквозь крышу пробивались паутинки солнечных лучей, а лев уже понял, что эти люди не горят желанием выводить его в свет. На подкашивающихся лапах он обошел комнату по периметру. У стены лежала поваленная кадка с иссохшими останками неизвестного растения. Лев остановился возле нее и осторожно потянулся к потемневшему сену лапой. Вряд ли здесь когда-либо жила дриада или эльф. Вряд ли в том мире кто-либо слышал о дриадах или эльфах. Обычное немое растение, не наделенное магией, бездушное, а теперь еще и мертвое. Скукожившиеся листья прилипли к окаменелой земле, почерневший стебель загнулся крюком, а вот этот скрюченный лист похож на коготь...

"Лист" вздрогнул, лев отшатнулся и с отчаянием уставился на свою лапу. Что же с ним происходит? Как можно было его, бога великой страны, сломать так молниеносно и безнадежно?

— Лорд!

Женщина вернулась, и не одна — лысоватый мужик с рыжей бородкой, похожий на гнома-переростка, внимательно, по-деловому смотрел в его сторону. Их взгляды встретились, мужик улыбнулся и решительно подошел к зверю, присев на корточки возле него. В отличие от лекарей, осматривавших его ранее, он не стал заглядывать в пасть, оттягивать веко и проводить подобные унизительные процедуры. Может быть, они нашли настоящего лекаря, который видит? Человек что-то говорил, бодро и уверенно. Затем вернулся к женщине и старику, взял у них исписанные листы... Ну конечно, ничего он не видит, пользуется знаниями тех, кто осмотрел его ранее.

— Лорд!

Теперь сам мужик его позвал, кивая в сторону выхода из комнаты. Лев перевел взгляд на старика. Тот был как-будто немного опечален. Слегка дрожащим голосом он что-то просил у женщины, умоляюще глядя на нее. Женщина резко его оборвала, но "гном", похоже, был на стороне деда — он что-то коротко ответил, забрал лекарскую инструкцию и вышел за дверь. Женщина вздернула брови и, отводя взгляд, подняла руки вверх, давая понять, что вся ответственность за последствия исполнения просьбы, чего бы она ни касалась, отныне лежит на самом старике.

Вместе с дедом она последовала за "гномом", комната опустела. Странно, но никто не стал загонять льва обратно в клетку. Он снова подошел к высохшему растению. Долго смотрел на него, но трогать больше не пытался. В конце концов, улегшись на полу возле кадки, лев заснул. Он почти уткнулся носом в землю, его порывистое влажное дыхание поднимало в кадке микроураганы, земляная пыль оседала на носу и на шерсти. И где-то внизу, еще невидимый под слоем земли, нежной зеленой точкой проклюнулся разбуженный ураганчиками росток.

Вернулся старик, сел на край дивана и со вздохом уставился на спящего льва. Отвернулся, закурил. Достал свое зеркальце. По его просьбе боги снова показали ему большую ободранную кошку, пристально следящую за жирной, мерцающей мышкой в небе.

Лев улыбался. Снов он в ту ночь не запомнил.

— Просыпайся!

Джей, только что трясший спящую Элли за плечо, на одной ноге допрыгал до окна, одновременно пытаясь натянуть штаны. Со двора доносились рев мотора и мужские голоса.

— Папа приехал? С кем он там?

— Он льва привез! Помнишь, Рик нам видос присылал?

— Аааа... Не сдох, значит.

Элли села на кровати. В комнате было прохладно и она закуталась в одеяло, пытаясь одновременно расчесываться и удерживать теплый кокон.

— Куда его, интересно.

— Ааа?

Джей, к тому времени уже полностью одетый, не отлипал от окна.

— В стаю же не отправят сразу. Наши его порвут. Задохлика этого.

— Там доктор Кроули с папой что-то обсуждают. Пока, наверное, в изоляторе побудет.

— Ммм... ну да.

Элли вылезла из одеяльного кокона и побрела в ванную.

— Хотя, могли бы и в стаю пустить. Не сожрут же его там, — прокричал Джей, явно чтобы сестра услышала.

Орудуя зубной щеткой, Элли придирчиво изучала свое отражение. Глаза не слишком красные и в меру мутные, можно будет списать на то, что не выспалась. А вот темные круги надо бы убирать, некрасиво. Как фингалы уже почти. Да и в целом кожа теряет здоровый цвет. Она же все-таки девочка.

Джей теперь возился с террариумом. Это был его личный "проект". Мелкий придурок швырял в стеклянный ящик всех гадов, каких мог найти: тараканов, пауков, мышей, как-то раз приволок змею — проверял, сколько они продержатся на одной территории. Объяснять ему, что это все звенья одной пищевой цепочки, было бесполезно. Джей был уверен, что если змеюку накормить специальным кормом, она перестанет видеть в мышке еду и обязательно с нею подружится. А когда он в сети нашел инфу про каких-то иностранных дебилов, которые поселили в одну клетку козла с тигром и повсюду трындели, что нет преград для истинной дружбы, достучаться до его малолетского мозга стало совсем нереально.

Стараясь не смотреть на этот мерзобанк, Элли натянула на себя джинсы и свитер. Интересно, чем там все закончилось у козла. Надо бы глянуть. Потом. Сейчас недосуг.

— Ты опять к Реджине ходила?

Ну вот, заметил. Не спал все-таки, гад.

— О, боже! Тебе-то какое дело?

— В смысле — какое дело? Я, вообще-то, твой брат! Ты мне родная, я за тебя переживаю, я...

Смотри-ка, раскочегарился. Щеки пылают, слюни брызжут.

— Что ты там переживаешь. Чего мне сделается.

Она вышла в коридор, направилась было к лестнице, но услышав через дверь приближающийся голос отца, резко повернула назад и, миновав отведенную им с братом комнату, вылезла через окно в конце этажа. Джей ее не сдаст. Он, конечно, та еще гнилушка, но не стукач. Эта крыса предпочитает кусать втихаря, обливаясь крокодильими слезами.

Вообще-то он старше Элли на два года. И очень любит манипулировать своим типа родительским отношением к проблемной малышке. Но сам при этом умудряется сохранять какой-то пещерный инфантилизм на грани слабоумия, а вопли о своих переживаниях за "кровиночку" (звиздец конкретный) спокойно комбинирует с жалобами на то, что она, будучи девчонкой, которые по каким-то там данным взрослеют раньше, должна его, хрупкого мужчинку, оберегать от нервных потрясений.

Зоопарк, в который они переехали вместе с отцом, занимал просто дохренище территории. Это было практически маленькое государство, которому по каким-то там бюрократическим причинам никак не могли дать статус заповедника. Вольеры с обезьянами, львами и тиграми невозможно было целиком просмотреть от ограждения. Создавалось впечатление, что это люди сидят в резервациях, а звери лишь из милости их не трогают.

Но Элли сейчас было не до зверей. Она направлялась к вольеру с попугаями, который находился в самой удаленной части зоопарка. Вольер был полностью закрыт сверху — решетка поднималась так высоко, что терялась из виду в кронах деревьев. А сразу же за ним начиналась болотистая чащоба, куда детям строго запретили ходить еще в день их приезда. Но если обойти заболоченную местность по едва заметной тропе, можно было выйти к заброшенному саду. Говорят, когда-то давно, когда зоопарк еще не отжал себе столько земель и ютился на гораздо более скромном участке, здесь был декоративный дендрарий с уникальными растениями. Говорят, его очень любили показывть туристам, а ботаники и прочие цветоводы систематически наведывались сюда за рабочим материалом. Но потом финансирование садика урезали, за ним перестали ухаживать, экзотических растений почти не осталось и ученые потеряли к нему интерес. Туристы если и заглядывали, то предпочитали нащелкать фоток у ближайшего пруда, не заходя в дебри. Зато это место облюбовали бродячие цыгане. Прям настоящие, в цветастых юбках и жилетках. Селились там группами или семьями, разбивали палатки. Их гоняли — сначала вызывали констеблей, бобчики забирали бродяг и куда-то увозили, но те возвращались по новой (а может, это были уже другие); потом, когда всем стало, по большому счету, плевать на садик, администрация еще пыталась избавиться от оккупантов своими силами, но те были неистребимы. В конце концов на них махнули рукой. У зоопарка была своя охранная система, немногочисленные туристы до их логовищ не добирались, а больше бродяги никому, по сути, не могли помешать. Спустя несколько лет про них забыли — осталась лишь призрачная легенда, сказка для запугивания малышей. А по факту на сегодняшний день в садике жила только Реджина.

Элли пробралась по заросшим тропинкам к старой беседке — на удивление крепкой, в отличие от всех остальных, которые почти полностью уже были разгромлены ветрами и непогодой. Конечно, Рик ее чинил и красил время от времени — раньше, до того, как... уехал. Он же обил стены утеплителем, притащил списанные генератор и душевую кабинку. Вообще Реджина могла бы устроиться в бывшей теплице, сейчас там все равно никого не было, а стены уж точно попрочнее беседкиных будут. Но отчего-то ей было важно обитать рядом с прудиком. Что теперь станет с беседкой? Надо будет разобраться, как это все делается. А материалы можно будет со списанных таскать. Или карманных накопить. Ничего, все утрясется.

Откинув плотное одеяло, закрывающее вход, Элли почти сразу поняла, что Реджины нет на месте. Груда одеял в углу (Реджи категорически отказывалась принимать раскладушку, говорила, что неудобно и занимает много места) не была собрана, как обычно, аккуратной стопкой. Наверное, скоро вернется. Элли не собиралась ждать. Откопав на заваленном всяким хламом подоконнике синий маркер, на оказавшемся там же обрезке тетрадного листа написала "Реджи, льва привезли, только что. Зайду вечером.", положила записку на груду одеял и вприпрыжку выбежала из беседки. В теплицу, где после недавних событий прятали ее грибы, она тоже заходить не стала — вечером с Реджиной сходят. Сейчас надо бежать домой, пока отец не спохватился, что ее почти не видно.

Есть хотелось безумно, она же с утра так и не позавтракала. Интересно, на кухне еще можно будет что-нибудь найти? В холодильнике наверняка ничего не осталось, особенно если Джей там уже побывал. Отец весь в работе, совсем от реальности оторвался. Все время чем-то недоволен, вечно на нервах. Ладно еще на них с Джеем не срывается. Вроде, на карточке у нее что-то оставалось, надо будет сходить за продуктами. Реджине, кстати, тоже не мешало бы подкинуть чего съедобного. Она там вообще непонятно чем питается. Грибами всякими, корешками... Несерьезно это все. И опасно. Даже Рик... При всем своем авторитете, при том, что все его на словах поддерживали и сами же принимали порошки и настойки, которые он забирал у Реджины, сами давали их зверям, и всегда все прекрасно помогало лучше всяких лекарств... Предатели чертовы. Никто не вступился за деда, когда его поперли.

А дед герой, конечно. Когда в их с Джеем комнате нашли грибницу, которую Элли стащила у Реджи, скандал с "отравлением животных" вышел на новый виток. Точнее, вышел бы, если бы Рик не "признался", что это он тайком спрятал у девочки под кроватью запрещенку, рассчитывая, что никто ее там не найдет. После чего, конечно же, был уволен со скандалом. Даже в газетах писали про мерзкого деда, который травил животных и пытался использовать несовершеннолетних для своих грязных целей.

Теперь они поддерживают контакт лишь по переписке. Рик волнуется за Реджину — про нее он тоже никому не сказал. И что теперь толку от его героизма? Ну не стал бы ее покрывать, ну отправили бы их с Джеем домой, ну пускай даже в школу бы письмо отправили, зато животные получали бы лекарства вовремя и за Реджи можно было бы не беспокоиться... Крайне безответственно с его стороны.

— Бесс!

Может, все-таки рассказать папе, как все было на самом деле? Рик ничего никому рассказывать не будет, она точно знала. Свинья она, конечно, что не призналась тогда. Зассала. Деда ведь и посадить могли.

— Эй, Бетси! Стой, когда тебя зовут!

— Меня Элли зовут! Эл-ли! Даже попугаи запомнили, а у тебя мозгов, похоже, меньше, чем у птички, да если...

Двадцатипятилетний верзила Фред, которого выгнали из колледжа, а в зоопарк взяли только благодаря слезным мольбам каких-то его родственников, да и то лишь дорожки подметать и клетки чистить, цинично заржал.

— Элли?! Да ты себя в зеркало видела? Элли — это что-то воздушное, нежное, златокудрое. А ты — типичная Бетси! Слушай, Бесс, я тебя очень прошу...

Резко развернувшись, Элли быстрым шагом двинулась прочь.

— Да постой же ты, я...

Элли перешла на бег.

* * *

На кухне обнаружился отец — сидел за столом, уставившись в таблицы на экране ноутбука. Элли достала из холодильника пакет с молоком. Поискала глазами подходящую емкость, но все чашки в зоне видимости оказались заняты или испачканы. Лезть в буфет за чашкой было лень и она решила пить прямо из пакета, вприкуску с найденной в углу хлебницы вафлей. Отец обернулся на хруст.

— Здорово! С утра уже куда-то убежала, а? Скоро забуду, как ты выглядишь. Там...пожевать еще есть что-нибудь?

— Хотела на льва посмотреть, новенького. Он же в изоляторе должен быть, но там вроде пусто.

Не найдя поблизости ничего съедобного, Элли оставила полупустой пакет с молоком на столе возле ноутбука и принялась расхламлять кухню, сгребая фантики с упаковками в мусорный пакет, а грязную посуду — в раковину.

— Его решили сразу в общий вольер отправить. Здоров по всем параметрам, грустит только. Может, с друзьями быстрее в себя придет.

Опустошенный пакет из-под молока отправился в мусорное ведро.

— Представляешь, мы так и не поняли, откуда он взялся. Черис была уверена, что он из цирковых, после того теракта с пожаром не всех еще нашли. Но я цирковых помню, этот абсолютно точно не их них. И анализы у него странные, как будто никогда раньше в неволе не жил. Я даже не знаю, как на него другие львы будут реагировать. Пока наблюдаем. И вы с Джеем пока держитесь от него подальше, на всякий случай. Хотя, он долго ничего не ел и сейчас от еды отказывается, слабый совсем, но это пройдет, скоро...

— Пап...

-...должен оклематься. Да?

— Я сильно страшная?

Элли смотрела ему прямо в глаза, изо всех сил пытаясь не допустить обмана. Глаза, серо-зеленые, как замшелая кора у самого подножья ствола, так внимательно глядели на нее, словно и вправду оценивали. Элли стало неуютно.

— Кто тебе это сказал? Плюнь ему в рожу.

Элли сделала вид, что ей срочно понадобилась кружка в дальнем углу буфета. Отец снова вернулся к своим документам.

— Если бы ты был пацаном... ну, моего возраста... ты бы мог влюбиться в такую, как я?

— Хм... почему нет?

— Я жирная.

— Да ты просто жирных не видела. Со мной в школе учился пацан, у него брюхо через ремень свисало — вот он был жирный. А ты нормальная симпатичная девочка.

Заяц на кружке широко улыбался, бесстыдно выставляя напоказ огромные зубы. И совершенно не стеснялся своей грушевидной фигуры.

— У нас в классе тоже есть полный мальчик, он сам просит называть его пухляшом. Но у него ничего не свисает, просто пухлый.

— А у того свисало, почти до колен.

Элли представила свисающее до колен брюхо и засмеялась, но тут же ощутила укол совести и неловко замолчала.

— Это же мальчики. Мальчикам вообще прощается больше, чем девочкам.

— Да?

— А что, нет? Мальчишкам хотя бы можно быть смешными, а если девочка смешная, ее вообще никто всерьез не воспринимает. Еще и нотации читают — "Ты же леди, веди себя подобающе!", а когда мальчик клоун — "ну это же мальчишки, что с них взять"...

Струна в груди лопнула, слезы покатились по щекам. Отец, замерев, пару секунд смотрел перед собой, потом отодвинул ноутбук и, подойдя к Элли вплотную, обнял ее за плечи.

— Послушай, дочь. Ты сейчас в таком возрасте, хочешь нравиться мальчикам, это понятно. Только вот это желание нравиться всем и... только внешне... оно не настоящее, понимаешь? И у мальчиков, и у девочек. Это как красивая игрушка — каждый себе хочет, но не каждому потом с ней интересно будет. А настоящее — это когда человек действительно твой. И с твоим человеком ты будешь думать не о том, как ты выглядишь, и не о том, как он выглядит, а о том, сколько всего вы можете сделать вместе. Понимаешь? Там вообще будет не до внешности — лишь бы успеть переделать все, что в голову приходит... я, наверно, сумбурно объясняю... в общем...

— Ну все равно, знаешь..., — Элли высморкалась в бумажное полотенце и судорожно вздохнула. — Хочется же быть принцессой...

— Ты и есть принцесса. Посмотри, у нас тут целое королевство, ни у кого такого нет.

Элли глянула искоса в зеркало: зареванная физиономия — простецкая и совершенно не выразительная, жиденькие прядки волос цвета старой морковки, крошечные припухшие глазки... И квадратное, тумбообразное туловище без признаков изящества и воздушности.

— Да уж... принцесса троллей...

— А что? Троллям тоже принцессы нужны, — отец с улыбкой потрепал ее по макушке и вернулся к ноутбуку. — Ты иди на улицу, гуляй, изучай владения. А мне с поставщиками разобраться надо, пока не устроили нашим подданным голодомор.

— Кстати, насчет голодающих, пап. Кинь мне денег на карту, я за продуктами схожу.

— Я заказал уже доставку, сейчас должны подвезти. Сходи в кафе, поешь нормально. Хватит тебе там?

— На кафешку хватит.

— Джею тоже сейчас переведу. Совсем про вас забыл, вы хоть напоминайте, не стесняйтесь.

Элли засмеялась.

— Вот уж Джей точно с голоду не помрет. Знаешь, как он умеет на жалость давить? Его даже обезьяны подкормить пытались.

Отец не ответил, он сосредоточенно жал на кнопки в банковском приложении. Элли вышла на улицу. На часах еще только девять с небольшим. У нее впереди все лето. А "королевство", действительно, само себя не изучит.

Дверь захлопнулась и снова растворилась.

Оттуда высунулась Памила и подмигнула Пашке.

— А я ведьма! — сказала она басом.

Если день начинается мертвенной тишиной, а вы точно помните, что засыпали в шумном зверинце, значит что-то неладно.

Он ощутил это, едва проснувшись. Или это снова сон?

Кровать, на которой он сел, потирая виски, была покрыта серой ветошью, как вообще можно было на этом спать? Напротив — такая же кровать, железная, с продавленным пружинным панцирем. Без матраса. Справа — дверь в коридор, из которого не доносится ни звука. Слева оконная рама с осколками разбитого стекла. Под окном обнаруживается выпотрошенный матрас. Причем оказался он там явно не вчера. За окном — непроглядная серость. Что ж, хотя бы помоями и сигаретами здесь не воняет.

Коридор усеян мебельной трухой вперемешку с разбитыми склянками. Железный умывальник в туалете покрыт слоем ржавчины и какой-то липкой паутиной. Он даже не стал дотрагиваться до крана, у чудес тоже есть свой предел. Да уж, Могильник сложно не узнать, но таким леденяще мертвым даже Могильник на его памяти не был ни разу. Ни одного Паука на пути, ни одной живой души; никто не окликал его и ни о чем не спрашивал. Он шел, мутной тенью отражаясь в пыльных стеклянных витринах шкафов, как в зеркалах, в одном за другим. Время от времени у подножья мутной тени пыталось разгореться маковое пламя, но толстый слой пыли превращал огненный цветок в тусклый окурок. За окнами стояли сизые сумерки и падал снег. Все указывало на то, что он прозевал конец света.

На улице внезапно оказалось тепло, в воздухе летал какой-то пух (или прах?), при том, что на территории Дома тополей не было точно. Сон или Изнанка? Вроде, Изнанка встречала гостей похожим пейзажем: заброшки, пустырь... Но не Могильник же? Он посмотрел вниз, на свои ноги — на них были красные кроссовки. Он видел их предельно четко, видел каждый шовчик огненных шнурков, но не мог отделаться от ощущения пластикового пакета на голове, все было какое-то ненастоящее, недосягаемое. Вид у ног был непривычно ходячий — только сейчас он вдруг понял, что идет свободно без костылей, — а полосатая, как леденец, подошва на поверку оказалась чистой, словно обувь только что вынули из пакета. Да и вообще, это не его кроссовки.

Значит, сон. Это плохо. Нельзя радоваться способности ходить, расслабляться вообще нельзя: во сне нападут — в реальности потом не разгребешь. С другой стороны, есть надежда, что зверинец из другой реальности настоящий. Тогда хотя бы там, в истории с взрывами и вонючей клеткой, наметилась положительная динамика; здесь же совсем не понятно, чего ждать. Значит, та реальность будет ориентиром. Осталось только проснуться, всего-то навсего.

Эгей, эгей… только серый дым, да воронье…

Заброшки вдоль дороги — черные, трухлявые, — больше напоминали пожарище; впечатление усиливал кружащий в воздухе пепел. Во дворе одной из развалин удалось разглядеть гнутый детский велосипед. Подчиняясь внезапному порыву, он зашел во двор и поднялся на крыльцо. Дверь висела на одной петле, а вот замок отсутствует, вместо коробки зияет дыра. Шпингалет на внутренней стороне, что удивительно, оказался целехонек. Задвинут крепко, дверь, похоже, на нем отчасти и держалась.

Он вышел обратно на улицу и огляделся вокруг в поисках хоть какого-нибудь ориентира. Разбитый тракт Изнанки приводил путников к закусочной или на заправку, здесь же было совершено непонятно, в каких уголках может прятаться жизнь. Кого здесь искать? Группу сталкеров?

Улица вывела к перекрестку, в центре которого чернел заляпаный паутиной фонтан. Разоренные дворы некогда жилых домов сменились голыми витринами. Вон там была аптека, а через дорогу — продуктовый.

Эгей, эгей... не осталось ничего...

У магазинов при ближайшем рассмотрении обнаружилась та же “метка”, что и у домов: коробки замков были вырваны с мясом. Во всем районе, во всех попадавшихся ему на пути дверях — ни одного целого замка. Словно кто-то с холодной маниакальной ненавистью обошел все дворы, методично уничтожая давнего врага. Внезапная мысль заставила его повернуть назад, к жилому сектору, и войти в первый попавшийся дом. В прихожей, на аккуратно приделанном крючке, не было ни одного ключа. В коробке у зеркала в прихожей обнаружились пыльные горы всякого барахла: заколки, запонки, купюры, осыпавшиеся трухой от его прикосновения, монетки... Ключей не было.

Он обошел с десяток домов, прошелся по всем этажам и комнатам, изучил содержимое древних шкатулок, ящиков, кошельков, карманов и сумок. Горы нетронутого барахла и ни одного ключа, даже от почтовых ящиков. А замки были вырваны даже в комнатах. Дверцы брошенных машин во дворах и на улице так же зияли рваными ранами на месте замков.

К перекрестку он вышел терзаемый жаждой. Быть может, если просто сесть где-нибудь и оставаться так, не двигаясь с места, все разрешится само собой. Или жажда станет настолько невыносимой, что сон закончится, или те, кто его сюда заманил, сами выйдут к нему навстречу.

В левый кроссовок что-то попало, камешек, наверно. Подумать только, а он и забыл уже, когда в последний раз ощущал что-то ступней. Человеческой ступней. Пристроившись на бортике фонтана, он стащил обувь, не развязывая шнурков, и наощупь вытащил посторонний предмет. Которым оказался вовсе не камешек, а шестеренка от часового механизма. Сообразив, что на самом деле у него в руке, он резко вскочил на ноги и шестеренка полетела на дно фонтана.

Эгей, эгей… почерневший кулон! Ворона унесет его своим воронятам…

Мало ему своих кошмаров, теперь ещё и стайные добавились. Что вообще происходит? Неужели это Дом над ним издевается, тыча носом в несостоятельность его как повелителя, в то, что ему самому все еще требуется вожак, за которым он сможет бегать покорной шавкой, при этом с чистой совестью играя роль бунтаря?

Разрывая толстый слой паутины, он следующие полчаса ползал по загаженным фонтанным недрам, изрезался осколками, измазался липкой дрянью вперемешку с пеплом. Шестеренку он отыскал под скорлупкой неизвестного природе яйца, зеленого с белыми крапинками. А чуть правее увидел ключ. Единственный, последний во всем городе. Большой, резной, старинный, скорее антикварный, чем реально используемый в хозяйстве. Или же открывавший такой древний подвал, где проще было все снести, чем менять замок и ключ на что-то более современное.

...славную игрушку, своим воронятам…

Он думал, что ему удалось обхитрить Дом. Он думал, что никогда больше не вернется в башенное заточение; за столько веков успел поверить, что в своей стране, в своем королевстве никто не посмеет обидеть ни его самого, ни его подданных... Дом посмеялся и выдернул его обратно из затянувшегося прыжка. Ещё кроссовки эти... Что-то с ними связано... Даже не совсем с ними... Что-то он должен был найти... Обещал найти... Не сдержал, значит, обещания. За это и наказан.

У входа в кинотеатр, с торца которого находилась аптека, в заваленной оборванными рекламными растяжками арке, ему почудилось какое-то движение. Сжимая ключ в кулаке наподобие заточки, он рванул было в том направлении, но в следующий момент остановился, прислушался. Копошение в арке становилось все отчетливее: судя по звуку, некто пытался разгрести кучу битого кирпича. Не отводя взгляда от загадочного места, он дотянулся на ощупь до подходящего обломка и с силой швырнул его об угол арки. Копошение стихло. За тишиной последовало яростное верещание и на улицу выскочило существо, отдаленно напоминающее сверток из обрубленных веток. Вместо головы у монстра была корона из толстых, мясистых листьев, с которых на асфальт капало что-то клейкое.

Друид? Но откуда здесь, в черте города, взяться друиду? К тому же, в его стране друиды ходили прямо. Этот же не ходил, а скорее ползал — нет, бросал себя затейливым батерфляем: сначала выкидывал вперед две конечности, потом третьей, как рычагом, швырял им вдогонку остальное туловище. Было похоже на какую-то странную охоту, погоню за самим собой. Казалось, что стебель вот-вот переломится.

- Совсем как ты, правда?

Голос возник из ниоткуда, не в голове, а где-то внутри слухового канала, как в наушнике. Лысая, красноглазая горгулья с кожистыми крыльями и стальными когтями возникла перед его внутренним зрением так четко, будто он мог увидеть ее затылком.

Мясисто-лиственный венец обвел прицелом перекресток и остановился на одиноком чужаке. Из недр конусовидной пасти вылетел гибкий зеленый жгут и хлестко расшиб в труху карниз ближайшего к арке подъезда. Друид заклекотал, закурлыкал и бросился напролом через груды обломков. Не на чужака, нет — совсем в другую сторону. В ответ на его верещание со всех сторон стали раздаваться похожие крики — если закрыть глаза, можно подумать, что оказался в эпицентре масштабной разборки чаек с голубями. Из руин вылезали все новые друиды, слетались к перекрестку, с крыш ловили чужака в прицел своих корон; большинство тут же бросались вслед за первым, но крыши и улицы перекрёстка не пустели. Друиды садились на корточки и выжидающе пялились на пришельца, возбуждённо поглядывая в ту сторону, где скрылись их сородичи. В ту сторону, где на горизонте вдруг начала вырастать свинцовая туча, словно склеенная из отдельных ураганов...

Вот тебе и пауки. Получи, распишись. Нет, все-таки даже для сна это перебор. А уверенность в том, что здесь не Изнанка... не совсем Изнанка, укреплялась в его сознании с каждой секундой. Горгулья в ушном канале мерзко хихикала.

Это шутка. Веселая воровская шутка.

Туча приближалась, ураганы тянули к нему свои паучьи лапы, срывающиеся с них обрывками паутины сквозняки свистели в ушах. Имя, которое при нем ни разу не произносилось, само собой выросло вокруг него, просочилось в легкие вместе с черными вихрями, с ними же вырвалось наружу в оболочке из его голоса. Стайный сон полностью узурпировал сознание.

— Макс!

Он нашелся! Он здесь, настоящий, почти живой — насколько это возможно для тени с могильницкой изнанки... Вся стая выла, рычала и визжала внутри него, разрывая сердце коллективным ликованием.

— Мааааакс!

Имени было не разобрать, из груди рвался оглушительный звериный рев.

* * *

Карты врут. Сны врут. Проводники отказываются выходить на контакт. Нет, не так. Они все пытаются ей что-то сказать, это она ничего не соображает. Совсем разучилась понимать знаки. Снова приходил этот юноша. Скуластый, с роскошной медовой гривой. Что хотел сказать? Так и не вспомнила. Колода показала Император+Сила. Вообще никаких мыслей. Надо потом нормальный расклад сделать.

Беседка наполнена сладковатым дымом, от которого болит голова. Что они туда намешали, в эти палочки? Зачем она их жжет? Все цепляется за прошлое, за этот призрак стабильности, но какая из ее прошлых жизней имеет реальную ценность? Какая из них настоящая?

Самые ранние воспоминания обрывочны и размыты. Была жуткая старуха, которая ненавидела ее и била. Была грязная, заблеванная площадь и толпы теней вокруг. Звуков не было.

Потом был грязный кузов, набитый тенями. Потом — чистая комната, стол, стул, запах бумаги. Потом ехали в машине, так долго, что она заснула. Потом — люди в белых халатах, просторная комната, чистая кровать. Много вкусной свежей еды в столовой (так много, что ее часто не доедали).

И во главе этого всего — дети. Нелепые, необыкновенные, не имеющие ничего общего с толпой безликих теней. Это был настоящий храм. Его обитатели были богами.

Наставники и жрецы повторяли это ежедневно: “не верьте тем, кто говорит, что вы уроды; вы - особенные”. Им рассказывали о древних цивилизациях, где таким, как они, поклонялись, несли дары и возносили молитвы, где о таких, как они, слагали легенды.

Ее научили разговаривать руками. Это было настоящее волшебство: пальцы порхали в воздухе, словно стая бабочек, завораживая окружающих, передавая им мысли через магические пассы... Не на всех ее заклинания производили должный эффект, только жрецы и две такие же маленькие богини могли разделить Магию Беззвучия. Ее учили создавать Голос и это было не менее волшебно, хоть и давалось труднее, чем прядение слов: связанные слова она все-таки видела, Голос же ощущала как напряжение, растущее внутри и застревающее в горле тогда, когда нужно было его выпустить. Но если получалось разомкнуть эту клетку, магия становилась запредельной: те, кто не мог ее видеть, ловили ее заклинания, эти импульсы, идущие из глубины, даже будучи разделенными с нею стеной или дверью. Преград больше не существовало, и казалось, что это навсегда.

Через пару лет она впервые узнала, что такое звук. Жрецы пожертвовали ей учебный магнитофон, принесли из дома ненужные записи. Она слушала все подряд, днем и ночью — боялась выключать, боялась оказаться в тишине и забыть, как ее отменяют. Двух ее товарок забрали родители в связи с успешно проведенным лечением и теперь в этом храме она была абсолютно неповторима. И одинока в своей неповторимости.

Здесь, в разбитой и многажды перелатанной беседке, она впервые за прошедшие годы почти сумела вспомнить, каково это — быть особенной. Воспоминание, пока еще слабое и шаткое, вселяло надежду, и вместе с тем пугало. Прошло столько лет, а может быть, тысячелетий, с момента, когда она бежала из того храма. Война расколола их мир, поделив на титанов и прометеев, каждый из которых жаждал лишь избранности. Во время финальной битвы, которая должна была решить судьбу всего мира, определив, чьи заветы — титанов или прометеев — будут высечены на каменных скрижалях и вынесены в Наружность, она, будучи не в силах позорно бежать с поля боя, просто закрыла глаза и стала молиться. Ее молитвы были обращены к самому Храму, в них была только одна просьба: избавить ее от необходимости выбора. Она молилась, пока не потеряла счет времени, пока тени и звуки не исчезли, а на смену чистым вибрациям не пришло каменное спокойствие. Ветви опутали тело, дождь стекал по лицу... Храм услышал ее молитвы и забрал с собой. Храм тоже покидал обжитое место.

Сколько времени было проведено в храмовой роще — она и сама не могла сказать. Все, что ей запомнилось, это чувство бескрайнего умиротворения. Она могла бы оставаться в роще навечно.

А Храм не мог. Развоплотясь, он все так же нуждался в обиталище, пусть и временном. Храм не приказывал, он обратился к ней с просьбой и обещанием. И она дала свое согласие.

Когда она вышла к табору в облике пятилетней девочки, оборванная, жалкая, бродяги не стали задавать вопросов. Отмыли, накормили, переодели. Но по взглядам она догадалась, что им про нее видно больше, чем ей хотелось бы.

Она тогда назвалась Шарлоттой, но и здесь это имя не прижилось. Над ней взяла шефство семья барона и уже через неделю малышку "перекрестили". Единственное, что ей оставил Храм на память о прошлой жизни — возможность слышать. Говорила она с трудом, голос все так же боялся наружности, застревая в горле хрипящими спазмами. Никто в таборе не учил ее разговаривать. Собственно, никому и дела не было до ее молчания: тихое, покорное дитя устраивало всех. Со временем молчание стало весомым преимуществом: ее не прогоняли во время важных разговоров и не заставляли ходить в школу, как других детей. Она снова была в какой-то степени избранной, только теперь ее избранность носила утилитарный характер и могла дать хоть какую-то пользу. Что ж, Храм не обманул ее. Табор стал для них двоих новым пристанищем, не требуя взамен выбирать ничью сторону. Он просто был — без жрецов, без пробуждения тайных способностей, без историй об избранных и изгнанных. Ничего большего им двоим и не требовалось. Для нее и Храма табор стал Домом (хотя кто-то скорее назвал бы его тюрьмой).

Дарованный Храмом слух превратился в единственную нить, которая связывала ее с прошлой жизнью. Разжившись наушниками, она снова нырнула в океан звука, но теперь уже не искала в нем освобождения. В этой жизни океан не крушил преграды, не бил китовьми хвостами, взмывая километровой волной к небесам. Теперь он наваливался многотонной броней, тяжелым ватным одеялом закрывая от внешнего мира, прижимая к песчанному ковру, не позволяя улететь, не давая шансов разбиться на мелкие осколки. Он был надежным, как утроба матери.

Была у нее ещё одна тайна. В этой тайне она отказывалась признаться даже Храму, хоть и подозревала, что от него у нее в принципе не может быть никаких тайн. Намеренно ли он оставил ей окошко в рощу, или же случайно забыл убедиться, что все двери надежно заперты, но...

К беседке вела довольно широкая дорожка — сейчас она уже заросла и камней, которыми ее некогда вымостили, почти не было видно. Что скрывается позади беседки, рассмотреть было невозможно: сад превратился в настоящие джунгли, плотной стеной обступившие хрупкое убежище. Даже лебеди, одичавшие на руинах былых красот, не залетали в эти дебри; даже лягушек не было слышно в этом уголке: ее пруд оставался необитаем. Обнесенный невысоким бордюром из когда-то белого мрамора, он раскинулся прямо за беседкой. Именно он вывел ее к табору несколько лет назад. Именно в его затянутую ряской воду она шагнула сейчас так привычно, словно это была самая обыкновенная лента эскалатора. И так же привычно, спустившись до самого дна, шагнула на твердую поверхность; даже не пошатнулась, когда уровень воды резко опустился до колен.

Другой пруд — небольшой, словно лужа, метра в три — находился в лесной чаще. Деревья стояли к нему впритык, и листьев на них было столько, что неба не разглядеть. Сюда, вниз, падал только зеленый свет, но наверху, должно быть, сверкало солнце, ибо свет, пройдя сквозь листву, оставался теплым и радостным. Тишина тут стояла невообразимая — ни птиц, ни насекомых, ни зверьков, ни ветра — и казалось, что можно услышать, как растут деревья.

Она привычно заткнула уши "капельками" — своей всепоглощающей тишиной, своим животным дыханием лес имел свойство моментально стирать все мысли, воспоминания и намерения. Прудов было много, почти у каждого дерева был свой собственный. Три из них (включая тот, из которого она только что вышла) были помечены цветными шарфиками на ветвях склонившихся над водой деревьев.

Здесь, в лесу, она собирала травы для снадобий. Понятно, что в человеческом мире эти растения уже были, считай, мертвыми и не имели и половины своей живительной силы, но ведь и обитатели того мира тоже живостью не отличались. Остаточного эффекта им вполне хватало для того, чтобы поддерживать привычное состояние, не вызывающее тревогу.

“Сапожник без сапог” — занимаясь лечением других последние несколько месяцев, она никак не могла справиться с гнетущей тоской, терзающей ее саму. Всё чаще, буквально во всем, что ее окружало, ей видились “приветы” из прошлой жизни. Все больше хотелось разорвать плотный кокон, в который превратилась для нее Магия Звука. Все реже казалось, что Беззвучие обрушится на нее проклятием, если она посмеет даже вполсилы его позвать...

Крепко зажмурившись, она решительно, на выдохе, сорвала наушники. Тишина... нет, не навалилась, вопреки ее опасениям. Наоборот. Как будто в голове открылись дополнительные шлюзы — безмолвие захлестнуло ее, вымывая, выветривая спертые чужие мотивчики. Лес дышал вокруг нее, и его дыхание проходило ее насквозь, не задерживаясь, даже не пытаясь ватным одеялом накрыть ее волю. Что-то определенно менялось во всех мирах сразу. Что-то, что даже сам лес не в силах был изменить.

Краем глаза она уловила шевеление в траве и невольно улыбнулась. Несси, кажется, стала привыкать к ней несмотря на царящую атмосферу беспамятной нирваны. Огромная морская свинка размером с пуделя по всей видимости жила здесь уже очень давно, раз успела так раздобреть на райских харчах. Отложив в сторону подготовленную связку, не поднимаясь с колен, она повернулась на шум — и замерла, не зная даже, как реагировать на такое.

Среди стволов брел человек... нет, существо с человеческим туловищем, тонкое, гладкое, мускулистое и крепкое, как задеревеневшая лоза. Хищное. Конечности с длинными, кривыми когтистыми пальцами были похожи на ветви или корни. На плечах вместо головы шевелились мясистые лепестки, усеянные изнутри мелкими зубчиками, вместо сердцевины зияла пасть. Если бы оно могло наброситься, от самопальной ведьмы бы уже и костей не осталось. Но существо под действием, видимо, здешней атмосферы, было полностью дезориентировано.

Так. Спокойно. Постараться не шевелиться. Чудовище вряд ли живёт здесь, в лесу; скорее, выбралось через один из прудов. А вдруг оно и раньше околачивалось поблизости, а она в своих наушниках и не подозревала? Ну как можно быть такой беспечной! И где Несси?

Тревога ударила поддых — коротко, без размаха. Саднящая боль сдерживаемого отчаяния пульсировала в горле. Хоть бы оказалось, что оно здесь считанные минуты... и что уже их было достаточно, чтобы заставить хищника брести на полусогнутых... Хоть бы Несси объявилась... Хоть бы оно ее не заметило...

Существо оказалось истинным хищником: страх оно слышало гораздо ярче обычных звуков. Медленно повернув голову, оно уставилось на жертву конусообразной воронкой, вяло чирикнуло и скользящей украдкой, умудряясь даже в пьяном дисбалансе проявлять людоедскую грацию, двинулось в ее сторону. Однако, примерно в пяти шагах от жертвы чудовище остановилось и как-будто намеренно, а не в опьяненном бессилии, опустилось на траву. Нет, нападать оно не собиралось. Зубастая корона сложилась в клюв-бутон, представив туловище неожиданно уязвимым, словно обезглавленным.

Под венком из мясистых язычков, в переплетении лозочек-вен, на темной потускневшей цепочке болтался крошечный, какой-то странно беззащитный обезьяний черепок.