Что скрывает туман... (джен)

Нет времени. Я рванул дверь на себя. Заскрипели петли, пронзительно и громко в тишине. Из черного зева подвала хлынул поток того самого кисло-гнилостного смрада, теперь смешанный с запахом старой крови, сырой земли и… чего-то безвозвратно погибшего. И тишины. Не пустоты — зловещей, полной ожидания тишины. Там, внизу, была его тюрьма. И, возможно, единственное место, где у меня оставался призрачный шанс.

Я встал в проёме, спиной к черноте подвала, лицом к колышущейся тьме в прихожей. Фонарь в одной руке, другая снова залезла в карман, нащупывая соль. Холод ножа за поясом был единственной твёрдой точкой в этом качающемся мире.

«Ну что ж, тварь», — прошептал я, и мой голос, хриплый, прозвучал чужим, но невероятно твёрдым в гробовой тишине дома. — «Хотела на волю? Попробуй пройти через меня.»

Тень замерла. Потом медленно, с отвратительной, разлитой грацией, поползла вперёд. Навстречу слепящему свету. Навстречу мне. Рычание переросло в низкое, пульсирующее урчание — звук первобытного голода и беспредельной ненависти. Туман сгущался вокруг неё, как доспехи из молочной мглы.

Я швырнул вторую горсть соли. ПШШШ! Звук был резче, злее. Визг оглушил, заставив содрогнуться стёкла в дверях. Тень отхлынула, съежилась, почернела на миг. Я прыгнул в сторону, свет фонаря яростно резал тьму, выхватывая клубящиеся, маслянистые очертания, пытавшиеся уйти из луча. Оно было быстрым. Очень. Мерзкий булькающий звук преследовал меня по пятам, пока я отступал к кухне, засыпая пол за собой редкой, но едкой дорожкой из соли. Свет и соль держали его на расстоянии, но это не могло длиться вечно. Оно училось обходить преграды, становилось умнее с каждой секундой.

Время истекло. Я рванул обратно, к двери подвала. Последний шанс. Распахнул её настежь, крикнув что-то бессвязное — вызов, проклятие, безумную молитву — и бросился в черноту, вниз по крутым, скользким ступеням. Свет фонаря скакал, выхватывая из мрака заплесневелые стены, паутину, груду ящиков. За мной — влажный, тяжёлый шлепок, скрежет чего-то острого по бетону ступеней. Оно последовало.

Воздух подвала сомкнулся вокруг меня — тяжёлый, спёртый, пропитанный вековым ужасом. Я споткнулся обо что-то металлическое, тяжёлое — цепи. Толстые, ржавые, валявшиеся на полу. И в центре комнаты, под низким сводчатым потолком — выщербленный каменный круг, испещрённый потускневшими, но всё ещё различимыми знаками. Внутри круга — лужа тёмной, засохшей слизи и… свежий, зловонный, влажный след. Её логово.

Я высыпал остатки соли прямо перед собой, на пол у входа в круг, и отступил в самую его середину. Тварь заползла в подвал. Она казалась больше. Темнее. Будто впитала в себя за минуту весь туман, что был наверху. Её бесформенное, колышущееся тело заполнило проход, блокируя выход. Рычание перешло в протяжный, победный вой, от которого кровь стыла в жилах.

Нож. Ритуал требовал крови. Моей крови. На центральный символ. Прямо сейчас.

Я выхватил нож из-за пояса. Не думая, не чувствуя боли, только ледяную решимость, я провёл лезвием по ладони. Острая, жгучая боль, и тёплая кровь хлынула, заливая руку. Я швырнул окровавленный нож в тварь — глухой, мокрый хлюп, новый визг. Не убить, но отвлечь, выиграть секунды. Я прыгнул на колени в центр круга, шлепая окровавленной ладонью по холодным, испещрённым знаками камням, выкрикивая заклинания, о которых Карина лишь шептала — бессвязные, дикие слова, вбитые страхом в самую глубь памяти.

СВЕТ!

Не от фонаря, который валялся в стороне, освещая пыль. От самого круга. Тусклый, мертвенно-зелёный, фосфоресцирующий свет вспыхнул под моими руками. Он заставил тварь отпрянуть с шипением, будто её ударили током. Цепи на стенах зашевелились. Задребезжали, зазвенели, будто невидимые, могучие руки натягивали их из пустоты. Тварь завыла, забилась, пытаясь вырваться из этого зелёного света, из подвала. Но сияние крепчало, наливаясь густым, ядовитым цветом. Цепи взметнулись, словно живые чёрные змеи, обвивая колышущуюся тьму, впиваясь в неё. Ещё один душераздирающий, последний визг — и тварь рухнула в самый центр круга, сжавшись в плотный, дрожащий, тёмный комок. Свет погас так же внезапно, как и вспыхнул.

Остался только тусклый луч валявшегося фонаря и абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим, булькающим хрипом заточённой сущности.

Я рухнул на холодный камень, сжимая кровоточащую ладонь. Голова гудела, в глазах плясали зелёные пятна. Это… сработало. На время. Но цепи на стенах выглядели хлипкими, проржавевшими до дыр. Знаки на камнях — стёртыми, потрёпанными веками. Моя кровь на камне казалась ничтожной, быстро чернеющей лужицей.

{Две недели спустя}

Газеты кричали чёрными заголовками: «ТУМАННЫЙ МАНЬЯК: ТРЕТЬЯ ЖЕРТВА!» Под заголовком — размытая фотография: переулок за вокзалом, оцепленный жёлтой лентой, лужа, странно блестящая под вспышками фотокамер. Как та, что оставалась после Неё.

Я сидел на кухне в полной темноте, шторы наглухо задернуты, хотя на улице был хмурый день. Ладонь ныла под толстой повязкой. На столе передо мной лежали вырезки. Все убийства — строго в туман или под проливным дождём. Все жертвы — найдены… пустыми. Не просто мёртвыми. Будто высосанными изнутри, оставленными сухими оболочками. И всегда рядом — следы едкой, маслянистой слизи, которая бесследно испарялась к утру.

Карина больше не являлась. Но холод в доме остался. Особенно стоял он, густой и липкий, возле двери в подвал. Иногда по ночам — тихий, настойчивый скрежет по камню. Оно не спало. Оно ждало. И где-то там, в тумане, кормилось.

Мой «ритуал» был жалкой, детской пародией на то, что делал дед. Нужны были знания. Настоящая сила. То, что знал он. Я обыскал дом сверху донизу. Чердак, заваленный хламом, старые сундуки с бельём. И нашёл. Его дневник. Толстую, кожаную книгу с пожелтевшими, хрупкими страницами, испещрёнными странными символами и угловатым почерком. Упоминания о чистом серебре, определённых травах, собираемых в полнолуние, о лунных циклах. И самое главное, самое страшное: подпитка требовалась регулярно. Не раз в отчаянии. И не только крови. Нужен был страх. Чужой, свежий, животный страх. Именно им Сущность питалась на воле, набирая силу.

Вот почему эти убийства. Ей уже не хватало моей жалкой крови и тихого, личного страха в пустом доме. Она вышла на охоту.

Вчера вечером, пока серый, колючий туман стелился по мостовой, я пошёл туда. К месту последнего убийства. Переулок за вокзалом уже был пуст, полиция убрала ограждения. Но запах остался — тот самый, только в сто раз сильнее, смешанный с железом, медью крови и… чем-то ещё. Горьким. Как полынь. И на мокром, грязном асфальте — едва заметный, полустёртый дождём масляный отблеск. Он вёл не в канализацию, как я думал. Он вёл в сторону промзоны, к старым, заброшенным складам.

Я понял. Я знал, куда она возвращается после охоты. Где прячется, чтобы переварить ужас своих жертв. Где набирается сил для следующего выхода в туман.

Дневник деда лежал передо мной, открытый на странице с тщательным рисунком серебряного кинжала, покрытого витиеватыми, колючими рунами. У меня не было серебра. Не было и малейшего знания, как сделать такой клинок. Но у меня был нож. Тот самый. И фотография третьей жертвы — молодой парень, не старше меня. Его пустые, широко раскрытые глаза смотрели на меня с газетной полосы, обвиняя в бездействии.

Скоро снова пойдёт дождь. Синоптики вяло обещали густой туман к ночи.

Я молча достал из-под стола старый точильный брусок. Провёл лезвием ножа по грубому камню. Ш-ш-ш-к. Резкий, методичный звук резал тишину кухни, заглушая тиканье часов.

Я точил не просто металл.

Я точил свою единственную оставшуюся надежду.

Я точил свою решимость.