Крылья Пери (джен)

— А ты знаешь, моя сахарная Наргис, что раньше в этих землях водились гули?

Рамин закатил глаза настолько далеко вверх, что, гляди на него кто в тот момент, испугался бы, подумав: ифрит вселился в тело человека и теперь мучает, пожрав зрачки.

Так называемых «гостей», которых некоторые артисты привечали в личных комнатах в обмен на вышитый платок, драгоценные подарки и звонкую монету, объединяла общая черта: они, как один, были уверены, что единственные в целом свете знают всё. Крепче, чем сладкие песни и жаркие танцы, крепче даже, чем особенно дорогие в харабатах ночи в объятьях приглянувшихся певиц, пьянили таких гостей звуки собственных голосов. Они распинались и распинались, поучая всех вокруг о том, что, как им думалось, было великой мудростью или страшной тайной, хотя на деле редко оказывалось сколько-нибудь правдивым или же неизвестным любому мелкому базарному прощелыге. Вот и сейчас этот пришлый ях-земец вздумал рассказывать соседке Рамина то, о чём в Гулистане знал каждый садовый крот.

А Рамину приходилось становиться невольным тому свидетелем — стены на этаже были тонкими. Он с радостью вышел бы прочь из комнаты, чтобы не слышать бахвальства очередного толстосума, но к своему часу ему нужно быть готовым — вплести в волосы и бороду бусины для танца, приготовить рубашку и расшитые монетами да бисером шаровары. Делать это больше было негде: для того артистам и предоставлялись личные покои, чтобы одеваться там, чинить одежду и причёсываться. Водить туда богатых гостей было делом вторичным и, благо, добровольным.

— Гулистанцы помнят, любезный дженаб. Не так давно это было...

— Да не о том я, глупышка моя. Куда раньше, ещё до того, как воздвигли городские стены.

Рамин покачал головой. Ещё один сказочник. Этим заморским купцам только дай волю, тут же лагман на уши навешают.

Соседка, впрочем, живо отозвалась:

— Расскажите, дорогой дженаб! Вашей Наргис интересно будет послушать!

Конечно. За звонкую монету она сделает круглые глаза очень даже правдоподобно.

— В те времена, сахарная Наргис, здесь не было ни цветников, ни домов, ни улиц. Но было другое — широкая пустыня, такая выжженная, что Ташна-Земин покажется плодородным лугом. Многие дороги вели через это место — от Турфана к морю, от Чина к Романии, от Хиндувара к Ях-зему. Широкий перекрёсток посреди бескрайних барханов — здесь и поселились гули. И, хоть они могли стать большим несчастием для караванов, купцы очень быстро нашли с гулями общий язык. Взяли за правило отдавать им своих мертвецов или пленных преступников взамен на безопасный тракт. Одно время даже торговали с ними.

Рамин отчётливо услышал, как Наргис всплеснула руками.

— С гулями? Торговали, мой дженаб?

Интерес певицы раззадорил купца — Рамин так и слышал, как тот подбоченился и надулся важным индюком, разглагольствуя дальше.

— Так и было. И длилось это долго, говорят — может, даже столетия. Но людям надоело такое соседство. Обязанность скармливать гулям мясо соплеменников тяготила их — можно понять. Пусть ваша старая вера и велела отдавать тела на прокорм зверям и птицам, потчевать ими гулей богословы посчитали грехом. Ну и нелегко было перевозить с собой мертвецов по горячей пустыне. Живых преступников набирать на прокорм стражам пустыни тоже было несподручно. Опасно это. Мало ли что те могли учинить в дороге, зная, какую судьбу им готовят? Да и гули — не котята. Кому захочется рисковать товаром и жизнью, проезжая мимо их кибиток? Кого обрадует нужда всякий раз пересекаться с тварями, жрущими человеческую плоть и меняющими лица, как танцовщица — шали?

Купец сделал паузу. Рамин слышал, как тот пьёт вино большими глотками. Раздался звон неаккуратно поставленной на столешницу пиалы. А уже через секунду — журчание. Наргис наполняла пиалу из большого кувшина.

— В общем, купцы роптали, правители Хиндувара, Чина и Турфана крутили в пальцах бороды, а потом всё решилось одним днём. Далекий предок вашего салтана снарядил отряд сарбазов — и они за ночь перебили всё гулье поселение. Так этот человек и сделался местным царьком, а на этом месте со временем построил город. В отличие от гулей, плату за проезд он брал деньгами — и город вырос быстро. Правда, насколько были тому рады соседи, мы опустим, красавица Наргис. — Гость пьяно хохотнул. — Тела ведь, как оказалось, куда дешевле золота.

— Вы так мудры, дорогой дженаб! Ваша Наргис не знала всего этого!

Рамин, вплетавший очередную бусину в волосы, глядя на себя в зеркало, живо изобразил, что его вот-вот вывернет наизнанку. Пусть его кривляний никто и не видел, кроме него самого — но так слушать хмельные бредни ях-земца и почти убедительные восхищённые возгласы Наргис было немного терпимей.

— Потому и говорят знающие люди, моя сахарная, что пращур вашего салтана не просто так нарёк этот город Гулистаном. Да, всем известно, как написано в книгах: имя сей край получил за розовые сады, что цветут здесь везде, куда ни плюнь.⁽¹⁾ Но есть и другая версия: завоеватель просто не стал менять того названия, что дали этому месту прежние хозяева.⁽²⁾ То ли в знак уважения, то ли в насмешку — кто уж теперь знает. Может, беда у него была с фантазией.

Гость прыснул. Вновь отпил вина. А затем продолжил: чванливо, словно главный устаз городской китаб-ханы.⁽³⁾

— Те дела давно быльём поросли. Многие годы люди и вовсе считали гулей сказками. Но сказки эти были широко известны, даже до тундры Ях-зема дошло предание о той стоянке гулей на перекрёстке в далёкой пустыне. И сохранилось оно у нас, в суровом холоде снегов, дольше и лучше, чем на своей родине, в землях непостоянных ветров и песка. Потому мы помним, а вы — давно уже нет. И слово «гуль», кстати, у нас тоже прижилось. Так мы зовём голубей — такие же зловредные грязные твари. Пернатые крысы.

Рамин взял новую бусину. Что ж, как бы иноземный купец ни сочинял, доля правды в его словах была. В чём-то голуби и гули были похожи. Опять послышался плеск: в пиалу гостя лилась новая порция красного романского.

— Вы усладили мой слух и наполнили мой ум, господин. За ваши интересные истории пришла пора и Наргис отплатить вам. Хотите теперь вы меня послушать, мой дорогой дженаб? Любую песню вам спою. О родных лесах Ях-зема? О злоключениях хиндуварского принца, обращённого тигром? А, может, о джинне, что жил в лампе и любил красивую деву из степи Сары-Даль?

— От тебя хочу других песен, красавица, — масляно заявил ях-земец. — Менее мудрёных, но более сладких.

В следующую секунду раздалось тихое «ой» и, сразу после — наигранно стыдливое девичье хихиканье. Как видно, купец подобрался вплотную к Наргис и нагло её ущипнул.

— Вот таких бы вздохов и писков от тебя послушал, сахарок, — прохрипел он, влажно причмокивая губами. Вино явно кружило ему голову, и он вёл себя всё развязней. — Пока буду нежить тебя на мягкой твоей перине. Истории я горазд рассказывать и сам. Но, раз хочешь музыки, пусть другие бренчат, харабатня тут или как? Позови этого, как его... Пекаря, в общем. Даже до Ях-зема дошла о нём молва: говорят, что лучшие песни о любви балакает ваш «гулистанский соловей». Пущай вот теперь нас с тобой и развлечёт самый именитый горлодёр — ничего не жалко для моей сладенькой!

— Рамин-ага гостей в покоях не привечает, мой милый дженаб, — с жеманным смешком ответила Наргис. Судя по шуршанию, она уже вовсю начала помогать «милому дженабу» избавляться от одежды. — Поёт только на сцене. Ни разу за всё время не принял расшитого платка от гостя.

Ях-земец надменно фыркнул.

— Цену, поди, набивает? Или за свой срам опасается? Дык, ты позови и скажи, что мне его пекарские булки без надобности. Песни нужны. Щедр буду. Раз моя девочка хочет...

Раздалось громкое мычание, шорох. Звон. На ковёр явно упало несколько медных браслетов.

Рамин скривился. Но Наргис, прекрасно знавшая его отношение к подобному, просьбу ях-земца исполнять не спешила.

— Дорогой мой дженаб, не в деньгах дело — в принципах. В этом он упрям. Будь иначе, не гнул бы он днём спину над тандыром. Не принимает Рамин-ага лично, и ничего с этим не поделать. Захотите его послушать — так ближе к полуночи, внизу, в общем зале...

— Ну что ты за глупышка, сахарок? Всё в этом мире продаётся и покупается. Нужно лишь знать цену.

Рамин напрягся. Люди подобного склада становились наглее и упрямей с каждой новой порцией вина. А этот уже выпил достаточно, чтобы потерять все представления о приличиях. Заявится сюда — не избежать скандала. Рамин не умел, как та же Наргис, вежливо улыбаться, выслушивая пренебрежительное «глупышка», «сахарок». Не стерпел бы. Пусть это и заняло долгие годы, но деньги он предпочитал копить тем путём, на котором ему приходилось меньше иметь дел с такими вот «гостями».

Благо, успешно: завтра он продаст дом, и, с учётом скопленного здесь и в пекарне, у него, наконец, будет достаточно золота, чтобы выкупить здание старой гарм-ханы.⁽⁴⁾ Там и будет его школа. И есть уже дети, которые ждут — ждут так же страстно, как и он сам, так же считают часы. Эти дети готовы помогать ему белить, чистить и красить. И он очень не хотел бы являться на их глаза со следами недавней драки на лице.

Наргис, видно, тоже понимала, что настойчивость купца в этом деле ни к добру. Она попыталась обратить всё в шутку.

— Не в Гулистане, мой дорогой господин. У нас продавать и покупать людей, спасибо нашей визирии и великому салтану, уже много лет как нельзя.

Купец расхохотался.

— Говорю ведь, глупышка ты у меня. Неужели и правда веришь в это? Скажи ещё, что визирия ваша рабство запретила от всей широты своей чуткой пернатой души.

Последние слова он не сказал: насмешливо выплюнул.

— Почему нет, мой дженаб? — мягко рассмеялась Наргис, явно довольная, что ях-земец отвлёкся на другую тему. — Благодаря милосердию нашей госпожи многие бывшие рабы счастливо живут в Гулистане. Моя мать, например...

— Наивные женщины, ты и твоя мать! Ничего в этом мире не делается «из милосердия». Ты, поди, думаешь, что раз крылатая ведьма запретила рабство, значит, она справедлива и добра? Как бы не так! Обычная мстительная тварь. Ты знаешь, что сама визирия росла в неволе? Да-да-да, и она была всего лишь чьей-то собственностью, подобно овце или корове.

— Мой дженаб, негоже так, а вдруг кто услышит? — всполошилась Наргис. Рамин мысленно с ней согласился: таких разговоров в Гулистане на трезвую голову не вели. Однако же у купца голова давно уже не была трезвой.

— Не трясись, сахарок! — то ли хрюкнул, то ли хохотнул тот. Раздался шлепок ладони о плоть. — Не такая уж она и всемогущая. И не жми так руки, сам знаю, что говорить и где. Рабыней ваша визирия родилась, вот и бесится. Отец-то её заделал от большой удачи — повезло пройдохе соблазнить пери. Пери, видно, совсем была дура-дурой. Поверила человеку, да ещё и барыге. Чего там у них потом случилось — не знаю, но, говорят, пери сгинула, новорождённое дитё оставив — а горе-папаня, не будь дурак, её тут же пристроил к делу. Растил подле себя и, как только полезли крылья, перья ей нет-нет пощипывал. Ужель не знаешь, что перья перьего народа чудодейственными средствами обладают? Так вот, девчонка-то от боли и гнева так свою волю обратила, что крылья её навеки стали как острое вулканское стекло: глянешь — порежешься. Защититься ими думала. Да только свойств от этого перья не потеряли, а проблем малолетней полукровке лишь прибавилось. Папаня-то её смекнул, что так она ему скоро и отпор дать сможет, побоялся за свою шкуру, и, не долго думая, засунул девчонку в клетку.

— Родную дочь? — удивлённо выдохнула Наргис. Любопытство девушки возобладало над страхом: в Гулистане у визирии была такая слава, что о ней даже сплетничать боялись. А уж о детстве-то её тем более.

Ях-земца явно повеселило её удивление.

— Говорю же, наивная ты, сахарок. Дочь, не дочь — какая разница, если он барыш с неё имел? Твоя мать, думаешь, брезгует есть твой хлеб? Знает ведь, что ты, зарабатывая на него, не только для пения горлышко нежное напрягаешь? То-то же. Так и её отец — много лет, говорят, остатки со стола ей через прутья кидал, пить давал в собачьей миске, держал полуживой, в общем — и всё, чтобы по ночам ей перья длинными клешнями отщипывать. Правда, не учёл одного — кровь матери в девочке была сильна. Даже не наставленная никем, сумела она постичь магию. Как — непонятно. Он её ни грамоте, ни чему ещё не учил, там даже не девочка — зверёк рос. Однако же как-то, да смогла. Отомстила за «счастливое детство». Там, на месте того дома, говорят, воронка одна осталась. А в подвале — раскуроченная клетка, да горе-папаня дохлый валялся. Рёбрами наружу — голыми руками ему сердце вырвала. Так-то.

За стеной воцарилось молчание. Рамин поймал себя на мысли, что даже не дышит, вслушиваясь. Лишь частый стук собственного сердца отдавал в ушах глухим набатом.

Оттого он почти вздрогнул от неожиданности, когда в тишине соседской комнаты вместо продолжения раздался громкий шлепок.

— Ой, ладно, сахарок, не хочешь звать горлопана, и не надо. Всё равно ты у меня любой саз сейчас перевизжишь. А ну, иди сюда!

Рамин медленно закрыл глаза.

В глубине души кольнуло разочарование. Может, всё-таки стоило спеть этому пришлому? Пойти к Наргис, затянуть песню-другую, а затем аккуратно вытянуть... Глядишь, и рассказал бы чего ещё.

Впрочем, нет — дурная мысль. Ях-земец, скорее всего, просто набрехал, как и с гулями. Точно набрехал. А потому оно и к лучшему, что заткнулся.

1) Гулистан — дословно «край цветов» или «край розовых садов».

Вернуться к тексту

2) Из-за одинакового звучания слово можно перевести и как «край гулей».

Вернуться к тексту

3) Устаз — учитель. В данном контексте — магистр, глава. Китаб-хана — библиотека.

Вернуться к тексту

4) Хаммам, общественная баня.

Вернуться к тексту