Хроники Междумирья: Искра и Пепел (гет)

Подглава 1: Дорога в клетку

Хижина травницы была погружена в зыбкую тишину, нарушаемую лишь слабым потрескиванием очага, где угли тлели, отбрасывая дрожащие тени на стены, покрытые трещинами и пятнами кристаллической гнили. Рассвет пробивался сквозь щели в крыше, но багрово-фиолетовое небо, тяжёлое, как отравленный металл, не приносило света — лишь холодный, зловещий отблеск, от которого всё вокруг казалось больным. Пепел падал, оседая на потрёпанном деревянном полу, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на тупую, ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней ныли, напоминая о точечной искре, что спасла её от клешни Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в реальности этого мира, где шёпот Рощи звучал, как предостережение перед бурей.

Стены хижины были увешаны схемами — человеческие силуэты, пронизанные серебристыми прожилками, и зарисовки тварей с паучьими конечностями, их кристаллические тела размечены стрелками, указывающими на слабые места. На столе громоздились грубо выточенные инструменты, склянки с мутными жидкостями и глиняные плошки с кристаллическими наростами, которые слабо мерцали, как осколки умирающего мира. В углу лежал Элдер, его хриплое дыхание было чуть ровнее, но кристаллические язвы на его коже всё ещё мигали, как угасающие звёзды. Книга на прикроватной тумбочке, покрытая тонкой кристаллической коркой, казалась последним свидетельством его знаний, которые гниль медленно пожирала.

Лирия стояла у стола, её движения были точными, почти механическими, но в них чувствовалась напряжённая сосредоточенность. Она молча паковала небольшой рюкзак: сушёные корни, пахнущие горькой землёй, фляга с очищенной водой, её нож с потёртой рукоятью и арбалет, чья тетива тихо скрипнула, когда она проверяла её натяжение. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в свете очага, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — звякнули, когда она затянула ремень. Её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были прикованы к рюкзаку, но в них мелькала тень страха — не за себя, а за то, что ждало их впереди.

Лололошка сидел на краю лежанки, его перевязанная рука тупо ныла, но он чувствовал себя лучше, чем вчера. Слабость всё ещё цеплялась за его тело, как пепел, но искра в груди пульсировала, горячая и живая, как будто предчувствовала их путь. Он машинально сжимал и разжимал пальцы здоровой руки, проверяя силу, и его взгляд скользил по Лирии, по её сосредоточенному лицу, по её рукам, покрытым шрамами и мозолями. Решение идти к гробнице Гектора висело в воздухе, как тяжёлый туман, и пути назад не было. Он чувствовал, как их хрупкое партнёрство, рождённое боем с Собирателем, стало их единственным щитом против мира, пропитанного гнилью Варнера.

— Ты уверена, что мы готовы? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная решимость. Он посмотрел на карту, лежащую на столе, на спираль, окружённую рунами, — гробницу Гектора, их цель.

Лирия не подняла взгляда, её пальцы продолжали затягивать узлы на рюкзаке, но её голос был твёрдым, несмотря на скрытую тревогу.

— Мы не можем ждать, — сказала она, её голос был низким, почти шёпотом.

— Элдер не протянет долго. И Варнер... он знает, что мы здесь. Чем дольше мы сидим, тем ближе его твари.

Она замолчала, её руки замерли на мгновение, и она посмотрела на арбалет, её пальцы пробежались по тетиве, проверяя её ещё раз, как будто это было единственным, что она могла контролировать. Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они подталкивали его вперёд.

— А если гробница... — начал он, но замолчал, не зная, как выразить свои страхи. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на дымящуюся повязку, и вспомнил её слова о том, что его искра может разрушить печать.

— Если я не справлюсь?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнула тень уважения, смешанного со страхом. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и она посмотрела на него, как будто искала в нём ответы.

— Ты справишься, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Ты уже показал, что можешь. Собиратель... ты спас меня. Это не случайность, Лололошка.

Он почувствовал, как её слова греют, как слабый луч света в этом умирающем мире. Он сжал кулак здоровой руки, проверяя силу, и кивнул, его серые глаза были полны решимости, несмотря на слабость, цепляющуюся за его тело.

— Тогда давай сделаем это, — сказал он, и его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Ради Элдера. Ради этого мира.

Лирия кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке, но в её глазах мелькнула искра — не силы, а веры. Она забросила рюкзак на плечо, её нож блеснул в свете очага, и она указала на дверь.

— Собирайся, — сказала она.

— Мы выходим через час. И держи свою искру под контролем. Она нам понадобится.

Лололошка поднялся, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, как будто откликнулась на её слова. Пепел падал, очаг тлел, и шёпот Рощи звучал, как предостережение перед бурей, которая ждала их за порогом. Они были командой, и их первый шаг к гробнице Гектора был началом пути, полного невысказанных страхов и хрупкой надежды.

Рассвет в Шёпоте Рощи был обманчивым, словно маска, скрывающая умирающий мир. Багрово-фиолетовое небо нависало над деревней, как отравленный металл, отбрасывая зловещий свет на кристаллические деревья, чьи ветви сверкали, как осколки разбитого стекла. Пепел падал медленно, словно снег, оседая на потрескавшихся крышах, на выщербленных заборах, на спутанных тёмных волосах Лололошки, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о точечной искре, что спасла их от Собирателя. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в этом мире, где шёпот Рощи звучал, как прощальный напев, полный тоски и предупреждения.

Лололошка и Лирия стояли на пороге хижины травницы, их рюкзаки были готовы, а воздух между ними был тяжёлым от невысказанных страхов. Дверь за их спинами скрипела на ветру, и слабый свет очага, всё ещё тлеющего внутри, отбрасывал их тени на землю, покрытую пеплом и кристаллической коркой. Лирия замерла, её зелёные глаза, обычно острые, как лезвия, были полны сложной смеси решимости и уязвимости. Она бросила последний взгляд на Элдера, лежащего в углу хижины, его хриплое дыхание было едва слышным, а кристаллические язвы на его коже мигали, как угасающие звёзды. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она шагнула к дверному проёму, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали рукоять ножа, лежащего на

поясе.

Лирия опустилась на колено рядом с лежанкой Элдера, её медные волосы упали на лицо, и она тихо шептала слова на древнем наречии, её голос был мягким, почти музыкальным, но полным боли. Это была молитва или прощание — Лололошка не знал, но чувствовал, как её слова наполняют воздух тяжестью утраты. Она коснулась руки Элдера, её пальцы дрожали, и на миг её лицо, освещённое багровым светом, стало открытым, уязвимым, как будто она позволила себе вспомнить всё, что связывало её с этим местом.

Лололошка стоял чуть поодаль, его взгляд скользил по умирающей деревне. Кристаллические деревья, чьи стволы были покрыты острыми, мерцающими пластинами, покачивались на ветру, издавая низкий, звенящий звук, как будто плакали. Дома, покосившиеся и покрытые гнилью, стояли, как призраки, а пепел, падающий с неба, оседал на их крышах, как саван. Это место было его первым убежищем, местом, где он впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем его собственная пустота. Но теперь, стоя на пороге, он осознавал, что у него нет прошлого, к которому он мог бы привязаться, нет воспоминаний, которые могли бы удержать его здесь. Всё, что у него было, — это искра в груди, Лирия и их цель: гробница Гектора.

— Ты в порядке? — спросил он, его голос был хриплым, полным усталости, но в нём звучала осторожная забота. Он шагнул ближе, его ботинки хрустели по пеплу, и он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом.

Лирия медленно поднялась, её амулеты звякнули, и она вытерла глаза тыльной стороной ладони, как будто стирая невидимые слёзы. Она повернулась к нему, её зелёные глаза были полны решимости, но в них мелькнула тень боли, которую она не могла скрыть.

— Я должна быть в порядке, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала горечь.

— Элдер... он научил меня всему. Если мы не найдём гробницу, если твоя искра не разрушит печать... — Она замолчала, её пальцы сжали рукоять ножа, и она посмотрела на деревню, на кристаллические деревья, которые казались живыми в багровом свете.

— Это всё, что от него осталось.

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они подталкивали его вперёд. Он посмотрел на Элдера, на его хрупкую фигуру, и понял, что их уход — это не просто шаг в неизвестность, а обещание, данное человеку, который дал им надежду.

— Мы найдём её, — сказал он, его голос был тише, но твёрже, чем он ожидал.

— Ради него. Ради тебя.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения, смешанного с чем-то новым — доверием. Она кивнула, её губы искривились в слабой, почти неохотной улыбке.

— Не расслабляйся, Лололошка, — буркнула она, но её голос был мягче, чем раньше.

— Путь к гробнице не будет прогулкой. И Варнер... он не даст нам просто так туда дойти.

Она забросила рюкзак на плечо, её арбалет был наготове, и она шагнула за порог, её ботинки оставляли следы в пепле. Лололошка последовал за ней, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и живая, как будто предчувствовала их путь. Он бросил последний взгляд на хижину, на Элдера, на умирающую деревню, и его сердце сжалось от меланхолии, но он знал, что отступать некуда.

Пепел падал, кристаллические деревья звенели на ветру, и шёпот Рощи звучал, как прощание с их первым убежищем. Они были командой, и их шаг в неизвестность был началом пути, полного опасностей, но и надежды. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и пошёл за Лирией, готовый к тому, что ждало их впереди.

Лес, окружавший Шёпот Рощи, был уже не просто умирающим — он был заражён, но заражён не хаотичной дикостью, а чем-то гораздо более зловещим. Багрово-фиолетовое небо нависало над верхушками деревьев, отбрасывая холодный, металлический свет, который отражался от кристаллических ветвей, превращая их в острые, симметричные формы, словно вырезанные невидимым скульптором. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая спасла их, но оставила шрамы. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным, что удерживало его в этом мире, где шёпот Рощи сменился новым, более зловещим звуком — низким, ритмичным гулом, исходящим из самой земли.

Лололошка и Лирия шли по тропе, которая уже не была тропой в привычном смысле. Под их ногами хрустели остатки старой каменной дороги, её плиты, потрескавшиеся от времени, были покрыты тонкой, пульсирующей плёнкой кристаллической гнили, которая двигалась, как живое существо, синхронно сокращаясь и расширяясь, словно дыхание. Деревья вокруг не просто были покрыты кристаллами — они были ими, их стволы и ветви вырезаны в геометрически правильные формы: идеальные цилиндры, шестигранные призмы, острые, как лезвия, листья, которые звенели на ветру, издавая низкий, металлический звук. Даже воздух здесь был тяжёлым, пропитанным едким запахом озона, как после грозы, но без её живительной свежести — только стерильность и холод.

Лирия шагала впереди, её рюкзак покачивался на плече, а арбалет был наготове, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали его рукоять. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в багровом свете, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она остановилась, её зелёные глаза сузились, изучая лес. Она наклонилась, её пальцы коснулись цветка, чьи лепестки превратились в острые, симметричные кристаллы, каждый идеально выверенный, как шестерёнка в механизме. Цветок не был мёртв — он пульсировал, его кристаллические лепестки дрожали, как будто подчинялись невидимому ритму.

— Это не гниль, — прошептала Лирия, её голос был низким, полным холодной тревоги.

— Это... порядок. Варнер не просто уничтожает. Он перестраивает.

Лололошка остановился рядом, его взгляд скользнул по цветку, и он почувствовал, как холод пробежал по спине. Он присел, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей дорогу, и он коснулся её пальцами здоровой руки. Плёнка была тёплой, почти живой, и она дрогнула под его прикосновением, как кожа. Он отдёрнул руку, его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию этого места.

— Это его магия? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси страха и отвращения.

— Он... заставляет природу быть такой?

Лирия кивнула, её губы сжались в тонкую линию, и она поднялась, её амулеты звякнули, как предупреждение. Она посмотрела на лес, на деревья, чьи ветви были вырезаны в идеальные углы, и её лицо напряглось, как будто она видела в этом что-то личное, что-то, что ранило её глубже, чем она готова была признать.

— Варнер не терпит хаоса, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Он хочет, чтобы всё было под контролем. Даже природа. Даже мы.

Лололошка посмотрел на неё, на её напряжённое лицо, освещённое багровым светом, и почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел. Он вспомнил метку Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, — и понял, что этот лес был её воплощением. Это был не просто заражённый мир — это был мир, подчинённый, выверенный, лишённый свободы. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его пальцы невольно коснулись крема и стали в кармане.

— Это неправильно, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Природа не должна быть такой... мёртвой. Симметричной.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, но в них мелькнула тень уважения. Она шагнула ближе, её ботинки оставляли следы в плёнке гнили, и она указала на дорогу, ведущую дальше в лес.

— Тогда держи свою искру наготове, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Если гробница Гектора защищена такой же магией, тебе придётся её сломать.

Лололошка кивнул, его взгляд скользнул по лесу, по кристаллическим деревьям, чьи ветви звенели, как колокола, и по дороге, пульсирующей, как живое существо. Он чувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто предчувствует бой. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона, и шёпот Рощи сменился новым звуком — ритмичным, механическим гулом, исходящим из глубин леса. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора вёл через землю, отравленную порядком Варнера, где даже природа подчинялась его воле.

Лес, пропитанный извращённым порядком Варнера, постепенно редел, и тропа, покрытая пульсирующей плёнкой кристаллической гнили, выводила Лололошку и Лирию к низине, где в багрово-фиолетовом свете рассвета проступали очертания Каменного Ручья. Это была не деревня, как Шёпот Рощи, а укреплённый аванпост, чьи стены из тёмного, отполированного камня возвышались, как монолитный барьер, отрезающий жизнь от свободы. Багровое небо отражалось в гладкой поверхности стен, и они казались живыми, пульсирующими, как плёнка на дороге. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая теперь была их надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где шёпот Рощи сменился новым звуком — низким, механическим гулом, исходящим от аванпоста.

На сторожевых башнях, возвышающихся над стенами, развевались флаги с символом Варнера — глаз, заключённый в шестерёнку, вышитый серебряными нитями, которые мерцали в багровом свете, как будто следили за каждым движением. От поселения не исходило запаха дыма, еды или жизни — только едкий, стерильный запах озона, смешанный с чем-то тяжёлым, почти осязаемым, что Лололошка ощутил, как холодный ком в груди. Это был запах страха, пропитавший воздух, как невидимый яд. У ворот, вырезанных из того же тёмного камня, стояли два стражника в закрытых шлемах, их доспехи, украшенные символом глаза, блестели, как обсидиан. Они стояли неподвижно, как статуи, их руки сжимали длинные копья с рунами, которые слабо пульсировали, излучая фиолетовый свет. Их неподвижность была неестественной, как будто они были не людьми, а механизмами, подчинёнными воле Варнера.

Лирия остановилась на краю леса, её зелёные глаза сузились, изучая аванпост. Её медные волосы, выбившиеся из узла, мерцали в багровом свете, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она присела за кристаллическим деревом, чьи ветви были вырезаны в идеальные шестигранники. Она сжала арбалет, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её лицо было твёрдым, как камень.

— Каменный Ручей, — прошептала она, её голос был низким, полным холодной тревоги.

— Это не просто поселение. Это клетка.

Лололошка присел рядом, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей землю. Он посмотрел на стены, на флаги, на стражников, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию этого места. Он вспомнил метку на панцире Собирателя — тот же глаз в шестерёнке, — и понял, что они вступают в самое сердце владений Варнера.

— Это его... цивилизация? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси страха и отвращения.

— Она выглядит... мёртвой.

Лирия кивнула, её взгляд скользнул по стенам, по флагам, и её губы сжались в тонкую линию.

— Это не цивилизация, — сказала она, её голос был холодным, но в нём звучала горечь.

— Это машина. Варнер не строит города. Он строит механизмы, где всё под контролем. Даже люди.

Она указала на стражников, чьи шлемы скрывали лица, и её голос стал тише, почти шёпотом.

— Видишь их? Это Миротворцы. Они не просто охраняют. Они следят. За всеми. За всем.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на стражников, на их неподвижные фигуры, и ему показалось, что символы глаза на их доспехах шевельнулись, как живые. Его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует опасность. Он вспомнил слова Лирии о гробнице Гектора, о том, что его искра может разрушить печать, и понял, что этот аванпост — лишь первая преграда на их пути.

— Нам нужно туда? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Через это... место?

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза были полны сложной смеси решимости и страха. Она кивнула, её амулеты звякнули, и она указала на тропу, ведущую к воротам.

— Нам нужно пройти через Каменный Ручей, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала хрупкая надежда.

— Там есть человек, который может помочь. Но мы должны быть осторожны. Здесь любая ошибка — это конец.

Лололошка кивнул, его взгляд скользнул по стенам, по флагам, по стражникам, чьи копья слабо мерцали рунами. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и низкий, механический гул, исходящий от аванпоста, звучал, как сердце больной цивилизации. Они были командой, и их путь к гробнице Гектора вёл через Каменный Ручей — место, где магия Варнера превратила жизнь в механизм, а свободу — в иллюзию. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и приготовился к тому, что ждало их за воротами.

Каменный Ручей возвышался в низине, как мрачный страж, его тёмные каменные стены блестели в багрово-фиолетовом свете рассвета, отражая холодное сияние, словно поверхность озера, застывшего подо льдом. Флаги с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку — лениво колыхались на сторожевых башнях, их серебряные нити мерцали, как будто следили за каждым движением. Пепел падал, оседая на плечах Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его очках-гогглах, которые он машинально поправил, несмотря на ноющую боль в раненой руке. Повязка, пропитанная горькой мазью Лирии, натянулась, и ожоги под ней жгли, как тлеющие угли, напоминая о его искре, которая теперь была их единственной надеждой в этом больном мире. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в реальности, где низкий, механический гул, исходящий от аванпоста, звучал, как сердце машины, созданной Варнером.

Лирия остановилась у последнего кристаллического дерева на опушке леса, его ветви, вырезанные в идеальные шестигранники, звенели на ветру, как металлические колокольчики. Она присела, её зелёные глаза, острые, как лезвия, внимательно изучали стражников у ворот — двух неподвижных фигур в закрытых шлемах, чьи доспехи, украшенные символом глаза, блестели, как обсидиан. Их копья, испещрённые рунами, слабо пульсировали фиолетовым светом, и их неподвижность была неестественной, как будто они были не людьми, а марионетками, подчинёнными воле Варнера. Лирия сжала арбалет, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, а амулеты на поясе — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке.

— Здесь другие правила, — прошипела она, её голос был низким, почти звериным, полным холодной тревоги.

— Один неверный шаг — и мы закончим в их «очистке».

Она опустила рюкзак на землю, её движения были быстрыми, но точными, как у охотника, готовящегося к засаде. Она достала два потрёпанных плаща с глубокими капюшонами, их ткань была выцветшей, покрытой пятнами пепла и гнили, но достаточно плотной, чтобы скрыть их лица. Она бросила один Лололошке, её взгляд был твёрдым, но в нём мелькнула тень страха — не за себя, а за него.

— Надень, — сказала она, её голос был резким, но в нём звучала стальная решимость.

— Не смотри никому в глаза. Не говори, если не спросят. И ради всего святого, спрячь свои дурацкие очки. Здесь любая «аномалия» — повод для «очистки».

Лололошка поймал плащ, его пальцы, всё ещё дрожащие от слабости, сжали грубую ткань. Он посмотрел на свои очки-гогглы, их линзы были покрыты тонким слоем пепла, и почувствовал, как в груди сжалось что-то тёплое, почти болезненное. Эти очки были частью его, единственным, что связывало его с тем, кем он был — или мог быть — до того, как оказался в этом мире. Но он знал, что Лирия права. Он неохотно снял очки, его мир стал чуть размытым, и спрятал их под рубашку, натянув капюшон так, чтобы тень скрыла его лицо. Плащ пах сыростью и чем-то едким, как будто его долго хранили в заброшенном подвале, и Лололошка почувствовал себя уязвимым, как будто с очками он потерял часть себя.

— Это... неудобно, — пробормотал он, его голос был хриплым, полным неуверенности.

— Без очков я чувствую себя слепым.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень сочувствия, быстро сменившаяся раздражением.

— Лучше быть слепым, чем мёртвым, — отрезала она, но её голос смягчился, как будто она понимала, чего ему стоило спрятать очки.

— Держись за мной. И держи свою искру под контролем. Если она вспыхнет, они найдут нас за секунду.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на её слова. Он посмотрел на стены Каменного Ручья, на флаги с символом Варнера, на стражников, чьи копья слабо мерцали рунами, и понял, что они вступают в мир, где любая ошибка может стать последней. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и низкий, механический гул аванпоста звучал, как предупреждение.

— А что такое «очистка»? — спросил он, его голос был тише, почти шёпотом, но в нём звучала тревога. Он вспомнил метку на панцире Собирателя, глаз в шестерёнке, и почувствовал, как холод пробежал по спине.

Лирия посмотрела на него, её лицо под капюшоном было напряжённым, и её голос стал холодным, как сталь.

— Это то, что Варнер делает с теми, кто не подчиняется, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Они называют это «лечением». Но это не лечение, Лололошка. Это смерть. Или хуже.

Она подняла рюкзак, её амулеты звякнули, и она шагнула к тропе, ведущей к воротам. Лололошка последовал за ней, его ботинки хрустели по плёнке гнили, покрывающей землю, и он чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует опасность. Они были командой, но теперь они вступали в клетку Варнера, где их союз, их надежда, их искра были под угрозой. Пепел падал, флаги колыхались, и Каменный Ручей ждал их, как пасть больной цивилизации, готовой проглотить всё, что не вписывалось в её порядок.

Подглава 2: Взгляд изнутри

Каменный Ручей встретил Лололошку и Лирию холодным объятием своих тёмных стен, чья гладкая поверхность блестела в багрово-фиолетовом свете неба, отражая его зловещий отблеск, как зеркало кошмара. Ворота, массивные и вырезанные из того же чёрного камня, скрипнули, пропуская их внутрь, и закрылись с глухим ударом, от которого по спине Лололошки пробежал холод. Пепел падал, оседая на его потрёпанном плаще, на спутанных тёмных волосах, на его лице, скрытом под глубоким капюшоном, где он спрятал свои очки-гогглы, чтобы не выдать себя. Его перевязанная рука ныла, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, жгли, как тлеющие угли, напоминая об искре, которая теперь была их единственной надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где воздух был пропитан стерильным запахом озона и неуловимым, почти осязаемым привкусом страха.

Улицы Каменного Ручья были чистыми, вымощенными камнем, отполированным до неестественного блеска, но пустыми, словно жизнь здесь была вычеркнута из уравнения. Дома, выстроенные в строгом порядке, стояли, как безмолвные стражи, их стены украшены руническими камнями, которые слабо пульсировали фиолетовым светом, издавая тихий, монотонный гул, как сердцебиение больной машины. Повсюду висели плакаты с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку, — чьи зрачки, казалось, следили за каждым шагом. Надпись под ними, вырезанная чёткими, механическими буквами, гласила: «Порядок через жертву. Сила через единство». Эти слова висели в воздухе, как заклинание, подавляющее всё человеческое.

Люди, которых они встречали, были одеты в серую, одинаковую одежду — тусклые туники и плащи, лишённые узоров или красок. Они шли, опустив головы, их лица были пустыми, как маски, лишённые эмоций. Никто не смеялся, не говорил громко, не смотрел друг на друга. Их шаги звучали в унисон, как механический ритм, сливающийся с гулом рунических камней. Лололошка чувствовал, как его сердце сжимается от гнетущей тишины, прерываемой лишь этим монотонным звуком. Он шагал рядом с Лирией, стараясь держать голову опущенной, как она учила, но его глаза невольно скользили по улицам, по людям, по плакатам, и он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто протестовала против этого места.

Лирия шла впереди, её фигура под потрёпанным плащом была напряжённой, как натянутая тетива её арбалета. Её амулеты — пучки трав и кости, покрытые тонкой коркой — были спрятаны под тканью, чтобы не привлекать внимания, но её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны настороженности. Она слегка толкнула Лололошку локтем, её голос был низким, почти шёпотом, пропитанным паранойей.

— Не глазей, — прошипела она, её слова были острыми, как лезвие её ножа.

— Держи голову ниже. Они заметят.

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он опустил взгляд, но его разум кипел. Он чувствовал себя чужим в этом месте, где всё было подчинено невидимой воле. Его очки, спрятанные под рубашкой, казались последним осколком его идентичности, и их отсутствие делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания.

— Как они так живут? — пробормотал он, его голос был едва слышен, но в нём звучала смесь ужаса и отвращения.

— Это... не жизнь. Это тюрьма.

Лирия замедлила шаг, её взгляд скользнул по серой фигуре, проходящей мимо — женщине с опущенной головой, чьё лицо было таким же пустым, как каменные стены. Она сжала губы, её голос стал холодным, но в нём мелькнула тень боли.

— Они не живут, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Они существуют. Варнер отнял у них всё — смех, слёзы, даже мысли. Это его порядок.

Лололошка посмотрел на плакат, висящий на ближайшей стене, и ему показалось, что зрачок в символе глаза шевельнулся, как живой. Он быстро отвёл взгляд, его сердце заколотилось, и он почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто хочет вырваться, разрушить этот гнетущий порядок. Он вспомнил Шёпот Рощи, его хаотичную гниль, и понял, что Каменный Ручей был чем-то гораздо хуже — не умирающим миром, а миром, где жизнь была подчинена, выверена, превращена в механизм.

— Как мы найдём того, кто нам поможет? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Если здесь всё... такое.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень надежды, смешанной с паранойей.

— Мы найдём Сайласа, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала осторожность.

— Его лавка в дальнем конце улицы. Но держись ближе. Если нас поймают... — Она замолчала, её пальцы сжали рукоять ножа, спрятанного под плащом.

— Просто держись ближе.

Лололошка кивнул, его ботинки тихо ступали по каменной мостовой, и он старался не смотреть на плакаты, на людей, на рунические камни, чей гул звучал, как дыхание города. Пепел падал, воздух был тяжёлым от озона и страха, и ощущение тотальной слежки давило на него, как невидимая рука. Они были командой, но в Каменном Ручье их союз, их надежда, их искра были под угрозой, и каждый шаг был игрой со смертью. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и пошёл за Лирией, готовый к тому, что ждало их в этом городе молчания.

Улицы Каменного Ручья были холодными и безмолвными, как каменные плиты под ногами, отполированные до зеркального блеска. Багрово-фиолетовое небо отражалось в их поверхности, создавая иллюзию, что Лололошка и Лирия шли по застывшему морю, где каждый шаг отдавался эхом в гнетущей тишине. Пепел падал, оседая на их потрёпанных плащах, на спутанных тёмных волосах

Лололошки, на его лице, скрытом под глубоким капюшоном, где он спрятал свои очки-гогглы, чтобы не выдать себя. Его перевязанная рука ныла, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, жгли, как тлеющие угли, напоминая об искре, что была их единственной надеждой. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены домов, звучал, как дыхание больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — и лозунгом «Порядок через жертву. Сила через единство» следили за каждым их движением, и Лололошка чувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как невидимая рука.

Лирия вела его по узкой улице, её фигура под плащом была напряжённой, как натянутая тетива арбалета. Её зелёные глаза мелькали из-под капюшона, внимательно оглядывая прохожих — серых, безликих фигур в одинаковых туниках, чьи лица были пустыми, как маски. Она свернула в переулок, где дома стояли так близко, что их стены почти касались друг друга, и остановилась у неприметной двери, утопленной в тень. Над дверью висела выцветшая вывеска, на которой едва читалось слово «Травы». Лирия постучала трижды, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, и она наклонилась к двери, шепнув пароль:

— «Свет в тени».

Дверь скрипнула, и за ней показался сгорбленный старик с бегающими, испуганными глазами, чьи зрачки метались, как загнанные звери. Его лицо, покрытое морщинами и пятнами кристаллической гнили, было бледным, а редкие седые волосы торчали из-под потрёпанного колпака. Это был Сайлас. Он вздрогнул, услышав пароль, и быстро отступил, пропуская их внутрь. Лололошка почувствовал, как запах озона сменился душным ароматом сушёных трав, пыли и чего-то металлического, как будто в лавке хранилось больше, чем казалось на первый взгляд.

Внутри было тесно и темно, свет проникал только через узкое окно, забранное мутным стеклом, покрытым тонкой кристаллической коркой. Полки вдоль стен были заставлены глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, которые слабо мерцали, как рунические камни снаружи. За прилавком, заваленным старыми свитками и инструментами, стоял Сайлас, его руки дрожали, когда он закрыл за ними дверь и задвинул тяжёлый засов.

— Лирия, дитя, что ты здесь делаешь? — прошептал он, его голос был хриплым, полным паники.

— Миротворцы сегодня особенно злы. Они обыскивали дома на рассвете. Говорят, кто-то видел «аномалию» у ворот.

Лирия сняла капюшон, её медные волосы мерцали в тусклом свете, и её зелёные глаза встретились с глазами Сайласа. Она шагнула ближе, её голос был низким, но твёрдым, как сталь.

— Нам нужна твоя помощь, Сайлас, — сказала она, её слова были осторожными, но в них звучала решимость.

— Припасы. И информация. Мы идём к гробнице Гектора.

Сайлас замер, его глаза расширились, и он отступил, его пальцы сжали край прилавка, как будто он искал опору.

— Гробница Гектора? — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Ты с ума сошла, Лирия. Это место... оно проклято. Даже Варнер не трогает его.

Лололошка, всё ещё скрытый под капюшоном, почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на слова старика. Он шагнул вперёд, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он посмотрел на Сайласа, стараясь не поднимать голову слишком высоко.

— Почему проклято? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси любопытства и тревоги.

— Что там такого, чего боится даже Варнер?

Сайлас повернулся к нему, его бегающие глаза сузились, и он изучил Лололошку, как будто видел его впервые. Его взгляд остановился на перевязанной руке, и он нахмурился, как будто заметил что-то необычное.

— Ты... ты тот, о ком она говорила? — спросил он, его голос был полон подозрения, но в нём мелькнула тень надежды.

— Тот, с искрой?

Лирия быстро шагнула между ними, её рука легла на плечо Лололошки, и её голос стал резче.

— Не время для вопросов, Сайлас, — сказала она, её глаза сверкнули, как лезвия.

— Нам нужно мясо, верёвка, кремень. И всё, что ты знаешь о дороге к гробнице.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он повёл их в заднюю комнату, отгороженную тяжёлой занавеской, пахнущей сыростью и гнилью. Комната была ещё теснее, чем лавка, завалена ящиками и мешками, в углу стояла маленькая жаровня, от которой шёл слабый запах горелого угля. Сайлас закрыл занавеску, его взгляд метался к окну, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Вы не понимаете, во что ввязываетесь, — сказал он, его голос был тише, но полон ужаса.

— Каменный Ручей — это не просто город. Это сердце его порядка. Здесь всё под контролем. Каждый шаг, каждое слово. Если они заподозрят, что вы не такие, как все...

Он замолчал, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, и он посмотрел на Лирию, его глаза были полны боли.

— Я помогу вам, дитя, — сказал он, его голос смягчился, как будто воспоминания о прошлом дали ему силы.

— Но будьте осторожны. Миротворцы... они не просто следят. Они чуют.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он посмотрел на Лирию, на её напряжённое лицо, и понял, что их путь к гробнице Гектора стал опаснее, чем он мог себе представить. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и лавка Сайласа, несмотря на её тесноту, была их единственным убежищем в этом городе молчания. Они были командой, но теперь они играли по правилам Варнера, где каждый взгляд, каждый звук мог стать их концом.

Задняя комната лавки Сайласа была тесной, словно клетка, пропитанная запахом сушёных трав, сырости и слабого, металлического привкуса, который Лололошка не мог распознать. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа — морщинистое, бледное, с глазами, полными страха, которые метались от Лирии к Лололошке, как будто искали спасения. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, проникал даже сюда, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их присутствие ощущалось, как невидимый взгляд, пронизывающий стены.

Лирия стояла у стола, заваленного ящиками и мешками, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали рукоять ножа, как будто это было её единственной защитой. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он потерял часть себя. Он чувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на напряжение, повисшее в воздухе.

Сайлас, сгорбленный и дрожащий, опёрся на стол, его пальцы сжали пучок трав, как будто это могло успокоить его. Его голос был хриплым, почти шёпотом, и каждое слово, казалось, стоило ему усилий.

— Вы не понимаете, во что ввязались, — сказал он, его глаза метнулись к занавеске, отделяющей комнату от лавки, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Каменный Ручей — это не просто город. Это... его закон. Закон Этерии.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и спросил, его голос был низким, полным смеси любопытства и тревоги:

— Что за закон? Что здесь происходит?

Сайлас посмотрел на него, его бегающие глаза сузились, как будто он решал, стоит ли говорить. Он глубоко вдохнул, его пальцы сжали травы так, что они хрустнули, и начал, его голос дрожал, но в нём звучала горечь, накопленная за годы.

— Ежедневная «десятина», — сказал он, его слова были тяжёлыми, как пепел.

— Каждое утро все жители собираются на площади. Там стоят машины Варнера — чёрные, металлические, с рунами, которые светятся, как его проклятый глаз. Они... забирают часть твоей жизни. Твою силу. Твои эмоции. Говорят, это «жертва ради порядка». Но это не жертва. Это кража.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, позволяя Сайласу продолжать. Лололошка почувствовал, как его сердце заколотилось, и искра в груди запульсировала, как будто протестовала против слов старика. Он вспомнил пустые лица людей на улицах, их серые туники, их молчание, и понял, что это не просто страх — это система, которая выжимала из них всё человеческое.

— А если не пойти? — спросил он, его голос был хриплым, полным отвращения.

— Если отказаться?

Сайлас посмотрел на него, его глаза были полны ужаса, и он покачал головой, его пальцы задрожали ещё сильнее.

— Тогда «очистка», — прошептал он, его голос был едва слышен, как будто само слово могло вызвать беду.

— Любое проявление... чего-то человеческого — смеха, слёз, даже слишком громкого голоса — считается «симптомом порчи». Запрещены книги, ремёсла, знания, которые не одобрены Варнером. Если ты выделяешься, если ты не подчиняешься... они забирают тебя. И превращают в...

Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели, и его лицо стало ещё бледнее. Лирия шагнула ближе, её голос был резким, но в нём звучала боль.

— В кристалл, — закончила она за него, её слова были холодными, как сталь.

— Как в Шёпоте Рощи. Как везде, где он правит.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали травы так, что они рассыпались в пыль. Он посмотрел на Лирию, его глаза были полны отчаяния, но в них мелькнула тень надежды.

— Ты знаешь, дитя, — сказал он, его голос смягчился, как будто воспоминания о прошлом дали ему силы.

— Но этот парень... — Он посмотрел на Лололошку, его взгляд остановился на перевязанной руке.

— Он другой. Его искра... она может что-то изменить?

Лололошка почувствовал, как её слова оседают в груди, как пепел, но они не жгли — они давили, как груз ответственности. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его взгляд скользнул по комнате, по полкам с травами, по жаровне, по занавеске, за которой слышался гул рунических камней.

— Я не знаю, что могу, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость.

— Но я не хочу, чтобы этот закон продолжал существовать.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули из-под капюшона, и в них мелькнула тень уважения. Она повернулась к Сайласу, её голос стал твёрже.

— Нам нужны припасы, Сайлас, — сказала она.

— И всё, что ты знаешь о дороге к гробнице Гектора. Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он начал рыться в ящиках, вытаскивая сушёное мясо, верёвку, кремень. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и лавка Сайласа была их единственным убежищем в этом городе, где закон Этерии превратил людей в тени. Лололошка чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто предчувствует, что их путь станет только опаснее. Они были командой, но теперь они знали, что противостоят не просто врагу, а системе, которая подавляла всё человеческое, и их борьба только начиналась.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно воздух здесь сгустился, став осязаемым, как пепел, падающий с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи морщины и бегающие глаза казались картой его собственной усталости и ужаса. Полки, заваленные глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как сердцебиение больной машины. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где ощущение тотальной слежки сжимало грудь, как невидимая рука.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал припасы — сушёное мясо, верёвку, кремень. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжимали рукоять ножа, как будто это было её единственной защитой. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его взгляд скользнул по комнате, по полкам, по жаровне, и остановился на узком окне, забранном мутным стеклом, за которым виднелась улица, украшенная плакатами с символом Варнера — глазом, заключённым в шестерёнку, и лозунгом: «Порядок через жертву. Сила через единство».

Но что-то в этих плакатах заставило Лололошку замереть. Он прищурился, его зрение, лишённое очков, было размытым, но он мог поклясться, что зрачки на плакатах шевельнулись, как живые, следя за ним. Он моргнул, его сердце заколотилось, и он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на магию, пропитывающую это место. Он шагнул ближе к окну, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он уставился на плакат, висящий на стене напротив. Зрачок в символе глаза, казалось, повернулся, фиксируя его, и холод пробежал по его спине, как ледяной ветер.

— Лирия, — прошептал он, его голос был хриплым, полным тревоги.

— Эти глаза... они двигаются?

Лирия резко повернулась, её зелёные глаза сузились, и она посмотрела на плакат, её лицо напряглось, как будто она знала, о чём он говорит. Она шагнула к нему, её амулеты звякнули, и она схватила его за здоровую руку, оттаскивая от окна.

— Не смотри на них, — прошипела она, её голос был низким, полным паранойи.

— Просто не смотри.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, замер, его пальцы сжали верёвку так, что костяшки побелели. Он посмотрел на Лололошку, его бегающие глаза были полны ужаса, но в них мелькнула тень подтверждения.

— Они всё видят, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Варнер всё видит. Это его магия. Он в стенах, в камнях, в воздухе.

Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось, как будто невидимая рука сдавила его грудь. Он посмотрел на Сайласа, на его морщинистое лицо, и понял, что старик не преувеличивает. Он вспомнил гул рунических камней, пустые лица людей на улицах, плакаты с их зловещими глазами, и понял, что Каменный Ручей был не просто городом — это была ловушка, где каждый шаг, каждый взгляд был под контролем.

— Как это возможно? — спросил он, его голос был тише, но в нём звучала смесь страха и гнева.

— Он следит за всеми? Постоянно?

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали, и он опустился на стул, как будто слова отняли у него последние силы.

— Его магия везде, — сказал он, его голос был полон отчаяния.

— Эти глаза... они не просто символы. Они — его глаза. Они видят «порчу». Видят тех, кто думает, чувствует, сопротивляется. Если они заметят тебя... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

— «Очистка» — это лучшее, на что можно надеяться.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука всё ещё сжимала плечо Лололошки, как будто она боялась, что он сделает что-то безрассудное. Лололошка почувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто хочет вырваться, разрушить эти глаза, этот город, эту магию. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на Лирию, его серые глаза были полны решимости, несмотря на страх, который сковывал его.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Если он всё видит... нам нужно двигаться. Быстро.

Лирия кивнула, её лицо было напряжённым, но в её глазах мелькнула тень уважения. Она повернулась к Сайласу, её голос стал резче.

— Припасы, Сайлас, — сказала она.

— И всё, что знаешь о дороге к гробнице. Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его руки всё ещё дрожали, и он начал рыться в ящиках, вытаскивая сушёное мясо, верёвку, кремень. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лололошка чувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как ощущение тотальной уязвимости делает каждый вдох тяжелее. Они были командой, но в Каменном Ручье, где Варнер был в стенах, в камнях, в воздухе, их надежда висела на волоске, и их путь к гробнице Гектора становился всё опаснее.

Задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались вокруг, давя на грудь. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на полки, заваленные глиняными горшками, пучками трав и склянками с мутными жидкостями, которые слабо мерцали, как рунические камни за окном. Пепел просачивался сквозь щели в потолке, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Ощущение слежки было повсюду — глаза на плакатах, казалось, проникали даже сюда, в эту тесную комнату, их зрачки, живые и неумолимые, следили за каждым движением.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал припасы. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она достала из рюкзака небольшой свёрток, завёрнутый в грубую ткань. Она развернула его, открывая пучки сушёных трав, чьи листья, несмотря на пятна гнили, источали горький, но живой аромат. Она аккуратно положила их на стол, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались с осторожностью, как будто каждый жест мог привлечь внимание Миротворцев.

— Это всё, что у меня есть, — сказала она, её голос был низким, полным напряжённой решимости.

— Целебные травы. Они редкие, Сайлас. Достаточно, чтобы заплатить за припасы.

Сайлас, сгорбленный и дрожащий, посмотрел на травы, его бегающие глаза сузились, оценивая их. Его морщинистое лицо, покрытое пятнами гнили, было бледным, а пальцы, сжимавшие край стола, дрожали, как будто он боялся, что само прикосновение к травам могло выдать его. Он бросил быстрый взгляд на занавеску, отделяющую комнату от лавки, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом, пропитанным паникой.

— Это опасно, Лирия, — прошептал он, его глаза метнулись к окну, где багрово-фиолетовый свет отражался в мутном стекле.

— Если Миротворцы узнают, что я торгую с тобой... с кем-то вроде тебя... — Он замолчал, его взгляд упал на Лололошку, на его перевязанную руку, и в его глазах мелькнула тень страха, смешанного с надеждой.

— Они придут за мной. За всеми нами.

Лололошка почувствовал, как его сердце заколотилось, а искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на страх старика. Он стоял в тени, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом. Он посмотрел на травы, на их хрупкие листья, и подумал о Шёпоте Рощи, о том, как Лирия собирала их, несмотря на гниль, несмотря на опасность. Это был её вызов Варнеру, её способ сопротивляться.

— Почему ты помогаешь нам? — спросил он, его голос был хриплым, полным смеси любопытства и тревоги.

— Если это так опасно?

Сайлас посмотрел на него, его бегающие глаза остановились, и на миг в них мелькнула тень чего-то давно забытого — решимости, гордости. Он медленно выпрямился, его сгорбленная фигура казалась чуть выше, и его голос стал твёрже, несмотря на дрожь.

— Потому что я помню, каким был мир, — сказал он, его слова были тяжёлыми, как пепел.

— До Варнера. До его законов. Я видел, как люди смеялись, как они пели, как они жили. Теперь... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

— Теперь я торгую в тени, чтобы хоть кто-то мог бороться.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули уважением, но её голос остался резким, как лезвие.

— Тогда давай быстрее, Сайлас, — сказала она, её пальцы сжали край стола.

— Мясо, верёвка, кремень. И всё, что знаешь о дороге к гробнице.

Сайлас кивнул, его руки задрожали ещё сильнее, когда он начал собирать припасы — сушёное мясо, завёрнутое в грубую ткань, моток верёвки, несколько кусков кремня, которые он сложил в небольшой мешок. Каждый его жест был быстрым, но осторожным, как будто он боялся, что звук может привлечь внимание. Он бросал взгляды на занавеску, на окно, и его голос стал ещё тише, почти шёпотом.

— Берите и уходите, пока не началось, — сказал он, его глаза были полны ужаса.

— Они готовят что-то. Я слышал, как Миротворцы говорили о «чистке» на площади. Сегодня.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине. Он шагнул ближе, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и спросил, его голос был полон тревоги:

— Что началось?

Сайлас посмотрел на него, его лицо стало ещё бледнее, и он покачал головой, как будто само слово могло вызвать беду.

— Очистка, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Они найдут кого-то. Всегда находят. И тогда... — Он замолчал, его взгляд упал на свои дрожащие руки, и он сжал их, как будто пытаясь остановить страх.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука легла на плечо Лололошки, как будто удерживая его от лишних вопросов. Лололошка почувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и живая, как будто предчувствует опасность, надвигающуюся на них. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но время истекало, и Каменный Ручей готовился к чему-то зловещему. Они были командой, но теперь они стояли на краю пропасти, где каждый шаг мог стать последним.

Подглава 3: Ритуал очищения

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно воздух стал густым, как пепел, падающий с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи морщины и бегающие глаза были картой его ужаса. Полки, заваленные глиняными горшками и склянками с мутными жидкостями, слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где ощущение тотальной слежки сжимало грудь, как невидимая рука. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал даже сюда, в эту хрупкую тень убежища.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который, дрожа, укладывал припасы — сушёное мясо, верёвку, кремень — в небольшой мешок. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце билось ровно, но тяжело, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала бурю.

Внезапно тишину разорвал тяжёлый, гулкий удар колокола — один, низкий, как стон земли, прокатившийся по Каменному Ручью, словно волна, сотрясающая кости. Звук был глубоким, осязаемым, он врезался в стены, заставив склянки на полках задрожать, а пепел в воздухе закружиться, как потревоженный рой. Лололошка замер, его дыхание сбилось, и он почувствовал, как искра в груди вспыхнула, как будто откликнулась на этот звук. Он посмотрел на Лирию, чьё лицо побледнело, её зелёные глаза расширились, полные тревоги. Сайлас, всё ещё держащий мешок с припасами, уронил его на стол, его руки задрожали, и он быстро перекрестился, его пальцы двигались с лихорадочной скоростью, как будто это могло защитить его.

— Началось, — прошептал он, его голос был хриплым, полным ужаса, как будто само слово могло вызвать беду.

— Очистка.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по спине, а его сердце заколотилось, как барабан. Он шагнул ближе к окну, его ботинки скрипнули по деревянному полу, и он посмотрел на улицу через мутное стекло, покрытое кристаллической коркой. Люди на мостовой, одетые в серые туники, замерли, как статуи, их лица побледнели, глаза опущены, как будто они боялись даже взглянуть вверх. Тишина, наступившая после удара колокола, была гнетущей, словно воздух стал тяжёлым, как свинец, и Лололошка почувствовал, как паранойя сжимает его грудь, как будто глаза на плакатах, висящих на стенах, повернулись к нему.

— Что значит «очистка»? — спросил он, его голос был низким, почти шёпотом, но в нём звучала смесь страха и гнева. Он повернулся к Сайласу, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью, несмотря на дрожь в руках.

Лирия схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват, и её голос был резким, полным паники.

— Не время для вопросов, — прошипела она, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия.

— Нам нужно убираться. Сейчас.

Но Сайлас, всё ещё дрожа, покачал головой, его взгляд метнулся к занавеске, отделяющей комнату от лавки, как будто он ждал, что Миротворцы ворвутся в любой момент.

— Поздно, — прошептал он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Колокол прозвонил. Они уже идут. Если вы выйдете сейчас, вас заметят.

Лололошка почувствовал, как искра в груди запульсировала сильнее, горячая и живая, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти глаза, этот страх. Он вспомнил слова Сайласа о «десятине», о машинах, забирающих жизнь, о запрете на эмоции, и понял, что «очистка» была чем-то гораздо хуже. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на Лирию, его голос был твёрже, чем он ожидал.

— Мы не можем просто ждать, — сказал он, его слова были полны решимости, несмотря на страх, сковывающий его.

— Если они идут, нам нужно знать, что происходит.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули смесью раздражения и уважения. Она отпустила его руку, но её голос остался резким.

— Ты не понимаешь, — сказала она, её слова были холодными, как сталь.

— Очистка — это не просто наказание. Это спектакль. Варнер хочет, чтобы все видели, что бывает с теми, кто нарушает его закон.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, и он посмотрел на них, его глаза были полны отчаяния.

— Они выберут кого-то, — сказал он, его голос дрожал, как тени на стенах.

— Всегда выбирают. И все будут смотреть. Потому что, если не смотреть... ты следующий.

Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и удар колокола всё ещё эхом отдавался в воздухе, как предвестие бури. Лололошка чувствовал, как страх и гнев борются в его груди, а искра пульсирует, как будто хочет вырваться. Они были командой, но теперь они были в ловушке Каменного Ручья, где закон Этерии превратил людей в тени, а «очистка» была не просто словом, а ужасом, который ждал их за занавеской. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но время истекало, и город молчания готовился к своему зловещему ритуалу.

Тесная задняя комната лавки Сайласа дрожала от напряжения, словно воздух сгустился, пропитанный страхом и пеплом, падающим с багрово-фиолетового неба за окном. Тусклый свет жаровни отбрасывал зыбкие тени на стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, и освещал лицо Сайласа, чьи бегающие глаза были полны ужаса, как у загнанного зверя. Полки, заваленные склянками и пучками трав, слабо мерцали, отражая свет рунических камней, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где удар колокола всё ещё эхом отдавался в воздухе, как предвестие бури.

Лирия стояла у окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к улице, где серые фигуры жителей застыли, как статуи, их лица побледнели от страха. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала надвигающуюся угрозу.

Внезапно из-за угла улицы послышался тяжёлый, ритмичный звук — шаги, синхронные и безжалостные, как удары молота по наковальне. Лололошка прильнул к мутному стеклу окна, его дыхание сбилось, когда он увидел их: четверо Миротворцев, чьи фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, блестящего, как обсидиан, выступили из тени. Их доспехи были украшены светящимися рунами, которые пульсировали фиолетовым светом, как вены, наполненные магией Варнера. Символ глаза, заключённого в шестерёнку, выгравированный на их наплечниках, мерцал, как живой, его зрачки, казалось, следили за всем вокруг. Шлемы полностью скрывали их лица, превращая их в безликие машины, чьи движения были точными, как механизм часов. Их копья, длинные и острые, испещрённые такими же рунами, слабо гудели, как будто заряженные энергией, готовой сокрушить всё на своём пути.

За Миротворцами, понурив голову, шла молодая женщина, её серый плащ был изорван, а длинные светлые волосы спутались, падая на лицо. Она плакала, её плечи дрожали, но она не сопротивлялась, её шаги были неровными, как будто она уже сдалась. Её руки были связаны тонкой верёвкой, покрытой кристаллической коркой, которая слабо мерцала, как руны на броне Миротворцев. Лололошка почувствовал, как его сердце сжалось, а искра в груди вспыхнула, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, защитить её.

— Кто она? — прошептал он, его голос был хриплым, полным смеси ужаса и гнева. Он повернулся к Сайласу, чьё лицо стало ещё бледнее, его пальцы сжали пучок трав, лежащий на столе, как будто это могло спасти его.

— Элара, — прошептал Сайлас, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Она... она была травницей, как Лирия. Но они нашли у неё что-то... что-то запрещённое.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза вспыхнули гневом, но она молчала, её рука легла на рукоять ножа, спрятанного под плащом. Она шагнула ближе к окну, её взгляд был прикован к Миротворцам, чьи шаги эхом отдавались по каменной мостовой, как барабанная дробь перед казнью.

— Они идут на площадь, — сказала она, её голос был низким, полным холодной решимости.

— Это «очистка». Мы не можем выйти, пока они не закончат.

Лололошка посмотрел на женщину, на её дрожащие плечи, на её слёзы, которые падали на мостовую, оставляя тёмные пятна, и почувствовал, как гнев закипает в его груди. Он вспомнил слова Сайласа о «десятине», о машинах, забирающих жизнь, о запрете на эмоции, и понял, что эта женщина была жертвой не просто системы, а чего-то гораздо более жестокого.

— Мы не можем просто смотреть, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы должны что-то сделать.

Лирия резко повернулась к нему, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия, и она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, её голос был полон паники, но в нём звучала забота.

— Если мы вмешаемся, нас всех заберут. Твоя искра не спасёт нас против них.

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали ещё сильнее, и он посмотрел на Лололошку, его глаза были полны отчаяния.

— Она права, парень, — сказал он, его голос был едва слышен.

— Миротворцы — это не люди. Это... его воля. Если они заметят тебя, твою искру... — Он замолчал, его взгляд упал на жаровню, где угли слабо тлели.

Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел на улицу, где Миротворцы продолжали свой марш, их шаги были синхронными, тяжёлыми, безжалостными. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым их движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Каменный Ручей превратился в арену, где закон Этерии готовился показать свою жестокость. Лололошка чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто хочет вырваться, и понял, что их борьба с Варнером только начинается.

Лавка Сайласа была хрупким убежищем, но её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, не могли заглушить тяжёлый, безжалостный ритм шагов Миротворцев, эхом разносившийся по Каменному Ручью. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, как рунические камни, чей низкий, монотонный гул проникал сквозь стены, звучал, как пульс больной машины. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где страх сжимал грудь, как невидимая рука. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение уязвимости.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к улице, где серые фигуры жителей стекались к центральной площади, их шаги были механическими, как у марионеток. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала надвигающийся кошмар.

Через мутное стекло они видели, как отряд Миротворцев — четыре фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, украшенной светящимися рунами, — остановился на центральной площади, окружённой каменными домами, чьи стены блестели, как обсидиан. Их шлемы, скрывающие лица, делали их похожими на машины, а символы глаза на наплечниках мерцали, как живые, следя за толпой. Молодая женщина, Элара, стояла перед ними, её светлые волосы спутались, а серый плащ был изорван. Её руки, связанные верёвкой с кристаллической коркой, дрожали, а слёзы текли по её бледному лицу, оставляя тёмные дорожки на каменной мостовой.

Один из Миротворцев, чей шлем был украшен дополнительными рунами, выступил вперёд, его броня гудела, как заряженный механизм. Он поднял руку, и его голос, усиленный магией, прогремел над площадью, как раскат грома, заставив Лололошку вздрогнуть, а искру в его груди вспыхнуть, как пламя.

— Эта женщина, Элара, уличена в хранении запрещённых эмоций! — прогремел он, его голос был холодным, механическим, но полным фанатичной убеждённости.

— Она пела колыбельную своему ребёнку! Это семя хаоса! Это симптом порчи!

Толпа на площади замерла, их серые лица были пустыми, но в глазах некоторых мелькнула тень ужаса, быстро подавленная страхом. Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а гнев закипел в груди, горячий и острый, как его искра. Он прильнул к окну, его пальцы сжали подоконник, и он посмотрел на Элару, чьи плечи дрожали, но она не поднимала головы, как будто уже приняла свою судьбу.

— Колыбельная? — прошептал он, его голос был хриплым, полным неверия и ярости.

— Они собираются... за это? За песню?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза сверкнули гневом, но в них мелькнула боль, как будто она уже видела это раньше. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват.

— Тише, — прошипела она, её голос был низким, полным паники.

— Если они услышат тебя, мы следующие.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил пучок трав, его руки задрожали, и он перекрестился, его губы беззвучно шептали молитву. Его лицо было бледным, как пепел, и его глаза, полные отчаяния, метнулись к окну.

— Это не просто песня, — прошептал он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Это нарушение. Любое чувство, любая слабость — это угроза для Варнера. Он хочет, чтобы мы были... пустыми.

Лололошка почувствовал, как его искра запульсировала сильнее, горячая и живая, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти руны, этот безумный закон. Он посмотрел на Элару, на её слёзы, на её дрожащие руки, и вспомнил Шёпот Рощи, где гниль была хаотичной, но живой. Здесь, в Каменном Ручье, всё было подчинено, выверено, лишено души, и обвинение Элары за колыбельную было не просто жестокостью — это было безумием.

— Это неправильно, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы не можем просто стоять и смотреть.

Лирия сжала его запястье ещё сильнее, её зелёные глаза были полны смеси гнева и страха.

— Мы ничего не можем сделать, — сказала она, её слова были холодными, как сталь, но в них звучала боль.

— Если мы вмешаемся, нас заберут. И Элдера никто не спасёт.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали край стола, как будто это могло удержать его от падения в пропасть отчаяния.

— Она права, парень, — сказал он, его голос дрожал.

— Очистка — это не просто наказание. Это предупреждение. Для всех нас.

Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как барабанная дробь перед казнью, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением на площади. Лололошка смотрел на Элару, на её слёзы, на Миротворцев, чьи руны мерцали, как вены, наполненные магией Варнера, и чувствовал, как гнев и беспомощность борются в его груди. Они были командой, но в этот момент, в тени лавки Сайласа, они были бессильны перед законом Этерии, который превратил человечность в преступление.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая воздух из лёгких. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, проникающий через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, сливался с тяжёлым эхом колокола, всё ещё звенящего в воздухе. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сквозь стены, усиливая ощущение, что бежать некуда.

Лирия стояла у окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где серые фигуры жителей застыли, как призраки, их лица были пустыми, но в глазах некоторых мелькала тень ужаса, подавленная страхом. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто предчувствовала кошмар, разворачивающийся на площади.

Через мутное стекло они видели, как Миротворцы — четыре фигуры в тяжёлой броне из тёмного металла, украшенной светящимися рунами — поставили Элару в центр круга, начертанного на камнях площади. Круг был вырезан с механической точностью, его линии светились слабым фиолетовым светом, как вены, наполненные магией Варнера. Элара, чьи светлые волосы спутались, а серый плащ был изорван, стояла, дрожа, её связанные руки опущены, а слёзы текли по её бледному лицу, оставляя тёмные дорожки на камнях. Миротворец с дополнительными рунами на шлеме, чья броня гудела, как заряженный механизм, поднял руку, и руны на его доспехах вспыхнули ярким фиолетовым светом, от которого воздух задрожал, а гул магии заполнил площадь, заглушая всё остальное.

Элара закричала — пронзительный, отчаянный звук, полный боли и ужаса, но её крик утонул в нарастающем гуле магии, как будто сама площадь поглощала её голос. Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а искра в груди вспыхнула, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, остановить это. Он прильнул к окну, его пальцы сжали подоконник так сильно, что костяшки побелели, и он смотрел, как тело Элары начало меняться. Кристаллы, не хаотичные, как в Шёпоте Рощи, а симметричные, как шестерёнки в механизме, начали расти из её кожи. Они появлялись на её руках, шее, лице, образуя идеальные, геометрические узоры, которые сверкали матовым, холодным светом. Её кожа бледнела, становясь прозрачной, как стекло, а кристаллы росли, покрывая её тело, превращая её в изящную, но безжизненную статую. Её глаза, полные слёз, застыли, их взгляд стал пустым, как у статуи, а её тело, теперь полностью кристаллическое, замерло в идеальной, симметричной позе, как произведение искусства, лишённое души.

— Нет... — прошептал Лололошка, его голос был хриплым, полным ужаса и гнева. Его сердце билось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь, а искра пульсировала, как будто хотела вырваться, разрушить эту магию.

— Они... убили её?

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза были полны боли, но её голос был холодным, как сталь, как будто она заставляла себя держаться.

— Это не смерть, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Это хуже. Они сделали её частью их порядка. Пустой оболочкой.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Элара... — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Она просто хотела утешить своего ребёнка. А теперь... она стала их трофеем.

Лололошка почувствовал, как гнев закипает в его груди, горячий и острый, как его искра. Он посмотрел на Элару, теперь статую, чьи кристаллические черты были идеальными, но мёртвыми, и вспомнил слова Сайласа о «десятине», о запрете на эмоции, о том, как Варнер превращает людей в машины. Это было не просто наказание — это было уничтожение всего человеческого, превращение жизни в холодный, симметричный порядок.

— Мы должны остановить это, — сказал он, его голос был тише, но в нём звучала решимость, несмотря на страх, сковывающий его.

— Мы не можем позволить им продолжать.

Лирия схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье, как стальной захват, и её зелёные глаза сверкнули смесью гнева и отчаяния.

— Ты не понимаешь, — прошипела она, её голос был полон паники.

— Если мы вмешаемся, нас заберут. И Элдера никто не спасёт. Гробница Гектора — наша цель. Не это.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью, несмотря на страх. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его взгляд скользнул по площади, где толпа начала расходиться, их шаги были механическими, а лица — пустыми. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и кристаллическая статуя Элары стояла в центре круга, как символ безумия Варнера. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Лололошка знал, что их борьба с законом Этерии только начинается, и каждый шаг в этом городе молчания был шагом по краю пропасти.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая воздух из лёгких. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, проникающий через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, сливался с эхом колокола, всё ещё звенящего в воздухе, как предвестие кошмара. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что бежать некуда.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где кристаллическая статуя Элары, изящная и безжизненная, стояла в центре начертанного круга, её матовый свет отражался в каменной мостовой, как насмешка над человечностью. Толпа расходилась, их шаги были механическими, лица — пустыми, как будто страх выжег из них всё живое. Её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она сжала кулак, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения. Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но отсутствие очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, делало его уязвимым, как будто он был голым перед этим городом молчания. Его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться.

Но теперь в нём что-то сломалось. Это был не страх, не отчаяние, а ярость — чистая, белая, раскалённая, как расплавленный металл, текущий по венам. Он смотрел на статую Элары, на её застывшие черты, на её глаза, которые ещё недавно были полны слёз, а теперь стали пустыми, как кристалл. Его перевязанная рука вспыхнула болью, ожоги под повязкой запылали, как будто откликнулись на его гнев, и он почувствовал, как искра в груди рвётся наружу, горячая и неудержимая, как будто хотела уничтожить всё — Миротворцев, их руны, их порядок, этот город. Его пальцы сжались в кулак, так сильно, что повязка натянулась, и он шагнул к окну, его дыхание стало тяжёлым, как будто воздух стал густым, как пепел.

— Они не имели права, — прошептал он, его голос был низким, дрожащим от ярости.

— Она пела ребёнку. Пела! А они... превратили её в это!

Лирия резко повернулась, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия, и она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье с такой силой, что он почувствовал её дрожь.

— Не смей! — прошипела она, её голос был полон паники, но в нём звучала отчаянная забота.

— Ты убьёшь нас всех! Твоя искра... если ты её выпустишь, они найдут нас за секунду!

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели гневом, как никогда раньше. Он чувствовал, как искра в груди бьётся, как живое пламя, требующее выхода, и каждая частичка его существа кричала, что он должен что-то сделать, что он не может просто стоять и смотреть. Он вспомнил Шёпот Рощи, Элдера, чьё дыхание едва теплилось, и понял, что его гнев был не просто эмоцией — это был его моральный компас, его человечность, которая отказывалась подчиняться этому безумному порядку.

— Я не инструмент, Лирия, — сказал он, его голос был твёрже, чем он ожидал, несмотря на дрожь в руках.

— Я не могу просто молчать. Это... это неправильно. Они не могут отнимать у людей всё!

Лирия сжала его запястье ещё сильнее, её зелёные глаза были полны смеси гнева и страха, но в них мелькнула тень уважения, как будто она видела в нём что-то новое. Она шагнула ближе, её голос стал тише, но резче, как лезвие ножа.

— Ты думаешь, я не злюсь? — прошипела она, её слова были пропитаны болью.

— Я видела это десятки раз. Я потеряла людей. Но если ты сейчас дашь волю своей искре, мы не дойдём до гробницы Гектора. Элдер умрёт. И Элара... её жертва будет напрасной.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Она права, парень, — прошептал он, его глаза были полны отчаяния.

— Ты не знаешь, на что они способны. Их магия... она чует такие, как ты. Такие, как твоя искра.

Лололошка почувствовал, как гнев и беспомощность борются в его груди, как искра рвётся наружу, но слова Лирии и Сайласа, их страх, их боль, удерживали его, как цепи. Он посмотрел на площадь, где статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её кристаллические черты сверкали в багровом свете, а Миротворцы, их руны всё ещё пульсировали, уходили, их шаги были синхронными, безжалостными. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением. Лавка Сайласа была их единственным убежищем, но Лололошка знал, что его гнев, его искра, его человечность были их единственной надеждой против закона Этерии. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и понял, что их борьба только начинается.

Подглава 4: Побег и клятва

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и гнетущей тишиной, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, впитали в себя отголоски ужаса, разыгравшегося на площади. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал дрожащие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была единственным якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как эхо ушедшего колокола. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение бессилия.

Лирия стояла у мутного окна, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к центральной площади, где сияющая кристаллическая статуя Элары стояла в центре начертанного круга, её матовый свет отражался в каменной мостовой, как насмешка над жизнью, которую она когда-то несла. Толпа, серая и безмолвная, расходилась, их шаги были механическими, лица — пустыми, как будто страх выжег из них всё человеческое. Никто не смотрел на статую, как будто её сияние было ядом, который они боялись вдохнуть. Лирия сжала кулак, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, а её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её лицо было бледным, решительным, как будто она заставляла себя держать контроль.

Лололошка стоял рядом, его капюшон скрывал лицо, но его тело дрожало от сдерживаемой ярости, которая кипела в нём, как раскалённый металл. Его серые глаза, скрытые тенью, горели, а искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто хотела вырваться, разрушить этот город, эти руны, этот порядок. Его перевязанная рука вспыхнула болью, ожоги под повязкой запылали, как будто откликнулись на его гнев, и он сжал кулак так сильно, что повязка натянулась, угрожая лопнуть. Он смотрел на статую Элары, на её застывшие черты, на её глаза, которые ещё недавно были полны слёз, а теперь стали пустыми, как кристалл, и чувствовал, как его сердце разрывается между яростью и бессилием.

— Это не должно было случиться, — прошептал он, его голос был хриплым, дрожащим от гнева, который он едва сдерживал.

— Она просто пела... своему ребёнку. А они... они сделали её этим.

Лирия повернулась к нему, её зелёные глаза были полны боли, но её лицо оставалось решительным, как будто она заставляла себя быть сильной ради них обоих. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы сжали его запястье с такой силой, что он почувствовал её дрожь, и её голос был низким, полным отчаянной заботы.

— Я знаю, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как пепел.

— Я знаю, Лололошка. Но если ты сейчас дашь волю своей ярости, мы потеряем всё. Элдер, гробница, наша цель — всё будет напрасно.

Лололошка посмотрел на неё, его глаза горели, как угли, и он почувствовал, как искра в груди рвётся наружу, как будто хочет сжечь этот город до основания. Он вспомнил Шёпот Рощи, Элдера, чьё дыхание едва теплилось, и понял, что Лирия права, но это не делало его гнев менее жгучим. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и его голос был тише, но полон решимости.

— Я не могу просто забыть это, — сказал он, его слова были пропитаны болью.

— Они отнимают всё... их человечность, их жизнь. Это не порядок, Лирия. Это... чудовищно.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил голову в руки, его пальцы сжали редкие седые волосы, и он тихо всхлипнул, его голос был едва слышен.

— Элара была одной из последних, — прошептал он, его глаза были полны отчаяния.

— Она пыталась сохранить что-то... человеческое. А теперь её ребёнок... он один. Как и все мы.

Лололошка почувствовал, как его горло сжалось, а гнев смешался с чувством вины, как будто он мог что-то сделать, но не сделал. Он посмотрел на площадь, где статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её кристаллические черты сверкали в багровом свете, а толпа продолжала расходиться, их шаги были механическими, как у марионеток. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и глаза на плакатах, казалось, следили за каждым движением.

— Мы должны остановить это, — сказал он, его голос был твёрже, несмотря на дрожь в руках.

— Не сейчас, но... мы должны. Ради Элдера. Ради Элары. Ради всех них.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза мелькнули смесью боли и уважения, и она медленно кивнула, её пальцы всё ещё сжимали его запястье, но теперь мягче, как будто она признавала его гнев, его решимость.

— Мы сделаем это, — сказала она, её голос был тихим, но полным стальной решимости.

— Но не здесь. Не сейчас. Нам нужно выжить, Лололошка. Чтобы дойти до гробницы.

Сайлас поднял голову, его глаза были полны слёз, но в них мелькнула тень надежды. Он протянул им мешок с припасами — сушёное мясо, верёвку, кремень — и его голос дрожал, но был твёрже, чем раньше.

— Идите, — сказал он, его слова были пропитаны отчаянием и надеждой.

— Идите, пока они не вернулись. И помните Элару. Помните, за что вы боретесь.

Лололошка кивнул, его сердце всё ещё колотилось от гнева и бессилия, но он чувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто обещает, что их борьба не напрасна. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и Каменный Ручей, с его статуей и глазами на стенах, был ареной, где закон Этерии правил безжалостно. Лавка Сайласа была их последним убежищем, но Лололошка и Лирия знали, что их путь к гробнице Гектора — это не просто дорога, а клятва бороться с этим безумием, даже если каждый шаг будет пропитан болью и потерей.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и страхом, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая остатки надежды. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что каждый шаг под контролем.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны решимости, но её лицо всё ещё хранило бледность от увиденного на площади. Она сжала мешок с припасами — сушёное мясо, верёвку, кремень, — который Сайлас передал им, и её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она повернулась к Лололошке. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её голос был твёрдым, как сталь.

— Нам нужно уходить. Сейчас, — сказала она, её слова были резкими, пропитанными срочностью.

— Миротворцы вернутся. Если мы останемся, они найдут нас.

Лололошка стоял у окна, его капюшон скрывал лицо, но его тело всё ещё дрожало от ярости, которая кипела в нём, как раскалённый металл. Он видел статую Элары на площади, её кристаллические черты, изящные и мёртвые, и чувствовал, как искра в груди пульсирует, горячая и болезненная, требуя выхода. Его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели гневом, но теперь в них мелькнула искра чего-то другого — расчёта, холодного и точного, как механизм. Он повернулся к стене, где вмурованный рунический камень слабо мерцал фиолетовым светом, его гул был низким, но постоянным, как сердцебиение города. Его инженерный мозг, привыкший разбирать и собирать, анализировать и разрушать, включился, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— Я могу его перегрузить, — сказал он, его голос был хриплым, но в нём звучала уверенность, несмотря на дрожь в руках.

— Этот камень... он часть их системы. Если я нарушу его баланс, это создаст вспышку. Отвлечёт стражу у ворот.

Лирия замерла, её зелёные глаза сузились, изучая его, как будто она пыталась понять, безумие это или гениальность. Она шагнула ближе, её амулеты звякнули, и её голос стал тише, но резче.

— Ты с ума сошёл? — прошипела она, её слова были пропитаны паникой.

— Если ты ошибешься, они почуют твою искру. И тогда нам конец.

Сайлас, всё ещё стоящий у стола, уронил пучок трав, его пальцы задрожали, и он посмотрел на Лололошку, его глаза были полны смеси страха и надежды.

— Это возможно? — спросил он, его голос был едва слышен, как пепел на ветру.

— Ты можешь... сделать это?

Лололошка кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, и он подошёл к стене, его ботинки скрипнули по деревянному полу. Он присел, изучая рунический камень, его поверхность была гладкой, как обсидиан, но испещрена тонкими линиями, которые пульсировали, как вены. Он чувствовал, как искра в груди откликается на магию камня, как будто они были связаны, и его разум начал выстраивать схему — не магию, а механику, логику, систему. Он вытащил небольшой нож из кармана, его лезвие было потёртым, но острым, и начал осторожно царапать линии на камне, нарушая их симметрию.

— Это как цепь, — пробормотал он, его голос был сосредоточенным, но в нём всё ещё звучал гнев.

— Если я прерву поток, энергия накопится... и взорвётся.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза мелькнули смесью тревоги и уважения. Она шагнула ближе, её рука легла на его плечо, но теперь мягче, как будто она признавала его решимость.

— Если ты это сделаешь, — сказала она, её голос был тихим, но полным стальной решимости, — нам нужно быть готовыми бежать. Сразу.

Сайлас кивнул, его пальцы сжали край стола, и он посмотрел на них, его глаза были полны отчаяния, но в них мелькнула тень надежды.

— Идите к чёрному ходу, — сказал он, его голос дрожал, но был твёрже, чем раньше.

— За лавкой есть переулок. Он выведет вас к воротам. Но будьте осторожны... глаза всё видят.

Лололошка закончил царапать линии на камне, его пальцы дрожали, но его движения были точными, как у инженера, разбирающего сложный механизм. Он почувствовал, как гул камня стал громче, как будто он протестовал, и искра в его груди вспыхнула, горячая и живая, как будто подталкивала его. Он отступил, его сердце колотилось, и он посмотрел на Лирию, его серые глаза горели решимостью.

— Готово, — сказал он, его голос был хриплым, но уверенным.

— Когда я ударю, будет вспышка. Бегите.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули, и она схватила мешок с припасами, её амулеты звякнули, как предупреждение. Пепел падал за окном, гул рунических камней звучал, как барабанная дробь перед бурей, и Каменный Ручей, с его статуей Элары и глазами на стенах, был ловушкой, из которой им нужно было вырваться. Лололошка сжал кремень и сталь, его искра пульсировала, как сердце, готовое к бою, и он знал, что их побег — это не просто спасение, а первый шаг к тому, чтобы разрушить закон Этерии.

Тесная задняя комната лавки Сайласа была пропитана духотой и напряжением, словно стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, сжимались, выдавливая последние крохи воздуха. Тусклый свет жаровни в углу отбрасывал зыбкие тени на полки, заваленные склянками и пучками трав, которые слабо мерцали, отражая багрово-фиолетовый свет, пробивающийся через мутное окно. Пепел оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем в этом мире, где низкий, монотонный гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, звучал, как пульс больной машины. Плакаты с символом Варнера — глазом в шестерёнке — остались снаружи, но их зловещий взгляд, казалось, проникал сюда, усиливая ощущение, что каждый шаг под контролем.

Лирия стояла у стола, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к Сайласу, который нервно перебирал оставшиеся травы, его дрожащие пальцы сжимали пучок, как будто это могло защитить его от надвигающейся бури. Она намеренно отвлекала его, её голос был низким, но твёрдым, как будто она пыталась удержать его внимание.

— Сайлас, ты уверен, что чёрный ход безопасен? — спросила она, её амулеты — пучки трав и кости, спрятанные под плащом — тихо звякнули, когда она скрестила руки.

— Если там патруль, нам конец.

Сайлас кивнул, его морщинистое лицо, покрытое пятнами гнили, было бледным, а глаза метались к занавеске, отделяющей комнату от лавки.

— Переулок чист, — прошептал он, его голос дрожал, как пепел на ветру.

— Но вы должны быть быстрыми. Если они почуют...

Лололошка, стоящий у стены, не слушал их разговор. Его внимание было приковано к руническому камню, вмурованному в стену, чья гладкая, обсидиановая поверхность пульсировала фиолетовым светом, как живое существо. Его инженерный мозг работал на пределе, выстраивая схему, как будто перед ним была не магия, а сложный механизм, который он мог разобрать. В одной руке он держал небольшой нож, его лезвие было потёртым, но острым, а в другой — кусок проволоки, который он нашёл среди хлама на полке Сайласа. Его перевязанная рука ныла, но он игнорировал боль, его пальцы двигались с точностью, как будто он всю жизнь ломал системы, подобные этой.

Он осторожно вставил проволоку в тонкую трещину между рунами, его движения были быстрыми, но выверенными, как у часовщика, собирающего механизм. Искра в его груди запульсировала, но на этот раз не от гнева, а от близости к магии Варнера, как будто она резонировала с энергией камня. Его сердце колотилось, а дыхание стало неровным, когда он почувствовал, как гул камня усилился, как будто протестовал против его вмешательства.

— Почти готово, — пробормотал он, его голос был хриплым, но сосредоточенным. Он посмотрел на Лирию, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, горели решимостью.

— Когда я замкну цепь, беги к чёрному ходу.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули смесью тревоги и доверия. Она повернулась к Сайласу, её голос стал резче.

— Сайлас, веди нас, — сказала она, её слова были пропитаны срочностью.

— Мы не можем терять время.

Сайлас кивнул, его пальцы задрожали, и он указал на занавеску в углу, за которой скрывалась узкая дверь, ведущая в переулок. Лололошка глубоко вдохнул, его пальцы сжали проволоку, и он с силой вдавил её в рунический камень, соединяя две пульсирующие линии. В тот же миг раздался громкий треск, как будто молния ударила в металл, и сноп фиолетовых искр вырвался из камня, осветив комнату ярким, ослепительным светом. Ударная волна была такой силы, что склянки на полках задрожали, а пепел в воздухе закружился, как потревоженный рой. За окном улица озарилась, фиолетовый свет отразился в каменной мостовой, и Лололошка услышал, как стражники у ворот, их тяжёлые шаги, замерли, а затем повернулись к источнику шума.

— Сейчас! — крикнул Лололошка, его голос был полон адреналина, а искра в груди вспыхнула, как будто подпиталась энергией камня. Он отбросил нож и проволоку, схватив мешок с припасами, который Лирия бросила ему.

Лирия рванулась к занавеске, её амулеты звякнули, как предупреждение, и она откинула ткань, открывая узкую дверь. Сайлас, всё ещё дрожа, шагнул за ней, его глаза были полны ужаса, но он указал на тёмный переулок за дверью.

— Туда! — прошептал он, его голос был едва слышен над гулом, который всё ещё эхом отдавался от камня.

— Бегите к воротам!

Лололошка почувствовал, как адреналин бьёт по венам, а искра в груди пульсирует, как будто подпитывается магией, которую он только что нарушил. Он бросился за Лирией, его ботинки хрустели по пеплу, покрывающему пол, и они выскочили в переулок, где воздух был тяжёлым от озона и страха. За их спинами раздался крик стражников, их тяжёлые шаги загрохотали по мостовой, а фиолетовый свет от рунического камня всё ещё мерцал, как маяк, привлекая внимание.

— Ты сделал это! — выдохнула Лирия, её зелёные глаза мелькнули, когда она обернулась к

Лололошке, её голос был полон смеси изумления и тревоги.

— Но теперь они знают, что кто-то здесь!

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди горела, как никогда раньше. Пепел падал, гул рунических камней звучал, как предупреждение, и Каменный Ручей, с его статуей Элары и глазами на стенах, был ловушкой, из которой им нужно было вырваться. Они бежали по тёмному переулку, их шаги эхом отдавались от каменных стен, а за их спинами нарастал шум погони. Лололошка знал, что его инженерный ум дал им шанс, но теперь их побег зависел от скорости, хитрости и той искры, которая горела в нём, готовая бросить вызов закону Этерии.

Тёмный переулок за лавкой Сайласа был узким, как горло зверя, его каменные стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, блестели в багрово-фиолетовом свете, отражая фиолетовую вспышку, всё ещё мерцающую за их спинами. Пепел падал, оседая на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, ныли, как тлеющие угли. Кремень и сталь в кармане тёрлись друг о друга, их тяжесть была якорем, удерживающим его в реальности, где воздух был тяжёлым от озона и страха. Гул рунических камней, встроенных в стены Каменного Ручья, смешивался с криками стражников, чьи тяжёлые шаги загрохотали по мостовой, как барабанная дробь, а их копья, испещрённые светящимися рунами, гудели, как заряженные механизмы.

Лирия бежала впереди, её фигура, скрытая под плащом, мелькала в тени, как призрак, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякали, выдавая её движения. Она сжимала мешок с припасами, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к воротам, которые маячили в конце переулка, их массивные створки из чёрного металла блестели под светом факелов. Лололошка мчался за ней, его ботинки хрустели по пеплу, покрывающему землю, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно разорвёт грудь. Искра в его груди пульсировала, горячая и живая, как будто подпитывалась хаосом, который он вызвал, перегрузив рунический камень.

— Быстрее! — прошипела Лирия, её голос был резким, пропитанным адреналином. Она бросила взгляд через плечо, её зелёные глаза сверкнули, как лезвия.

— Они идут за нами!

Лололошка не ответил, его дыхание было неровным, а гнев, всё ещё кипящий в нём после увиденного на площади, подстёгивал его ноги. Он вспомнил кристаллическую статую Элары, её застывшие черты, её мёртвые глаза, и это придало ему сил. Они выскочили из переулка, оказавшись у ворот, где двое стражников, чьи шлемы скрывали лица, всё ещё были отвлечены вспышкой, их копья повернуты к центру города, где фиолетовый свет всё ещё мерцал, как маяк.

— Сейчас! — крикнул Лололошка, его голос был хриплым, но полным решимости. Он рванулся вперёд, проскальзывая в узкий зазор между створками ворот, которые стражники оставили приоткрытыми в суматохе.

Лирия последовала за ним, её плащ развевался, как тень, а мешок с припасами хлопал по её бедру. Они вырвались за стены Каменного Ручья, их шаги загрохотали по каменистой тропе, ведущей в лес. Пепел падал, воздух стал холоднее, пропитанный запахом сырости и хвои, а звуки города — крики стражников, гул рунических камней, эхо колокола — начали затихать, сменяясь шёпотом леса, чьи кристаллические деревья звенели на ветру, как металлические колокольчики.

Лололошка бежал, не оглядываясь, его сердце билось в ритме шагов, а искра в груди горела, как факел, освещающий его путь. Лирия мчалась рядом, её дыхание было тяжёлым, но ритмичным, как у охотника, привыкшего к погоням. Они пробирались через заросли, ветви цеплялись за их плащи, оставляя на ткани тонкую корку гнили, а пепел оседал на их лицах, смешиваясь с потом. Только когда звуки города окончательно растворились в шёпоте леса, Лирия замедлила шаг, её зелёные глаза мелькнули, оглядывая тьму.

— Мы... сделали это, — выдохнула она, её голос был полон облегчения, но всё ещё дрожал от напряжения. Она остановилась, опираясь на ствол кристаллического дерева, чьи шестигранные ветви слабо звенели, и посмотрела на Лололошку, её лицо было бледным, но в её глазах мелькнула тень уважения.

— Ты был прав. Эта вспышка... она дала нам шанс.

Лололошка кивнул, его грудь тяжело вздымалась, а искра в груди всё ещё пульсировала, как будто не хотела утихать. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и посмотрел назад, туда, где стены Каменного Ручья всё ещё маячили в багровом свете, как тень чудовища.

— Мы не могли остаться, — сказал он, его голос был хриплым, но полным решимости.

— Не после того, что они сделали с Эларой.

Лирия кивнула, её зелёные глаза потемнели, как будто она вспомнила статую, и её пальцы сжали мешок с припасами, как будто это было её единственной опорой.

— Идём, — сказала она, её голос стал тише, но твёрже.

— Нам нужно уйти дальше, пока они не начали облаву

Рассвет следующего дня окрасил лес в багрово-золотые тона, пробиваясь сквозь ветви кристаллических деревьев, чьи шестигранные листья звенели на ветру, как хрупкое стекло. Лололошка и Лирия сидели у небольшого костра, разведённого в тени огромного валуна, покрытого мхом и тонкой коркой гнили. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и его тепло было единственным утешением в холодном воздухе утра. Пепел всё ещё оседал на их плащах, но лес был живым, его шёпот был свободным, в отличие от гнетущей тишины Каменного Ручья.

Лололошка смотрел на свои руки, его перевязанная рука всё ещё ныла, а пальцы здоровой дрожали, но не от холода, а от холодной, кристальной решимости, которая сменила его ярость. Искра в его груди теперь горела ровно, как факел, освещающий путь, а не пожар, готовый всё уничтожить. Он чувствовал, как что-то в нём изменилось — Каменный Ручей, статуя Элары, глаза на стенах, закон Этерии — всё это стало не просто угрозой, а личным вызовом. Он посмотрел на Лирию, сидящую напротив, её зелёные глаза изучали карту, лежащую между ними на земле, её медные волосы мерцали в свете костра, а лицо было усталым, но полным решимости.

— Ты была права, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым, как сталь.

— Варнер — это болезнь. И я помогу тебе найти лекарство.

Лирия подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и в них мелькнула тень удивления, быстро сменившаяся уважением. Она кивнула, её пальцы сжали край карты, на которой была нарисована тропа, ведущая к гробнице Гектора, её линии были грубыми, но точными, как будто кто-то рисовал её в спешке.

— Это больше не просто квест, — сказала она, её голос был низким, но полным стальной решимости.

— Это война. И мы только начали.

Лололошка посмотрел на карту, на отметку, обозначающую гробницу Гектора, и почувствовал, как его сердце сжалось. Это был не просто пункт назначения, а первый шаг к отмщению — за Элару, за Элдера, за всех, кого Варнер превратил в тени. Он вспомнил её кристаллические черты, её слёзы, и его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто это было его обещание.

— Мы найдём её, — сказал он, его голос был полон холодной решимости.

— И мы остановим его.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули, как искры костра, и она сложила карту, её движения были быстрыми, но точными, как у охотника, готовящегося к новой битве. Пепел падал, лес шептал, а рассвет освещал их путь, как обещание надежды. Их союз стал крепче, их цель — яснее, и гробница Гектора была теперь не просто местом на карте, а клятвой, которую они дали друг другу. Лололошка и Лирия встали, затушив костёр, и шагнули в лес, готовые к следующему, более опасному этапу их путешествия, где каждый шаг был шагом к отмщению и свободе.