В свете зелёных фонарей (джен)

Император задумчиво хмурился, сидя над указами и прошениями, только мысли его были не здесь. Отчего-то мужчина никак не мог выкинуть из головы события далёкой давности, настолько не важные по его мнению, что император Сянлэ ни минуты не потратил на них. Только вот из памяти не выходил взволнованный вскрик жены, когда она обнаружила лишь не убранные вещи в детской комнате через три дня после смерти матери Ци Жуна. Императорский дворец тогда захлестнула волна переполоха, но ни крики, ни поиски не смогли вернуть беглеца. Ребёнок растворился в ночи, словно его и вовсе не было.

Се Юнли помнил, как тогда разгневался, как готов был разорвать любого, кто посмел нарушить покой его семьи, но гнев этот был лишь маской, прикрывавшей зияющую пустоту внутри. Ведь в глубине души он знал — мальчик бежал не от них, а от той фальши, что пропитала стены дворца, словно яд. Говоря откровенно, Ци Жун был осколком стекла в мягкой подушке его мира, напоминанием о том, что не всё золото, что блестит. Мальчик видел сквозь лицемерие придворных, как сквозь тонкую вуаль, и его невинные, наглые глаза были зеркалом, отражавшим неприглядную правду. Возможно, именно поэтому через пару лет после появления маленького Ци во дворце он дал ему глупый титул князя Сяоцзын. И возможно, именно поэтому был даже рад, что этот надменный мальчишка не вернулся. Нет уж, ему не нужен такой воспитанник, к чёрту!

Император отложил свиток и потер переносицу — воспоминания нахлынули с новой силой, словно прорвало плотину. Он вспомнил, как отмахнулся, как лишь по просьбе сына отправил несколько отрядов и как ни шагу не сделал, чтобы найти мелкого Ци. Император встал с места и подошел к окну, наблюдая за тишиной. В саду неспешно прогуливался Се Лянь, его идеальный сын, наследник трона, правда, решивший податься в монахи несколько лет назад... Но принц лишь больше стал напоминать воплощение добродетели и сострадания. Хоть даже в этом совершенстве император видел отблеск той самой фальши, от которой бежал Ци Жун. Сын был слишком правильным, слишком предсказуемым, словно не видел мир во всей его неприглядности, прячась за стеной благочестия. Однако и Се Юнли, как и любой правитель, предпочитал видеть лишь идеальную картину.

— Тц.

Император повернулся спиной к окну, сбегая от собственного отражения. В комнате царил мягкий полумрак, не сильно давящий, но одновременно держащий в напряжении. Се Юнли подошел к столу, взял очередной свиток, да только слова казались бессмысленными, буквы плясали перед глазами и, качнув головой, словно сбрасывая мысли, мужчина вышел из комнаты, отправляясь в сад. Надо было развеяться, освободиться от неприятных мыслей и после вернуться к работе. Да... Выдохнув, он остановился возле входа в сад и поднял голову к небу, слушая ветер. От чего-то он вдруг почувствовал себя маленьким и ничтожным перед лицом вечности. Настоящей вечности, той, которую не проживёт ни один человек. Неприятно. И тоскливо.

Внезапно он услышал тихий смех. Се Юнли открыл глаза и заметил невдалеке Се Ляня, беседующего с каким-то юношей, и строющего забавные рожицы, что никогда не позволял себе при отце. Император нахмурился и подошёл ближе. В юноше, ведущим разговор с Се Лянем, ему что-то показалось знакомым. Может быть, это были глаза, полные жизни и озорства, или улыбка, в которой сквозила легкая надменность, а может эти циановые одежды, которые так любил мальчишка. Се Юнли невольно замер на месте, словно пораженный молнией. Он смотрел на юношу, и в его сердце зарождалось смутное подозрение. Неужели это он? Неужели это тот самый мальчик, который когда-то бежал из дворца? Он сделал несколько решительных шагов. Нужно было убедиться.

— Сын мой, с кем это ты говоришь? Не представишь ли своего друга отцу? — Се Лянь удивлëнно обернулся, а юноша посмотрел так знакомо, что спутать было нельзя.

— Это Бай Жун, отец. Он пришёл из далёких краёв. Правда, я пока не знаю, откуда точно...

— Здравствуйте, Ваше величество. — юноша в зелёном прищурил глаза, хитро улыбаясь и ещё больше походя на... — Никого не напоминаю, случаем?

Император застыл, словно каменное изваяние. Слова застряли в горле, а сердце бешено заколотилось, отбивая странный, тревожный ритм. Он внимательно смотрел в эти знакомые глаза, пытаясь уловить хоть малейшее сомнение, хоть каплю страха, но видел лишь насмешливое любопытство, скрывающееся за маской уважения. Да, это был он. Тот самый беглец, мальчишка, посмевший покинуть его дворец. Только теперь перед ним стоял не испуганный ребёнок, а уверенный в себе юноша, словно бросающий вызов его власти одним своим присутствием.

— Ци Жун... И что же привело тебя сюда после стольких лет? Неужели соскучился по роскоши и почестям, от которых когда-то так гордо отказался? — юноша лишь рассмеялся и состроил милую мордочку.

— Отнюдь, Ваше Величество. Я вернулся не за этим. Мои мотивы куда проще — я просто хотел увидеть своего любимого кузена. И, признаться, слегка ему помочь. Говорят, немного практических знаний о жизни нашему принцу не помешает, а то только молитвы да медитации познать сумел. — и рассмеялся, улыбаясь по лисьи.

Се Юнли ощутил, как гнев медленно закипает в его груди. Этот наглый мальчишка, вернувшийся словно ни в чём не бывало, смеет говорить с ним в подобном тоне? Да, он не отрицал кровного родства Ци Жуна и Се Ляня, но подобная дерзость была неприемлема! Однако что-то заставляло его сдерживаться, не давая выплеснуть накопившееся раздражение наружу. Возможно, это был удивлённый взгляд Се Ляня, не привыкшего видеть отца в таком состоянии, а возможно, и смутное чувство вины, терзавшее его из-за дней прошедших.

— Ты прав, Ци Жун, — произнёс Се Юнли, стараясь сохранить спокойный тон. — Моему сыну не помешает немного житейской мудрости. И если ты готов поделиться своими знаниями, я буду только рад. Только помни, Ци Жун, что во дворце существуют свои правила, и нарушать их непозволительно никому.

— Не смею перечить, Ваше Величество, — Ци Жун склонил голову в лёгком поклоне, но в глазах его по-прежнему плясали озорные искорки. — Я всегда готов соблюдать законы, если они не противоречат моей собственной справедливости.

Се Юнли нахмурился, но промолчал, понимая, что спорить с этим упрямцем бесполезно. Он перевёл взгляд на Се Ляня, который с интересом наблюдал за происходящим.

— Сын мой, проведи своего кузена по дворцу, покажи ему всё, что изменилось за эти годы. И помни, ты несёшь ответственность за его поведение.

С этими словами император развернулся и ушёл, оставив юношей одних. В его душе бушевала буря противоречивых чувств — удивления, гнева, раздражения и… любопытства. Он не мог понять, зачем Ци Жун вернулся, и что он задумал. Одно было ясно — появление этого мальчика нарушило привычный ход вещей во дворце, и его жизнь уже никогда не будет прежней.

♦︎───⠀⃟⠀⃟⠀───♦︎

— Бай-ху, ты не представляешь! Се Лянь, кажется, ни на грамм не поумнел с момента, когда ты забрал меня! Ужас! Ты представляешь, он уверял меня, что если тело погрузить в муки, душа останется нетронутой! Вроде бы принц, а ума, как у горошины! Я ему как только не объяснял, какие примеры не приводил, но этот святоша стоит на своём, как баран, считающей истиной, что мост — его! Я не выдержу скоро, наряжу его в лохмотья и выпну в Юнъань на месяцок, где всем счастьем для него будет крыша над головой! Достал, честное слово!

— А что именно он говорил?

— Что тело может быть хоть тысячей мечей пронзено, но душа останется в своём первозданном виде. — Ци Жун закатил глаза и выдохнул. Цзюнь У хмыкнул.

— Забавно, — протянул он, задумчиво поглаживая подбородок. — И как ты ему возражал?

Ци Жун фыркнул, плюхнувшись на мягкую подушку, которую принёс сам.

— Да как угодно! Приводил примеры из жизни, рассказывал, как людей ломает бедность и голод, как их заставляют совершать ужасные вещи ради выживания. Упирался ведь, святая простота! Говорит, это всё испытания, закалка духа. Тьфу! Я ему чуть не сказал, что он сам просто зажрался и понятия не имеет, что такое реальные проблемы. Хорошо хоть вовремя остановился, а то император из меня бы котлету сделал. «Ладно», — я ему говорю: «Но тело — это сосуд, Се Лянь! И если сосуд разбить, то содержимое выльется!» А он мне в ответ что-то невнятное про мораль и самопожертвование! Да какое самопожертвование, когда речь о самых простых вещах? Он, наверное, специально меня раздражает! Я снова ему говорю, что если бы душа оставалась нетронутой, разве люди бы менялись от пережитых страданий? Разве ты сам остался бы таким же, как был тысячу лет назад, если бы все оставалось незыблемым?

Цзюнь У усмехнулся, услышав нотки уважения в голосе Ци Жуна, когда тот говорил о его прошлом.

— И что он ответил?

— Да ничего путного! — взвился паренёк, вскакивая с подушечки и начиная расхаживать по комнате. — Что многие просто слабы духом, а про меня… про меня вообще сказал, что я слишком молод, чтобы понимать такие вещи! Меня! Да я, кажется, жизнь знаю лучше, чем этот его наставник, Мэй Нянцин! Заладил одно и то же: "Милосердие, сострадание". Ну какое, скажи на милость, милосердие? Ладно, пускай, хорошо! Но при чём тут его святость и стремление ко всепрощению я так и не понял. Глупо это. И самонадеянно.

Цзюнь У наблюдал за его вспышкой гнева с легкой улыбкой. Ему нравилась эта непосредственность, эта живость, которую он так долго пытался искоренить в себе, и которая теплом грела душу последние пару лет.

— Се Лянь всегда был идеалистом, это его и погубит. Полагаю, он просто пытается оставаться верным своим принципам, но, признаться, я разделяю твой скептицизм. Мир жесток, и наивность в нем не выживает.

— Вот! А то я уж думал, я один такой… приземленный.

Цзюнь У улыбнулся.

— Я вижу мир немного иначе, чем Се Лянь. И я ценю твой ум и способность видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими их хочется видеть. Не позволяй его идеализму затмить твой разум. Пусть он верит во что хочет, ты же продолжай мыслить своей головой и доверять своим ощущениям.

Ци Жун улыбнулся, чувствуя себя увереннее и легче. Бай-ху всегда знал, что нужно сказать или сделать, чтобы его подопечный не сделал то, что потом бы обернулось слишком плохо.

— Спасибо, бай-ху! Ты самый лучший!

В воздухе растворился добрый смешок и Ци Жун вышел из храма с лёгкой улыбкой, вновь направляясь во дворец. По крайней мере он был с новыми силами, готовый продолжать свою "миссию" по вразумлению кузена. Он знал, что не сможет изменить Се Ляня в корне, но надеялся посеять в его душе зерно сомнения, заставить взглянуть на мир под другим углом. Ведь, в конце концов, кто знает, когда эти знания могут пригодиться?

Он начал с малого. Впутывал его в мелкие дворцовые интриги, подставлял подножки напыщенным чиновникам, разоблачал лживых советников. Се Лянь поначалу сопротивлялся, умолял его одуматься, прекратить эти бессмысленные склоки. Но Ци Жун был непреклонен. Он видел, как постепенно рушатся идеалистические представления кузена, как на смену святой наивности приходит горькое разочарование. И это вселяло надежду. Надежду на то, что кузен хоть немного поймёт...

Не вышло.

Се Лянь был всё таким же. Да, разочарованный в своих идеалах, да, познавший обманы, но он остался высокомерным, считающим, что всё можно решить деньгами и статусом. И это бесило. Бесило до невозможности.

— Если он ещё раз выкинет подобную чушь, я реально его отправлю в Юнъань без гроша в кармане! Не смотря на возражения императора, императрицы и иже с ними!

♦︎───⠀⃟⠀⃟⠀───♦︎

И отправил ведь. После того, как его дражайший братец снова завёл разговор о том, что: "тело пребывает в страданиях, а душа в блаженстве" — Ци Жун не выдержал.

— Да в чём, чёрт возьми, блаженство, если тебя голодом морят и палками бьют?! — взревел он, сорвавшись на крик.

Се Лянь лишь удивлённо захлопал ресницами, не понимая, что вызвало такую бурю эмоций у кузена. И вот тогда Ци Жун, плюнув на все дворцовые приличия, вытащил его из дворца, посадил в телегу, дал в руки лохмотья и отправил в Юнъань, щедро "одарив" напутствием: "Попробуй, святоша, выжить там со своим блаженством!"

Император был в ярости, но Ци Жун лишь ухмылялся, наблюдая за его бессильной злобой. Он знал, что перегнул палку, но ничуть не жалел об этом. Может, хоть теперь до Се Ляня дойдёт, что мир не делится на чёрное и белое, что между молитвами и медитациями существует реальность, полная боли и несправедливости. Но в Се Ляня веры особо не было. Сбежит — считал дворец, однако... К всеобщему удивлению, Се Лянь не стал возвращаться во дворец на следующий же день. Говоря честно, он просто не понял, как объясниться с возчими — без Фэн Синя или Му Цина было непривычно и немного страшно. Нечего и говорить, что первое время Се Ляню было тяжело — он привык к роскоши и комфорту, а теперь приходилось выживать. Он работал поденщиком на полях, просил милостыню, спал под открытым небом, но со временем... со временем он начал приспосабливаться. Он научился ценить простые вещи — кусок хлеба, тепло костра, улыбку незнакомца. Он увидел, как живут простые люди, какие у них заботы и радости, увидел настоящую жизнь, без прикрас и иллюзий. И она оказалась совсем отличной от той, какой он её представлял.

Принц вернулся через месяц, измученный и грязный, но с каким-то новым блеском в глазах. Он больше не говорил о блаженстве души, пока тело страдает. Он молча выслушал гневную тираду отца, потупил взгляд под укоризненными взглядами друзей, с радостью принял объятия матери, и тихо, почти незаметно, поблагодарил Ци Жуна за урок. И только сейчас юный Ци впервые увидел в глазах кузена не слепую веру, а осознание и понимание. И может быть, всё, что он устроил, и вправду было не зря. Вскоре в этом даже пришлось убедиться.

Се Лянь стал другим.

Он по-прежнему был добрым и сострадательным, но в его действиях появилась осмысленность и твердость. Он начал замечать несправедливость вокруг себя, начал вмешиваться в дела простого народа, защищая обездоленных и наказывая виновных. А Ци Жун с удивлением наблюдал за этими изменениями, не ожидая, что его радикальные меры принесут такие плоды. И это, безусловно, радовало.

♦︎───⠀⃟⠀⃟⠀───♦︎

— Бай-ху, а знаешь... Я всё же смог, — Ци Жун устало опустился на подушечку, которую заботливо подложил ему Усянь. Взгляд его был задумчив, а на губах играла едва заметная улыбка. — Он, конечно, всё ещё не идеален, но… он стал видеть мир немного иначе. Перестал быть слепым.

Бай улыбнулся, поглаживая тёмные волосы юноши. Почти пол года не виделись, всё же, но он молча ждал, зная, что Ци Жуну нужно выговориться. Он знал, как тот мучился, пытаясь достучаться до упрямой головы кузена. Знал, как кипела его кровь от бессилия и разочарования. И сейчас, слыша в его голосе облегчение, не мог не испытывать удовлетворения.

— Он начал… помогать. Не так, как раньше, раздавая деньги направо и налево, а по-настоящему. Вникает в проблемы, ищет решения. Даже как-то умудрился заставить чиновников пересмотреть налоги для крестьян. Представляешь? А ещё… он как-то спорил с каким-то важным господином, который обижал бедную девушку. Я, конечно, потом вытаскивал его из западни, но… это было достойно, — Ци Жун усмехнулся.

Он замолчал, глядя в окно. В саду тихо лежал снег, мягко укрывая столицу белым покрывалом. Он вдруг понял, что его старания не прошли даром. Се Лянь, может, и не стал таким же циничным и приземленным, как он сам, но он стал лучше. И, возможно, именно благодаря этому, этот мир станет чуточку светлее, как укрывающий небеса снег.

— А как твоя практика в лечении?

— А? Ох... В Сянлэ болезней не так много, а куда-то далеко я не мог — нужно было за этим малахольным присматривать.

— Значит, не идёт?

— Нет.

— Подсобить? — Ци Жун рассмеялся и качнул головой.

— Не нужно, бай-ху. Всё равно меньше чем через пол года праздник.

— Будешь участвовать?

— Не знаю. Но точно знаю одно — братец будет исполнять твою роль. И роль эту он сыграет отлично!

Подросток и мужчина невольно рассмеялись.