Все птицы дома (гет)

Гарри держал в руке тетрадный лист, на котором толстым цветным карандашом было выведено самое красивое слово в мире. Оно вышло неидеальным, немного корявым, буквы разной величины… Казалось, линии дрожали, будто бумага под ними до сих пор трепетала после встречи с настойчивым грифелем.

Комок встал в горле. Гарри закрыл глаза и убедился, что запомнил каждую чёрточку, оставленную маленькими пальчиками. Это был не просто след карандаша — это чистое, незамутнённое усердие, важный шаг в огромный мир, который Джеймсу предстояло изучить. Вроде ещё два дня назад он слюнявил кончик карандаша, вчера рисовал лишь каракули, а утром обводил буквы… Время так быстро летит. И вот — первое написанное без чьей-либо помощи слово.

Бумага та же, что и двадцать лет назад, синевато-белая, с шершавой фактурой, технология производства не менялась десятилетиями. И клетчатая разлиновка на мгновенье предстала решёткой, сквозь которую Гарри провалился в прошлое и опустился на стул у окна пропахшей моющим средством кухни на Тисовой улице. Тётя Петуния в ярко-жёлтых резиновых перчатках. Она с раздражением тёрла раковину, которую Дадли заляпал чернилами из треснувшей ручки. Но всё же четырёхлетний Гарри чувствовал на себе пристальный, боковой взгляд светлых глаз.

Тётя сказала:

— Займись чем-нибудь, только не мешай и не испачкай здесь ничего.

Рисование было самым тихим занятием из возможных.

Он сидел за столом, застеленным дешёвой клеёнкой — холодной и липкой на ощупь. Когда он двигал рукой, отрывая предплечье, раздавался протяжный чмок. Похожий звук издавали губы тёти, когда она целовала Дадли в румяную щёку. Наверное они тоже были липкими и ледяными — Гарри мог только гадать, ведь его самого никогда не целовали.

Рисовать ему быстро наскучило. Взгляд упал на открытку, которую Дадли, пыхтя от натуги, сделал на День матери. Красный, похожий на медузу цветок сопровождала корявая надпись: «ДЛЯ МАМЫ». Дадли получил за это самый большой кусок торта. С красивой кремовой розой.

Подражая кузену, Гарри вывел на бумаге всего одно слово, от которого в груди вдруг потеплело. Но потом он исподтишка глянул на тётю: на её сжатые в нить губы, на раздражённо дёргающиеся плечи и на пальцы, которыми она час назад оттаскала Гарри за ухо.

Нет, слово перед ним неправильное. Неподходящее.

Тётя разозлится, если увидит.

Паника пережала Гарри горло.

Нужно убрать! Немедленно уничтожить!

Он схватил жёсткий неподатливый ластик и принялся тереть им что есть силы. Бумага, тонкая и рыхлая, пошла лохматыми катышками и быстро порвалась.

В ту же секунду тётя Петуния резко обернулась. Её глаза, как два буравчика, мгновенно нашли виноватого.

— Я же велела не мусорить!

Жёлтая перчатка промелькнула перед глазами Гарри, отбирая карандаш.

— Эй, всё хорошо? — Родной голос Джинни и мягкое прикосновение к плечу подействовали отрезвляюще. Химический запах лимонной свежести в одночасье выветрился из памяти Гарри вместе с ощущением крошек от дешёвой резинки под пальцами.

Джинни с лёгкой тревогой всматривалась в его лицо.

— Э-э… — Гарри потёр шею. — Да. Я просто… задумался.

Взгляд Джинни скользнул к листу бумаги.

— Джеймс написал «мама», — тихо произнесла она. — Ты так воодушевлённо занимался с ним…

— Пф-ф! Я же прирождённый учитель! Помнишь наши занятия «Отряда Дамблдора»?

Джинни не собиралась отклоняться от темы.

— Ты надеялся, что первым его словом будет «папа»?.. Сильно расстроен?

Гарри с удивлением воззрился на жену. Она хмурилась, в уголках глаз собрались мелкие морщинки. Похоже, и правда за него переживала.

Был ли он расстроен?

Он — сирота.

Он — крёстный Тедди Люпина.

Он — человек, который вырос без материнской ласки.

Широкая искренняя улыбка расцвела на губах Гарри.

— Расстроен? — Он рассмеялся и притянул Джинни поближе, обняв её за талию. Вот она — живая и осязаемая, пахнущая детским мылом, корицей и лаком для мётел. Не тень, вызванная Воскрешающим камнем, не призрак, а чудесная молодая женщина, которая, судя по влажной футболке, только что купала сына. — Ни капли!