Капитан своей судьбы (гет)

Ширбалаз, бекаб Валифа волею могущественного Бекреммата, султана Восвы, в который раз слушал подробности происшествия.

Как водится, все винили друг друга: Хими — неуклюжих евнухов, не подоспевших вовремя, начальник стражи Умузар — медлительного Хими, который болтал вместо того, чтобы сразу забрать рабыню, и тщеславного Шители, которому вздумалось превратить срочное дело в яркое зрелище для зевак. Шители же, задержавшийся в Валифе, уверял, что ничьей вины здесь нет — кроме тех пришлецов, которые устроили суматоху. Укорять Умузара в том, что его люди не смогли схватить зачинщиков, он и не подумал, зато всячески подчеркивал его сноровку в усмирении драчунов, как и проворство дворцовой стражи — воистину лишь злая судьба помешала им схватить виновных.

С каждым выслушанным словом бекаб хмурился все сильнее. Надо же было такому случиться — именно теперь, когда он собрался слать султану в Хатшару, столицу, вести о том, что в Валифе все благополучно! Писец еще вчера набросал черновик послания, особо подчеркивая, как успешно идет борьба с пиратами и контрабандистами в окрестных водах и что бекаб Ширбалаз намерен объединить силы с удабом Рининахом, чтобы крепче взяться за них. Имени Гьярихана, печально известного на все южное побережье, бекаб не велел упоминать — по личным причинам.

«Неужели это он?» — думал Ширбалаз, пока его придворные силились переспорить друг друга. И чем дольше он думал, тем сильнее уверялся. «Кому еще в радость пакостить мне?» Кто еще, кроме Гьярихана, дерзнул бы вот так бросить вызов бекабу Валифа, затеяв гнусную кровавую драку перед самым его дворцом, — и заодно похитить долгожданный живой подарок?

Ширбалаз тяжко выдохнул: не долг перед султаном звал его на борьбу со знаменитым пиратом, а личная ненависть и жажда мести. И они не угаснут вовеки — пока сверкают над Валифом глазурованные бело-синие стены и серебряный купол Пушапама, «Дома любимых», где упокоились больше трех лет назад павший в бою Раваж, не по годам отважный и умелый флотоводец, и мать его Сурана, любимая жена Ширбалаза, угасшая от горя после гибели сына.

С тех пор бекаб так и не утешился душой. Пускай он не испытывал недостатка в самых роскошных красавицах — и в нежных непорочных девицах, и в резвых искусницах, — ни одна не сумела поселиться в его сердце. Однако телесное утешение скрашивало будни, полные забот, и Ширбалаз радовался каждой новой женщине. Вот и сейчас он надеялся получить еще одну, о дивной красоте которой давно был наслышан от Рининаха.

В молодости удаб сам любил ходить по морю и заплывал далеко на север, чуть ли не к побережью. На острове Харгисла, одном из средоточий канаварской торговли, ему довелось купить у работорговцев красивую пятилетнюю девочку с Эмесса, северного материка. Девочка, белокурая и голубоглазая, что особо ценилось в Матумайне, оказалась к тому же смышленой. Рининах велел приставить к ней лучших учителей и воспитателей, дабы вырастить, как он выразился, «подлинно благоуханный цветок, способный украсить живую сокровищницу достойнейшего из мужей». Когда же девочка, получившая имя Дихинь, подросла и сделалась необычайной красавицей, удаб понял, что лишь одному человеку подобает владеть ею, — властителю Валифа.

Нехотя Ширбалаз отбросил горько-сладкие думы и вновь устремил взор на приближенных. Те наконец прекратили спорить — видимо, заметив, что бекаб не слушает.

— Я уже понял, что ни один из вас не желает признавать свою вину, — медленно произнес Ширбалаз. — Я не стану карать вас сурово: каждому из вас дадут по двадцать палок, и благодарите меня за великую милость, ибо все в руках Всемогущего, и ни одному смертному не дано вернуть прошлого. Пока же ответьте мне: вы видели тех чужаков, зачинщиков? Запомнили их лица?

— Они были в плащах, о могучий, — ответил с низким поклоном Шители, хотя изрядно дрожал — видимо, думая о грядущем наказании. — Лиц их мы не разглядели. Некоторые были высоки, особенно их предводитель, который унес женщину. Но столь рослых людей довольно в наших краях, как и в…

— Значит, не видели, — прервал Ширбалаз и продолжил лишь после того, как трижды перебрал изумрудные четки. — Вы говорили о слухах в городе. Что якобы это нападение — дело рук проклятого Гьярихана.

Прежде чем Шители вновь ответил, вперед шагнули Хими и Умузар, сгибаясь чуть ли не пополам.

— Так говорят, о надежда Валифа, — произнес Хими и тут же умолк, оттесненный Умузаром, который продолжил: — Да, он сказал верно: слухи есть, о пресветлый. Но правда это или нет, знает разве что всевидящий Макутха. Я же велел расспрашивать о подозрительных людях и кораблях в окрестностях Валифа. Как только мои посланцы вернутся с вестями, я доложу…

— Ты вовремя велел расспрашивать, — нахмурился Ширбалаз, — когда преступники уже скрылись. Впрочем, их в самом деле могли видеть, это лучше, чем ничего. Что до слухов, то я убежден, что они правдивы. Только Гьярихан, да покарает его Всемогущий, да пожрут его плоть и душу тумлузы, да источат морские черви его корабли, мог нанести мне столь тяжкое оскорбление.

Приближенные склонились до самого пола, молча дожидаясь, когда бекаб продолжит. Он же сперва подозвал красивого темнокожего мальчика-раба, держащего серебряный поднос с вином и фруктами, осушил чашу и лишь затем велел позвать писца. Послание же надлежало отправить не в Хатшару, а на Буле, удабу Рининаху.

Время настало, сказал себе Ширбалаз. Пора снаряжать корабли, собирать воинов — и покончить наконец с проклятым пиратом.

* * *

Море было столь же спокойным, как минувшими вечерами, палуба «Андакары» приятно покачивалась под ногами. Тавир предпочитал совещаться с товарищами на корабле, а не в поселении: здесь его услышат только верные люди и море, которое хоть и лукавит порой, но не предает.

О тайнике с письмом товарищи уже знали — Гарешх обмолвился на празднестве. Само послание Тавир сжег, ракушку же передал в общую казну — подобные побрякушки его не прельщали, зато золото всегда пригодится.

— И все-таки: что же было в этом письме? — говорил Вазеш. — И кто его написал, и зачем…

— И кому, — закончил Тавир. — Рассудим: женщина сказала, что росла в доме удаба, под его присмотром. Значит, мог написать сам удаб или кто-то из его приближенных — по его воле или по своей. Наконец, мог написать торговец.

— Заметь, капитан: письмо послали через женщину, — сказал Гарешх. — А кто имеет доступ к женщинам — смотритель за дворцовыми рабами, евнухи в гареме и сам бекаб. Выходит, послание предназначалось кому-то из них…

Пираты в недоумении переглянулись, пожали плечами. Тавир молча смотрел на них, умело скрывая досаду оттого, что не удалось разгадать эту тайну. Впрочем, он знал, что лицо не выдаст.

— Итак, послание не дошло, — сказал он наконец. — Что бы ни замышляли враги Ширбалаза, пока им ничего не удалось. Тогда незачем гадать попусту. Нам есть о чем подумать, теперь, когда Валиф всполошился.

— Зато ты не прогадал, капитан, — хохотнул по привычке Вазеш. — Насчет девчонки. Такая беленькая, пухленькая, мм! Давно пора…

— Молчи, — оборвал Тавир, вмиг нахмурившись, и продолжил ровным голосом: — То, что случилось, насторожило Ширбалаза. Наверняка он тоже советовался со своими лизоблюдами. Нетрудно понять, что он решит.

— Все знают, что Ширбалаз честолюбив и мечтает выслужиться перед султаном Восвы, — сказал Гарешх. — И он давно грозится покончить с пиратством в своих водах, а то и по всему побережью. Хорошо ему грозиться — сам-то он в море не ходит.

— Зато собрать силы и объединиться с тем же Рининахом…

— Значит, надо бить их прежде, чем они объединятся, — сказал Тавир, чувствуя, что кровь быстрее помчалась по жилам. — Бить по одному, как мы делали всегда. Где наше убежище, сколько у нас людей и кораблей, бекаб не знает. Наверняка они сперва вышлют разведку. Но их разведчики не должны уйти, ни один.

— О разведчиках мы узнаем заранее, — заметил Вазеш. — Люди у нас надежные, не подведут. У них крепкие лодки, да и сами они — отменные гребцы.

Тавир кивнул. Людей из рыбацких и крестьянских поселений у него хватало по всему побережью к западу от Валаса и на окрестных островах: за щедрую мзду эти бедняки снабжали его не только рыбой и зерном, но и ценными свежими вестями. Зато им нечего было бояться нападений других пиратов — свои воды Тавир стерег крепко и не щадил никого.

— Будьте готовы отправиться в любой день или ночь, — сказал он, оглядев товарищей. — И объявите всем. Стражу нести так, чтобы муха не пролетела. Я прослежу. Вряд ли нам придется долго ждать вестей.

На этом совет закончился. Тавир вместе с прочими отправился на берег и, не глядя на спешащих к поселению товарищей, зашагал по скальным ступеням к своему дому — без особой охоты. Море все так же мягко колыхалось внизу, запах нагретого камня и соли опьянял, и беспечно вопили аюшры, радуясь солнцу. Тавир остановился и до боли в ладони стиснул рукоять кинжала.

Многолетнее чутье не обманывало, суля сражения, кровь и смерть, — именно этого он жаждал всею душой, особенно в такие тихие, спокойные дни. «Скоро, скоро, — звенело в голове. — Хотя кто знает, чья кровь прольется в грядущих боях…»

«Лишь бы побольше вражьей», — ответил сам себе Тавир, продолжив путь. Небо над ним словно потемнело на миг — это ленивое облако скрыло солнце. Тавир же, как всегда, узрел в этом знак себе — и вызов.

— Ты не уничтожишь меня, — процедил он сквозь зубы, задрав голову к небу. — Ничьими руками, неважно, смертными или нет. Сколько раз меня пытались уничтожить — и теперь они мертвы или скоро будут мертвы. А я жив. И я сам — капитан своей судьбы.

Облако уплыло прочь, небо вновь посветлело. С довольной усмешкой Тавир зашагал быстрее, глядя на приближающийся дом. Отчасти тот походил на него самого: одинокий, темный, скромно обставленный, и людей там почти нет. Вот уже десять лет Тавир предпочитал одиночество — вроде гнетет, зато ничем не тревожит.

По здешнему обычаю дом окружал крохотный сад, давно запущенный, — Тавира туда не тянуло, и Хошро не смел звать рабов, чтобы не гневить его понапрасну. «Кому нужны эти деревья и цветы? — говорил Тавир сам себе. — Только глупым женщинам, которые сами пусты и не знают, чем заполнить свою пустоту. То ли дело — обрывистый берег, высокий, холодный, под которым веками бьются волны. А еще лучше — палуба корабля, обильно залитая вражьей кровью, которую ты сам пустил».

Высокая скала над заливом влекла Тавира и сейчас, и он поспешил было к ней, минуя дом, когда на пороге показался один из чернокожих евнухов.

Тавир чуть не сплюнул с досады — вольно же было ему позабыть, что в его доме теперь есть женщина, а значит, суета, шум, капризы и пустая болтовня. «Наверняка она уже замучила своими вздорными приказами всех слуг, — поморщился он, — а теперь собралась взяться за меня…» Евнух тем временем подошел и низко склонился, дожидаясь, пока ему дозволят говорить.

— Я слушаю тебя, говори, — сказал Тавир.

— Меня прислала госпожа Дихинь, господин, — с новым поклоном ответил евнух.

Тавира едва не передернуло от отвращения. «Сейчас начнется, — вздохнул он мысленно. — Все женщины одинаковы». И все же он кивнул стражу, велев продолжать.

— Прошло уже три дня, господин, — сказал евнух. — Дихинь-билак каждый вечер приказывает накрыть стол, купается, наряжается и ждет господина — а он не приходит.

«И не придет», — ответил мысленно Тавир и нахмурился еще сильнее. Евнух вмиг обмер и посерел, колени его задрожали.

— Прости меня, господин, и не карай… Я всего лишь передаю то, что велели…

— Скажи ей… — начал Тавир — и умолк.

Этого следовало ожидать — иначе незачем было тащить девчонку в свой дом. В который раз Тавир пожалел о том, что не убил ее сразу. Теперь же поздно: раз привел к себе, надо ею пользоваться, а если нет, то зачем она нужна? Пустить слух недолго, а слухам здесь всегда рады — увы, не только женщины. Тогда было бы честнее отдать девчонку кому-нибудь или попросту убить. Или узнать, чего хочет она сама.

Последняя мысль поразила Тавира. «Как может рабыня чего-то хотеть или не хотеть; ее дело — повиноваться». И все же он задумался: вряд ли девчонке так уж радостно жить в его доме и считаться его женщиной. Быть может, она предпочла бы другого хозяина, такое порой случалось даже у пиратов — если начиналась ссора из-за женщины, ей дозволялось самой выбрать себе господина. «Быть может, и эта захочет выбрать. Значит, надо пойти и спросить».

— Скажи ей, — медленно произнес Тавир, обернувшись к евнуху, — что я приду сегодня вечером.