Боги тоже влюбляются (гет)

Вы можете смеяться надо мной, но я таки потащился провожать девчонку до самого дома. Словно последний романтик, как какой-то рыцарь в сверкающих доспехах. И всё ради чего? Ради некой призрачной безопасности, которая не давала мне покоя после того видения. Хотя идти было всего пару кварталов, но я не мог отпустить её одну. Я, Локи, Бог обмана и коварства, в самом сердце Мидгарда, выступаю в роли телохранителя для какой-то смертной? Смешно.

Она шла рядом, всё время болтая и благодаря меня. Её слова были такими искренними, такими тёплыми, что это смущало меня, заставляя щуриться от непривычного чувства, похожего на то, когда солнце светит слишком ярко и на него сложно смотреть.

—Райан, ещё раз спасибо тебе! Я такая рассеянная, как я могла не заметить ту машину? — её голос звенел, полный неподдельного удивления.

У меня уже был наготове язвительный ответ, что-то вроде: "Видимо, это у тебя врождённое, ничего не видеть вокруг".

Но она продолжила, и моя колкость застряла на языке.

—Я просто после смены совсем вымоталась. Так голова кружится...

Я поднял бровь.

—Смены? — переспросил я, и в моём голосе проскользнуло нечто странное. Это было не просто любопытство, а что-то вроде... сочувствия Заинтересованности?

—Да,— ответила она.

—Я учусь и подрабатываю, официанткой

Она рассказывала, а я наблюдал за ней. За тем, как крошечные капли мелкого дождя отражаются в её светлых волосах, за тем, как её плечи поникли от усталости. Её мир казался таким крохотным и хрупким. Она говорила о своей работе, о клиентах, о счёте за съемную квартиру, о том, что родители помогают, но ей неудобно просить у них лишний раз... Я, привыкший к битвам с чудовищами, великана, интригам и борьбе за трон, слушал её с каким-то странным вниманием. Мэнди была... настоящей. В её словах не было лжи, не было скрытых мотивов, не было планов по захвату власти. Это было так необычно, что я не мог оторвать от неё взгляда. Я просто продолжал идти рядом с ней, молча слушая её рассказ и чувствуя, как моё хладнокровие и сарказм тают, уступая место чему-то непонятному и уязвимо-тревожному. Кажется, эта девчонка намного сложнее, чем я подумал сначала.

—А где ты учишься, Мэнди? — спросил я, и на этот раз моя интонация была уже не просто любопытством, а чем-то, что я сам с трудом мог бы описать.

Мэнди, кажется, не обратила внимания на перемену в моём тоне.

— На самом деле, это довольно скучно, — ответила она.

— Я на втором курсе, в Нью-Йорксом университете, изучаю историю и лингвистику. Ну, знаешь, всякие редкие или вымирающие языки, их влияние на культурное наследие человечества.

Она смущённо улыбнулась, будто ожидала, что я потеряю интерес. Но наоборот, моё внимание вспыхнуло с новой силой. Редкие языки. Те, что никто не помнит, кроме старых книг и шепчущих руин. Это близкое и знакомое для меня. Идея о том, что эта девушка, не обладая никакой магической силой, пыталась сохранить то, что мир мог забыть, казалась… необыкновенной.

И что-то тёплое, что-то непривычное, отозвалось во мне. Я не знал, что это было. Возможно, толика уважения. Возможно, что-то, что было ещё более опасным, затрагивающим эмоции, слишком земным. Внезапно, мысль о том, чтобы расстаться возле её дома и больше никогда не встретиться показалась мне… неприемлемой.

Я заметил, что она время от времени морщится от боли, её тонкие брови сходятся на переносице, и я, сам того не ожидая, чувствую… сострадание?

Она трясется над своим телефоном, как будто это самая ценная вещь в её жизни, и бормочет что-то о том, как хорошо, что он не пострадал, даже нет трещин на защитном стекле. А вот локоть, на который она упала, когда я резко потянул её от края тротуара, судя по её лицу, пострадал изрядно. Я закатываю глаза, но затем, против всякой логики, прикладываю свою ладонь к её локтю. Она вздрагивает от прикосновения, и я чувствую её удивление, смешанное с облегчением, когда боль утихает.

—Тепло... От твоей руки... Ничего не болит!

Я знаю её ощущения.Острая боль, пульсировавшая после падения, начала ослабевать, уступая место лёгкому онемению.

—Ты... что ты сделал?—произносит она изумленно.

Боль, ещё недавно сковывавшая её движения, почти исчезла. Мэнди осторожно пошевелила рукой. Неприятное ощущение от ушиба сменилось необычным покалыванием, будто от электрического разряда.

—Ты что, экстрасенс? Энергопрактик? — спрашивает она, не понимая, что происходит.

Я ухмыляюсь. Мне почему-то приятно что я смог убрать этот дискомфорт, и теперь у неё ничего не болит.

—Ага, можно сказать, целитель.

Мы продолжаем путь, я внимательно слушаю Мэнди. Она из какого-то маленького городка, где, судя по её рассказам, все знают друг друга. Она приехала в этот мегаполис, чтобы учиться. И, конечно же, работает, чтобы оплачивать свои счета

Она говорит, уже почти не стесняясь меня, а я наблюдаю за ней. Её движения, её мимика, её смех — всё в ней выдаёт человека, которому чужды избалованность и гламур. Она не похожа на многих, кого я встречал — поверхностных, пустых людей, которые гонятся за мимолётными удовольствиями. В Мэнди есть какая-то странная… настоящесть. И, что самое забавное, я сам не понимаю, что меня в ней привлекает. Может быть, это её непоколебимая вера в то, что где-то там, среди звёзд, есть другие миры, которые говорят на других языках?

Или это её милая неуклюжесть, которая так комично контрастирует с её серьёзностью? Или это то, как её лицо озаряется, когда она говорит о своей мечте? Она хочет доказать новую историческую теорию через лингвистику. Её научная мечта — использовать знания о древних языках, чтобы переписать или дополнить какой-то важный аспект истории. Например, найти лингвистические свидетельства, доказывающие, что две древние культуры, разделённые тысячами километров, на самом деле имели контакт. Это было бы сенсацией в научном мире и сделало бы её известной.

Или же создать цифровой архив исчезающих языков. В мире технологий Мэнди могла бы мечтать о проекте, который объединит все знания об исчезающих языках в одном месте. Это был бы огромный цифровой музей, где любой человек мог бы услышать, как звучит редчайший язык, посмотреть видео с его носителями, изучить грамматику. Её мечта — создать наследие, которое поможет будущим поколениям изучать языковое разнообразие мира, даже если эти языки уже вымрут.

Что ж, я, должен признать, что это дитя… Мэнди… она не просто мечтательница. Она — буря, заключённая в хрупком сосуде.

Когда я услышал о её так называемой "мечте" — цифровой базе всех языков — я едва не рассмеялся. Это же безумие! Собрать все эти разрозненные звуки, эти шепчущие истории, эти крики битв в одном месте? Нелепость. И всё же… В её глазах горел тот самый огонь, который я когда-то видел в глазах тех, кто бросал вызов невозможному. Она не просто хочет каталогизировать слова; она стремиться понять душу каждого народа. Это не просто амбиция — это жажда познания, которая, я должен признать, впечатляет.

Она видит в языках не просто инструмент, а мост. Мост между мирами, культурами и сердцами. И это… это вдохновляет. Я привык к людям, которые ищут власть, сокровища или славу. Но эта девчонка… она ищет понимание. Она ищет способ объединить всех, даже тех, кто, казалось бы, обречён на вечную вражду.

Что ж, кажется, в этом земном мире есть ещё кое-что, помимо интриг и хаоса, что может меня увлечь. И мне, кажется, предстоит узнать, что это такое.

И вот мы остановились у её подъезда. Не дворец, но вполне нормальный дом. Фасад аккуратный, кирпич ухоженный, окна чистые. Видно, что за домом следят.

Район... ну, не Таймс Сквер, конечно, но и не Квинсбридж или Браунсвилл. Довольно тихий, спокойный. Видно, что люди здесь живут без особых бед. Машины припаркованы ровно, тротуары чистые. Не самый богатый район, но и не самый бедный.

Гомон улицы, доносившийся издалека, стал чуть громче — где-то гудел автобус, и совсем рядом зазвучал протяжный гудок таксиста. Мэнди кивнула на дверь, мол, "вот, пришли", но я, сам не знаю зачем, решил немного продолжить наш разговор.

— Значит, ты тоже приезжая, — заметил я.

— Точно так же, как и я.

Мэнди тут же удивлённо приподняла брови, а из-за её спины, мимо нас, показался курьер, он торопливо прошёл мимо нас с огромным рюкзаком-термосом.

— А я-то думала, ты коренной житель Нью-Йорка, — сказала она, и в её голосе было искреннее удивление.

— Ты такой... уверенный.

Я слегка усмехнулся, рассматривая детей, проездающих мимо на роликовых коньках.

— Нет, я... из Норвегии.

Она поразилась ещё больше, её глаза загорелись.

— Там же так красиво! — вырвалось у неё, и она невольно прижала руку к груди.

— Я там ещё ни разу не была, но мечтаю поехать. Там же как в сказке!

Я не мог не заметить, как её слова тронули меня. Я вдруг почувствовал, как этот её детский восторг проникает сквозь мою привычную броню. Она не просто видела красоту — она её ощущала, мечтала о ней.

Я смотрел на её восторженное лицо, когда она с таким воодушевлением говорила о Норвегии. И что-то внутри меня, что-то древнее и привычное к обману, вдруг почувствовало себя совершенно чужим. Этот её искренний, детский восторг… это цепляло. Мы стояли на тротуаре, а шум города казался таким далёким и нереальным. Только она, я, и эта странная, теплая тишина между нами. Я не мог так просто уйти. Мысль о том, что я просто скажу "пока", и на этом наше общение прекратится, казалась мне совершенно нелогичной.

— Знаешь, Мэнди… — начал я, и голос мой звучал немного иначе, чем обычно. В нём не было привычной колкости или иронии, только какая-то нехарактерная для меня мягкость.

— Я… я хочу узнать, чем закончится твоя научная авантюра.

Она моргнула, её глаза удивлённо распахнулись.

— Что?

— Мне интересно, сможешь ли ты объединить эти два древних мира, — продолжил я, чувствуя, как на моё лицо наползает лёгкая, почти незаметная ухмылка.

— И, чтобы узнать, чем всё закончится, мне понадобится способ с тобой связаться.

Мэнди тут же залилась румянцем от смущения. Я протянул ей свой телефон, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Она вздрогнула, а я почувствовал лёгкое покалывание — то, которое всегда предвещает что-то интересное.

— Я… конечно! — Она взяла телефон и поспешно набрала свой номер, а я вдруг понял, что сейчас, возможно, совершил самый непредсказуемый поступок за последние несколько веков. Я, Бог, который всегда был сам по себе, только что протянул руку человеку.