Хрустальная память (гет)

На следующее утро.

«Ежедневный пророк» не сообщил ничего нового.

«Может, уже отписаться от этой макулатуры?» — с тоской подумал я. Не придется вот так каждый день начинать с порции лжи и пропаганды.

И вставать под будильник в пять утра.

В тот самый момент, когда я собирался скомкать газету, тихий свист рассекаемого воздуха заставил меня поднять голову. В открытое окно бесшумно влетела Букля, белым пятном надежды в серости моей комнаты. Она выглядела уставшей, но в ее янтарных глазах горело удовлетворение от выполненного задания.

Она протянула мне лапку, к которой был привязан крошечный, туго свернутый свиток пергамента. Мое сердце на мгновение замерло, а затем забилось быстрее. Это ответ.

— Умница моя, — прошептал я, отвязывая послание и давая сове заслуженное лакомство.

Пальцы слегка дрожали, пока я разворачивал пергамент. Что она написала? Список книг? Предупреждение? Десятки вариантов пронеслись в голове.

Но на пергаменте не было ни строчки текста.

Только две цифры, аккуратно выведенные ее знакомым почерком.

9:30

Значит она все поняла.

Я бросил взгляд на старый электронный будильник. 5:15. Чуть больше четырех часов. Все таки от новостей стоит отказаться.

Я тихо спустился вниз. Как я и предполагал, Дурсли ещё спали, Петуния обычно вставала в шесть утра. Нехитро позавтракав остатками ужина из холодильника я вернулся в комнату.

Время потекло, медленно словно специально раздражая меня своим вязким потоком. К шести часам я уже не находил себе места, меряя шагами свою крошечную комнату. Нужно было чем-то занять руки, чтобы не сойти с ума от напряжения.

Мой взгляд упал на одежду, беспорядочно раскиданную по комнате. Я отродясь не занимался сортировкой вещей, но сейчас это показалось единственным спасением.

Я принялся за работу, методично разделяя одежду на две стопки: то, что еще можно носить, и откровенное тряпье. Вторая куча росла и росла, превращаясь в удручающий памятник щедрости моих родственников. Подраные футболки, полинявшие джинсы, растянутые свитеры…

И тут, перебирая эти лохмотья, я заметил странную закономерность. Хуже всего выглядела синтетика — старые спортивные костюмы Дадли, нейлоновые рубашки. Ткань на них была хрупкой, ломкой, местами она буквально рассыпалась в пальцах, словно ее разъела кислота. А вот старые хлопковые футболки или шерстяные вещи, хоть и были выцветшими и полными дыр, все еще сохраняли структуру.

В голове что-то щелкнуло. Это не просто износ. Словно сама моя магия, неосознанно выплескиваясь годами, медленно разъедала это искусственное, маггловское волокно, в то время как натуральные ткани, пусть и с трудом, но выдерживали ее постоянное воздействие.

Эта мысль, это первое настоящее, самостоятельно сделанное открытие о природе магии, зажгло во мне неутолимую жажду знаний.

Я бросил взгляд на часы. 7:45. Времени до звонка было еще много. Слишком много, чтобы просто сидеть и сходить с ума от ожидания.

Я подтащил к себе свой школьный сундук. Я даже не помню, когда открывал его в последний раз с тех пор, как вернулся из Хогвартса. Крышка со скрипом откинулась. Сундук, зачарованный на небольшое внутреннее расширение, был обманчиво вместительным. Внутри царил хаос из старых мантий, кучи исписанных пергаментов и учебников. Раньше я бы просто захлопнул его, но сейчас я рылся в нем с целеустремленностью золотоискателя.

Вот она. «Теория магии» Адальберта Уоффлинга. Книга, которую на первом курсе я считал невыносимо скучной. Я вытащил ее, сдув слой пыли, и сел на кровать.

Открыв на первой странице, я начал читать. И случилось чудо. То, что раньше казалось набором заумных и бессмысленных формулировок, теперь обрело кристальную ясность.

Суть теории Уоффлинга, если вкратце, была проста и одновременно грандиозна.

Магия — это не просто набор заклинаний. Это поле. Что именно автор-маг подразумевал под маггловским термином «поле», он не уточнял, но я решил пока принять это на веру. Это поле создается и поддерживается всем, что несет в себе магию: волшебниками и ведьмами, магическими существами, волшебными растениями. Их совокупная аура формирует глобальный магический фон.

Мои глаза расширились. Значит, мое собственное «поле» было достаточно сильным, чтобы годами неосознанно разрушать синтетику вокруг меня.

Но было и кое-что еще. Уоффлинг писал, что магическое поле планеты неоднородно. В земле существуют особые «жилы», по которым течет концентрированная, первозданная магия. Он называл их по-разному, в зависимости от древних культур: лей-линии, драконьи жилы, потоки силы. В местах, где эти линии пересекались, возникали узлы силы — природные очаги магии. И именно в таких местах волшебники древности строили свои самые значимые сооружения. Пирамиды. Хогвартс.

Я листал дальше, и теория становилась все интереснее. В местах с повышенным магическим фоном охотно селились волшебные создания. Конечно, маги могли жить где угодно, но в «пустых» зонах, вроде Тисовой улицы, их магия была слабее, требовала больше сил и быстрее приводила к истощению. Либо же… либо требовалось использование так называемых «построений низкого насыщения».

Далее Уоффлинг переходил к самой сути — теории магических построений. Оказалось, что любое заклинание, рунный круг или чары в своей основе имели невидимую энергетическую схему, глиф. Эти схемы можно было рассчитать, начертить или воссоздать волей, используя палочку как инструмент. И для всего этого, для точного расчета и модификации, была необходима нумерология.

— Блин, — пробормотал я вслух, — и почему я выбрал Прорицания?

Я листал страницы, жадно впитывая знания, которые очевидно пропустил раньше. Или… нет? Что-то было не так. Я заметил странность на странице, которую только что прочел, — там был целый абзац, которого я не помнил. Быстро перевернув лист назад и тут же вернувшись, я увидел, как на моих глазах из пустого места проступают новые строчки текста, словно невидимыми чернилами.

Магия! Сама книга была магической, она раскрывала информацию по мере того, как читатель был готов ее понять.

И кое-что привлекло мое особое внимание.

«К сожалению, все построения низкого насыщения с трудом поддаются внешнему определению. Этот факт, в частности, делает почти невозможным точное отслеживание этой магии несовершеннолетних, проживающих в маггловских районах, при помощи Надзора. Однако Министерство Магии игнорирует данную проблему, поскольку и среди взрослых волшебников мало кто владеет этим типом магии».

У меня перехватило дыхание. Это была лазейка. Гигантская дыра в системе контроля Министерства. Если я освою эту технику, я смогу колдовать летом, и никто не заметит.

Сам принцип был простым, как пять копеек. Для любого сложного колдовства требовалось заранее создать в пространстве базовый глиф — своего рода энергетический фундамент. А потом на него, как на каркас, «навесить» глифы конкретных чар. Палочка же служила просто указателем, инструментом для «сшивки» узлов схемы или ее модификации.

Я взглянул на часы. 9:00.

Еще есть время. Я должен попробовать. Хотя бы один. Правда, в груди кольнуло сомнение. А вдруг заметят? Вдруг будет, как на втором курсе с Добби и его тортом?

Отогнав сомнения, я встал посреди комнаты и, следуя диаграмме в книге, попытался волей и воображением воплотить в воздухе простейший базовый глиф. Ничего. Ни вспышки, ни покалывания.

Видать, что-то делаю не так. Я перепроверил учебник, снова закрыл глаза, представил в уме светящуюся фигуру и коснулся палочкой двух воображаемых узлов в воздухе. И опять ничего.

Раздраженно перевернув страницу, я вдруг рассмеялся. Громко и невесело.

— Ха! Вот так просто!

Это был базовый, простейший глиф. «Базовый» — вот ключевое слово. Он был лишь основой. Нужен был второй глиф, который к нему «цеплялся».

Я выбрал самое простое заклинание — чары светлячка. Снова закрыв глаза, я попытался повторить процесс: сначала воссоздать базовый глиф, а потом «присоединить» к нему схему Люмоса. Это было невероятно трудно, словно пытаться собрать в уме трехмерный пазл с закрытыми глазами. Снова ткнув палочкой в предполагаемые узлы активации… я опять не получил ничего, кроме разочарования и легкой головной боли.

Взгляд упал на часы. 9:28.

Время вышло.

Сглотнув от досады, я оставил учебник на кровати и, стараясь не шуметь, спустился вниз.