Мелочь (гет)

— Просыпайся.

— Мне ко второй.

— Вставай.

Вздох усталой тысячелетней души. Одеяло — в сторону, ноги — в тапки. Что за изверг придумал отца с его маниакальной тягой к режиму? Напомните отблагодарить деда.

— Что?

— Я сегодня допоздна. Ужин разогреешь. В семь позвоню в школу.

И смотрит, долго, настойчиво. Чтобы до её сонного мозга дошло, что этот вечер — край, и надо бы наконец отработать свою лень. Закатила глаза в ответ. Поднятая бровь как парирование.

— Поняла-поняла.

Куда делась вчерашняя теплота? За полную версию надо платить?

Шарк-шарк губкой об носок туфли. Десятый раз поправил галстук, будто его работоспособность зависит от угла, под которым он его завязал. Неловко махнул дочери, подпирающей стену, подхватил портфель и вышел.

Не сказать, что из него прёт эстетство, скорее, великий аккуратизм, идеализм и педантизм в кубе. Со стороны Виталий Сергеевич — приятный мужчина, успешный в карьере, может быть, слегка отдалённый от общества, но вполне себе неотвратительная личность. С маленькими тараканами в намертво уложенной голове, но всё же. А вот как отец состоялся он не ахти (хотя, если сравнивать с тем же дедом, которому было действительно до лампочки на сына, всё не так уж печально). Несомненно, курсов безгрешного отцовства тот не кончал, однако частенько не отдавал отчёта о поведении, направленном на дочь.

Сосед, как по расписанию, натягивал на ладони перчатки, когда друг подходил к машине. Не изменяя себе, он что-то проговорил и махнул рукой. Уголок губы поднялся. Отец, что, улыбнулся?!

Секунда. Казалось, что этого и вовсе не было. Но она же видела собственными глазами! Улыбнулся. Отец улыбнулся!

Обалдеть, не встать… Этот сухарь железного пошиба умеет улыбаться…

Машина, блеснув стёклами, выехала со двора. Перемахнув через сидение, сосед подтянул кожаные штаны, неизвестно для чего постучал по прибору, нацепил шлем. Два пальца отсалютовали у виска, защитное стекло опустилось, и мотоцикл, рявкнув, укатил. Две обтянутые половинки привычно подпрыгнули на кочке.

Он, что, заметил, что она смотрела? Или он кому-то ещё это послал? Улица пуста. Рисуется, гад, и не краснеет.

По дороге она хотела подумать о происходящем: о переводе отца, о её странной реакции на новость, о вспыхивающем желании прибить отца (не всерьез, конечно же), о диком, до дрожи в пальцах желании прибить Данте (всерьёз, конечно же). Но музыка стёрла все думалки, и рот спешил беззвучно подпевать.

Первые уроки прошли быстро и, на удивление, гладко. Пока у доски мучались другие, она рисовала в блокноте. Любимая гитара, от которой витиеватыми лентами отлетали ноты, возлежала в крепких руках, с длинными пальцами, что аккуратным щипком оттянули струны, с привычными заусенцами и царапинами, с выступающими венами, с волосками. Она прекрасно знала, чьи это руки, но соседке по парте отшутилась, мол, персонаж из игры, ты не в курсе, диалог закончен.

После обеда Нера не пошла на улицу. За угол. Открестилась, что сигарет нет. Девчонки уговаривали, предлагали поделиться. Она мотнула головой и поднялась на этаж.

А потом кинула себе же отговорку. Ведь могла бы и пойти с приятельницами — один раз она делилась сигаретами, и один раз они бы выручили её. Отец всё равно ничего бы не узнал. А назавтра она бы купила на остатки карманных денег новую пачку, соврав в магазине, что ей 20. Но не пошла. Потому что лень. Потому что на улице стало холодать. Потому что надо бы подготовиться к самостоятельной. Потому что так она потратит время. Потому что… ей ещё раз «надают по губам».

Урк — в животе. Свист — в ноздре. Глаза прошлёпали мимо строчек, мысль скользнула между поднимавших, обнимавших её вчера рук, между облачённых в тугую кожу коленей. Щёки и сердце синхронизировались в толчках и жаре.

— Ты понимаешь эту тему? Объясни мне, пожалуйста.

Таня Кириевская. Милая девчонка, прилежная, тихая, скромная и добрая. Поможет, когда надо, подскажет, если забыла. Но в математике несильна. Ей бы в хоре петь — у неё красивый, кстати, голос, без шуток — или картины рисовать, или любовные романы писать, или игрушки детям шить. А не вот это вот всё.

— За 5 минут до самостоятельной?

— Не надышишься, я знаю, но мне бы хоть на тройку.

Нужная страница в учебнике. Пантомима на пальцах, драконы на черновике. Ей не сложно пересказать своими словами, ей не трудно растолковать, откуда и что взялось, куда делось. Но напряжённые брови, часто моргающие ресницы, сжимающиеся губы говорили ей, что одноклассница всё равно не понимает. Рюкзак на спину. Десять шагов до кабинета — минута на повторное объяснение.

— Спасибо.

Убрала рыже-каштановый хвост с плеча, улыбнулась дополнительной благодарностью. Они прошли каждая за свою парту, и Нера прикинула, что могла бы помочь Кириевской, если препод пару раз отвлечётся.

Листочки в клеточку. Распечатки с заданиями. Листочек — на тетрадь, чтобы не корябать по парте. На всё про всё 20 минут. Ну, пора выложиться по полной. Или потом отец выложит её в сторону детдома.

Первое задание решилось легко. А вот второе вертелось и крутилось, как назойливая муха, но ловиться не собиралось. Принцип был ясен, но что-то не складывалось. А потом со стороны она ещё заметила округлившиеся в мольбе шоколадные глаза Кириевской и, украдкой кидая воровские взгляды на препода, переписала на клочок бумаги решение. Тихо-тихо шикнула, Кириевская толкнула соседа, тот резко повернулся, стул неистовой громкостью скрипнул.

— Что за возня?

Всё вернулось к точке отсчёта. Пришлось ждать. Пока исподлобья Нера следила за преподом, голова думала над вторым заданием. Сердце долбилось в груди и на затылке, каждый стук отдавался пустотой в животе. Сосед Кириевской опустил руку под парту и осторожно потянул её назад. Пригнувшись, Нера передала бумажку и тут же выпрямилась. Рыжуля, обернувшись через плечо, улыбнулась.

На последних минутах она чиркала в листе решение. Правильное оно было или нет, неважно — оно было единственным, которое складывалось гармонично. Протянула ответ и выдохнула. Всё, что выше тройки ей будет достаточно.

— Спасибо.

Лучезарная улыбка. Кириевской хочется помогать: вся она такая светлая и приятная, от неё точно никакой подлости не дождешься. И Нера периодически помогала, когда могла. Однажды даже спасла её от наглых лап старшеклассников: те пристали к Кириевской — сдачи этот ангел дать не мог — пытались надавить страхом, вымогали деньги. Ну, она и окликнула малолетних дебилов — те перекинули внимание на Неру, думали урвать джекпот, а в резальтате им пересчитали зубы. Вернее, один схлопотал по яйцам, другой — по горлу и в живот, третий — по роже. С тех пор Кириевскую никто не трогал, а с Нерой старались не связываться.

Дружбой их отношения не назовёшь, но добрым приятельством вполне можно.

— Извини, что второе задание не вышло переписать: я на последних минутах доделывала.

— Не страшно. Я что-то написала. Думаю, неплохо. Ещё раз спасибо.

— Да пожалуйста.

На химии Кириевская поглядывала на неё из-за плеча. Нера же думала, следует ли ей предложить математичке, кроме переписывания прошлой контрольной, пару уравнений на оценку или постоять у доски задницей к классу. Ни один из вариантов ей не нравился, но закрывать промахи необходимо.

Звонок — поднялась, собралась. Внутренне приготовилась получить словесных лещей от препода, глубокого посыла и нелестных отзывов в сторону её успеваемости. Столкнулась с блестящими шоколадными глазами и нежной улыбкой.

— Ты домой?

— Нет. Мне алгебру исправлять.

Блеск потух, голова понимающе кивнула.

— Ну, ладно. Удачи тогда.

— Спасибо. Пока.

Чего Кириевская липнет к ней сегодня? Настолько благодарна за помощь по математике? Ну, шоколадки с миндалём будет достаточно. Хотя офигенская плитка с ромом и изюмом окупила бы пожизненную помощь.

— Извините…

Кишки тряслись, слипались, холодели. Строгий взгляд из-за очков. Женщина пыталась казаться суровой, но Нера знала, что та лишь создаёт видимость. Может, уйти? Пересдать завтра или послезавтра, отцу сказать что угодно, а потом он и вовсе забудет со своим переводом. Но… не стоит тыкать палкой в ноздри спящего отца.

Через урок она оставила переписанную контрольную и два уравнения по старой теме. Математичка отпустила её, обещалась проверить как можно скорее.

— Что, в ботаники подалась?

Ника зажимает между указательным и средним пальцами сигарету, выдыхает белый дымок. Грива смоляных волос, веснушки, татушки под тонкой кофтой. Гениальная лентяйка.

— Отец настоял пересдать.

— А, ну, да. В Москву поедешь? Питер?

Фильтр приложился к пухлым губам, почти сразу же отпрянул. Ника как раз и предложила Нере выкурить: не давила, не брала на «слабо́», просто предложила, и та согласилась.

— Не знаю. Я бы осталась.

— Ну, и дура. Я бы уехала, будь у меня такая возможность.

Смахнула прядь со лба, но та сразу же вернулась на место. Девчонка оскалилась, качнула головой.

— Твой батя хотя бы не тварь последняя.

Нера точно не знала о семейных обстоятельствах Ники, но была наслышана о неподобающем поведении её отца: буйный алкоголизм, повсеместная ложь родным и знакомым, дважды кадировался и миллионы раз обещал не пить, но всякий раз обещание нарушалось, стакан наполнялся жидкой отравой, тяжёлая рука поднималась на беззащитных существ, жену и дочь. Девушке было жаль приятельницу, хоть та и не принимала ни от кого ни грамма жалости.

— Ты уедешь, оставишь меня гнить в этой жопе.

— Поехали со мной.

— И чо я там делать буду? Батя твой не раскошелится нам на отдельную квартиру.

— Ты в физике сечёшь. Выучишься, где там физика нужна.

— Ага-ага. Сплю и вижу.

Очередной раз затянулась. Из вежливости протянула пачку: сигареты манящим рядком выглядывали из-под картона. Нера отказалась. Вдохнула продукт чужого курения.

— На фиг я вообще в 10-й пошла? Тоже дура, как ты. Сбежала от бати, лишь бы его морду не видеть лишний раз.

— Не пошла бы, работала бы уже.

— Ага, сиги бы продавала.

Задумалась. И Ника показалась ей правой: отец действительно был не бесполезным куском фиктивного родительства. Он не занимал ячейку под названием «батя» лишь по праву пенетрации женского организма и его инсеминации. Он не поднимал руку на, возможно, некогда любимую жену и после не обвинял её в его поведении. Относительно он был… нормальным.

Да, он холодный человек. Да, требовательный и с течением времени стал сухим по отношению к Нере. Но в нём отсутствует агрессия, то заливаемая алкоголем, то разбуженная им же. И дочь должна быть благодарной за то, что её лапушка-чудушка максимум может лишить интернета за неисправленную двойку (на самом деле, это не максимум), как, впрочем, и отец должен благодарить небеса-судьбу-Шиву-домового-гидрометеоцентр за относительно адекватную дочь, что не пьёт, (пункт с курением вежливо опустим) не слоняется по подворотням ночами, не исчезает с неизвестными лицами в рандомном направлении, не крадёт деньги, не скупает дозу за проданную приставку, не торгует телом, потому что бедняге нечего есть. Им обоим есть за что быть благодарными, но уровень осознания предположительной реальности не всегда (вообще никогда) совпадает с мотивационно-поведенческими стратегиями. Проще: люди не умеют ценить имеющееся.

Нера, Кириевская, Ника, другие девчонки и мальчишки… У всех разные семьи, разные истории, приятные и не очень, душераздирающие и слёзодавительные, безвыходные и межпоколенческие. И когда слышишь историю чуть хуже твоей, уже не так беспросветно в своей, уже радуешься тому, что имеешь. И когда узнаёшь истории психологически драматические, свою — не такую ужасную, не такую тяжёлую — хочется воспевать. Вот только Толстой писал про несчастные семьи: это занимательнее, чем ванильные сюси-пуси. Но если по чесноку, то спроси любого — он безмерно несчастен, потому что — и ответ непременно кроется в семье.

Ника бы, в лучшем случае, продавала сигареты в ларьке через два дома от школы. Но ирония в том, что ей совсем там не место: торчащий дымящийся цилиндр во рту не мешает девчонке быть рукастой и мастерить разные штуки-дрюки. И пусть они пока не обрели своего практического применения, выучившись, Ника могла бы умно и выгодно использовать свои способности.

Как бы ей ни было горько и скребуче признавать, но отец прав: в их крохотном городишке с образованием не разбежишься. Два высших заведения с четырьмя направлениями в каждом. Оставшиеся пальцы на руках можно засунуть в нос. А в большом городе и размах больше: хочешь то, а хочешь это, да хоть оба сразу, если сил хватит. И Ника могла бы развернуться там, могла бы…

Ключ, дверь, тёмный коридор. В квартире — непривычная, напрягающая тишина. Словно она осталась одна. Совсем одна. И когда отец уедет, так и будет.

Может, испоганить ему работу, чтобы его тут оставили? Порвать паспорт, выкинуть его любимый галстук с повторяющимся змеиным орнаментом? Может, позвонить в областной суд и наплести, что он — маразматик или психически больной? Идеи отличные в своей идиотии и такие восхитительные в их нереализации.

Свалив вещи, умывшись, пообедав, она откинулась на кресле и вдруг поймала себя на абсолютном штиле. Как будто камень, давивший всё это время на плечи, свалился. Как будто спичку, что медленно поджигала её задницу, затушили. Как будто муравьёв, резво копошащихся по телу, вдруг сманили чем-то сладким. Приняла реальность? Больше не тянет бурлачью лямку против течения? Или поняла бессмысленность сопротивления?

Да. Всё бессмысленно. В этом она уверена.

За окном потемнело, и над крышами замелькали золотистые точки. Впереди ещё ждала домашка по химии (дёрнул её чёрт оставить напоследок сложное), когда с улицы донёсся стук. Негромкий, размеренный, сначала спокойный, потом настойчиво-быстрый, после — пауза и скачки́ следом. Конспект по истрии закончен, тетрадь закрылась. Нера поднялась, чтобы размять затёкшую спину, и застыла, упёршись о столешницу.

Стук — мяч отпрыгнул от асфальта. Почти неслышный топот — спешащие к кольцу ноги. Удар о деревяшку, дрогнувшая корзина. Данте утёр пот краем футболки. Подтянутый пресс — ровные кубики, жёсткие волосы, впадинка-пупок — на мгновение показался и тут же скрылся под одеждой. Ещё попытка, и ещё, и ещё. Ноги в спортивных трико хитро и технично обводили невидимого врага, подносили тело к воротам, и руки играюче забрасывали мяч. Скрип подошв неприятный, высокий, резкий, но как будто уместный. Топ, топ, топ — прыжок, переброс — бамс! Очередной гол неизвестным олухам.

Данте играл отлично. Он раз за разом придумывал новые движения и обходы, закидывал мяч то сверху, то из-за плеча, то раз получилось задом, даже раскрутил его на пальце и так послал в корзину. Баскетбол был его стихией, хоть он уже несколько лет не играл в команде. Так, бывало, что он выходил во двор покидать мяч, но с кем-то — давненько не приходилось. Видать, решил вспомнить былое.

На площадке объявились какие-то парни, скинули сумки у лавочек и, несмотря на то что погода уже не баловала высокими температурами, разделись до футболок. Они приняли Данте в команду — ударили кулаками.

Стук раздался вновь. Игроки суматошно задвигались — суматошно для Неры, потому что правил баскетбола она толком не знала. Одни закрывали других от пасов, другие танцевали вокруг третьих, мяч то задерживался у кого-то, то быстро перелетал между партнёрами. Данте дважды успешно выбивал мяч из рук долговязого парня, обводил его и передавал товарищу по команде. Потом парень, сделав выводы, закрывался, легонько пихал мужчину, но не мог сделать заброс в кольцо — только передачу. Данте давил его и пытался перехватывать инициативу.

Все замирали, когда кто-нибудь подкидывал мяч у кольца: вдруг попадёт, хоть бы попал, чё-ёрт! И ноги вновь упирались в асфальт, перебегали, вели к другому кольцу. Игроки толкались плечами, ударяли локтями, теснили друг друга, даже наступали на ноги. Жарко, несмотря на уличный холод и сырость; пот струился по вискам и шее, футболки темнели на горловине, спине и под мышками. Данте в кратком перерыве после гола не в их пользу убрал мешающиеся волосы в куцый хвостик и вытер подбородок тканью. Пресс блеснул влагой под фонарями, и Нера едва не захлебнулась желанием коснуться разгорячённой кожи. Эта сладость не для нас.

В замке́ зловещим громом повернулся ключ. Оторвавшись от окна, девчонка снесла стул: тот, как кувалда на голову, долбанулся об пол. Сердце ухнуло холодом вместе со свалившейся тишиной.

Что хуже: если отец узнает, что уроки не доделаны, или увидит, как она теряет разум, глядя на его друга?

— Ужинала?

Словарный запас этого мужчины чересчур ограничен, не так ли?

— Да.

— Всё в порядке?

— Да.

Прошёл в свою комнату, уставший, с опущенными плечами, с глубокими тенями под глазами. Зато галстук повязан ровно, как утром.

Широкими шагами подошла к окошку: парни ещё пасовали мяч и закидывали его в корзину, но Данте ушёл с площадки, и интерес вместе с ним. Нера задёрнула шторы и открыла химию.

Ухо уловило шлепки воды в ванной. Теория органических соединений мигом испарилась из головы, как только фантазия подло подкинула подтянутое влажное тело, окутанное дымкой горячей воды. Стекающие с подбородка капельки, блестящие на сильных плечах. Вздувшиеся на руках вены, ровная впадинка между кубиками, выпуклые подвздошные кости. А там… воображение искрилось, как новогодняя ёлка, спалённая заядлым курильщиком.

— Я позвонил в школу.

Ох, уж эта многозначительная пауза. Почему Оскар выдаётся только известным актёрам? Виталий Сергеевич, будущий областной судья, — восхитительный драматический актёр, а о нём ничуть не известно шоубизнесовой элите.

— Классная руководительница сообщила, что двойка не исправлена, но закрыта.

Возможно, как и любой адекватный человек, математичка решила потратить 2 минуты на проверку небольшой работы, чем угрохать 50 минут на перепроверку гигантских решений. Потом, всё потом.

— Считаю, что ситуацию можно назвать удовлетворительной.

А я считаю, что тебе пора перестать разговаривать со мной, как робот. Даже после долгой смены, даже после того, как с шеи пропал удавка-галстук, даже когда на стекле в ванной до сих пор хранится конденсат, ты умудряешься держать себя в тисках. Когда ты расслабляешься, отец?

— Однако ты могла предвидеть сложившуюся ситуацию и избежать возникшего конфликта. Хотя почему-то этого решила не делать.

Она виновато кивнула и сцепила указательные пальцы друг с другом.

— Надеюсь, урок вынесен и выводы сделаны.

— Чаю будешь?

Устала. Почему он просто не может с ней поговорить? Сказать, мол, дочь, ты знаешь, что поступила глупо, но молодец, что исправилась. А не вот эта свистопляска по Млечному пути со словами из бумажек, где шлёпают печати. Она — человек, да и он, вроде бы, тоже.

Волосы качнулись. Две минуты неловкого молчания — дымящаяся вода в кружки. Он любит чёрный, крепкий, без сахара и сливок. Она же окунёт пакетик три раза, тут же вытащит, намотав на ложку, нальёт молока. Они точно родственники?

— Данте сегодня в баскетбол играл.

— Надеюсь, обошлось без нытья про нечестные подножки.

— Не знаю, рёву-корову не слышала.

Хмыкнул. Снова та утренняя призрачная улыбка. Давай, собака, ты же не айсберг!

— Если позовёт на игру, напомни ему, что было в прошлый раз.

— Когда он нагнулся, чтобы обмануть, а игрок другой команды из-за него рассёк бровь?

— Да. Только напомни, что получил он фол не из-за этого, а из-за того, что обозвал судью «старым хрычом» и «продажной сиделкой».

— Обязательно. Хотя не думаю, что это его остановит.

— Конечно, нет. Но его счастье, если он думает, что я не помню, как в университете этот оболдуй захотел выделиться и последний гол забил, перепрыгнув через оппонента.

— Не засчитали?

— Засчитали. Но он схлопотал фол, и тут же был удалён с поля.

— Ты играл в университетской сборной?

— Записался ради Данте, хотел уйти через месяц, но тренер не отпускал отличных игроков.

— Атака?

— Центр. Контроль поля, а в частности кольца́. Последняя линия защиты. Если противник прорвался к кольцу, ещё не значит, что он забьёт гол.

— Тебе идёт.

Приподнявшаяся бровь.

— Роль центрового, я имею в виду. Защищать своё до последнего. А далее — только game over.

Внимательно слушал дочь и задумчиво кивнул после. Отпил, тихо-тихо поставил чашку на стол.

— Расскажи ещё что-нибудь про баскетбол, чтобы я потом могла утереть Данте нос.

— Может, тебя ещё и играть научить? Чтобы перепрыгивала через него, когда забивать будешь?

— Если откажешься, специально нахватаю двоек по математике.

— Жульё!

Он фыркнул, и на щеках то ли от бурного за последние дни разговора с дочерью, то ли от горячего чая едва показался румянец. Нере было приятно видеть отца живым.

— Меня окружают жулики!

— Срочно подай на нас в суд!

— У меня есть идея получше: я позвоню твоему отцу, и он обо всём узнает.

— Тогда суд подаст в суд на тебя!

С секунду он непонимающе глядел на ухмыляющуюся девчонку. А потом губы расплылись в улыбке. И хоть чашка тут же прикрыла их, дочь ясно заметила редкую ямочку на щеке. Слишком редкую. Редчайшую, как солнечное и лунное затмения в одни сутки.

«Титанику» не стоило ломиться в айсберг, чтобы пройти насквозь. Надо было вежливо попросить растаять.