Мелочь (гет)

— Ещё раз увижу тебя с этой дрянью, надаю по губам.

Длинные пальцы, с мелкими порезами, содранными заусенцами, с тёмной дорожкой под ногтями, схватили сигарету и выкинули её. Брезгливо обтёрлись об куртку.

Ей без недели уже совершеннолетие, а он всё вошкается с ней, как с ребёнком. Лучше б бабу завёл, ей богу!

Девчонка цокнула то ли от усталости, то ли от родившегося в глубине ещё подростковой души бунта. Синие глаза вперились в идентичные. Но те, в уголках которых чуть виднелась паутинка морщин, сузились в готовности давать отпор. Она не выдержала и закатила глаза, отвернулась от него и вышла из подъезда.

Моросящий дождь тёмными пятнами ложился на асфальте. Затоптанные, слежалые листья бесформенными кучами развалились у бордюров, на лысых газонах, под голыми дерьями. Кривые сучья тянулись в пепельное небо, в молитве прося о снежной одежде.

Погода соответствовала её настроению, и каплей больше, тучей меньше — ничто не исправится. Накинув на голову капюшон, она двинулась по улице. В уши — наушники, первый же трек — любимый. Хоть что-то в этом мире прекрасно.

Меланхолия напала на неё ещё в прошлую пятницу, когда отец, поправляя галстук, провозгласил, что по окончании старшей школы она уедет в университет. Конечно же, не тот, который она присмотрела для себя, конечно же, с заносчивыми золотыми детками, конечно же, с равнодушием, а в худшем случае — ненавистью в глазах студентов. Она была бы не против уехать туда, где её ждали, или туда, куда звала её душа, та самая бунтарская. Но расставаться с дорогим детской памяти местом без грядущих радостей — отвратительная затея.

Отец этого не понимал. И, продолжая затягивать на шее узел, являл все преимущества высшего образования. Как у него глазные яблоки не лопнули — загадка.

Одиночество и принуждение ожидали её. И пусть до них ещё оставался целый год — ладно, чуть меньше, но не суть — она уже ощущала себя в капкане неотвратимого будущего. Говорить с отцом — бесполезно. Драться? Руки заломит и накажет. Выставить ультиматум? Посмеется, если он вовсе это умеет, и завтра же вышлет её вещи в университет. Сбежать из дому? Он с соседом за час её разыщет и вернет обратно.

Как ни крути — вокруг дерьмо. Только в ушах — отдушина.

Берцы шлёпали по лужам, на щеках холодило от влаги.

Внутренне ей было странно, что все так рвутся стать взрослыми, а на деле что? Цифра сменилась — голова-то всё та же, тараканы всё родные, и только вопросов больше. Хотела бы она вернуться в детство, где не нужно было ничего решать, ни с кем спорить, никому ничего доказывать. Хотела бы, но возвращение бессмысленно. Как и её настоящее.

Пальцы выудили из кармана смятую пачку, белая сигарета мелькнула между фалангами, и, вспыхнув, огонёк лизнул кончик. Ага, надаёт он по губам, как же! Пусть только попробует.

Как-то полгода назад ей предложили закурить: девчонки из параллельного класса спёрли у преподавателя целый, непочатый прямоугольник заветной взрослости и неловко дымили за зданием знаний. Они махнули ей — мол, не хочешь с нами разделить минуту славы? И, конечно, она хотела. Когда коснулась белого цилиндра, подушечки покалывало, а в желудке взвыли киты. Но, успокоив саму себя, что от одного раза ничего не будет, поднесла сигарету к губам. Девчонка чиркнула спичкой и, прикрывая её ладонью, зажгла протест против всего. Против бегущего времени, против несгибаемой воли отца, против восторженных девичьих чувств и даже против всех систем и укладов.

Тут нервы отпускает, тут легче дышать становится. А он — «по губам надаю». Весь кислород обрубает. И кайф.

Во дворе под облезлым некогда красно-белым грибком кроссовок зарвался в сырой песок. Дети здесь уже не копались, не пекли куличики, не обменивались листиками, как деньгами. Куда делись дети после того, как она сама выросла, девчонка не знала. Наверное, перебрались в другой, более радушный и благополучный район. Да ей было всё равно, ведь скоро ей самой придётся перебраться подальше от этого места.

— Ужинать будешь?

Прямая, непоколебимая, чистая среди осенней слякоти фигура стояла около гриба. Лица не было видно, но она знала, что там. Равнодушие.

— Не голодная.

— У Данте поела?

Какая разница? Сытая-голодная, чистая-грязная, постель заправлена или раскидана, учебники целые или разрисованные, в дневнике двойка или пятёрка? Какая к чёрту разница?

— Не голодная.

Он ушёл.

Он всегда уходит, когда диалог попадает в тупик. Не потому, что ему нечего больше сказать, — о, ему много что есть высказать дочери-подростку — а потому, что он устал от ссор и склок с нею. Действительно проще отправить её подальше, чтобы натянутая нить отношений тихо порвалась сама собой.

Она знает: он не будет жаловаться соседу, не будет звонить деду, даже лишний раз не сходит на могилу жены, чтобы посетовать на нерадивую дочь. Возможно, думает, что та сама как-нибудь исправится, изменится, станет идеальной, такой, какой он хочет её видеть. Но этого не произойдет никогда.

Через час пустого копания в песке, мелкой дрожи под сырым воздухом, бездумных про́водов глазами прохожих она вернулась домой. Но на площадке её никто не встретил, отчего свободнее выдохнулось, более чутко прислушалось к посторонним звукам и поправилось рукава.

На пороге стоял сосед, держа в руке пустой пакет. Улыбнулся, как Чеширский кот. Отсалютовал другу-напарнику-бывшему сокурснику-соседу и вышел в подъезд.

Как только дверь закрылась, отец, не удостоив девчонку взглядом, бросил:

— Как в школе?

И почему после этого вопроса ей хочется его задушить, четвертовать и скормить собакам?

— Нормально.

Кроссы — вразвалочку на коврике. Отец любит — аккуратно на полочке. Куртка — на крючок, рюкзак — у входа в спальню. Руки помыла, пригладила непослушную чёлку. Хотела скоренько скрыться в своей комнате, но услышала:

— Почему не сказала про собрание?

Очередной гвоздь в крышку её хрустального гроба. Никто не будет плакать, смотря в мёртвое лицо, если ты довела отца до белого каления.

— Забыла.

Уши краснеют под волосами, и щекам становится жарко. Но взгляд выдерживает, садится напротив за маленький кухонный столик. Она нагло врёт, отец знает — вернее, чувствует — но предоставить улики не может. Поэтому он кивает и, дотянувшись до гарнитура, ставит чашку с горячим чаем. Голодный взгляд в миску с конфетами и печеньем.

— И про двойку по математике тоже забыла?

Белая бровь чуть-чуть приподнимается, но этого более чем достаточно, чтобы выказать неудовольствие отца.

— Исправлю.

Ей хочется разразится гневной тирадой в адрес преподавателя, хочется сказать про тиранство и принуждение; ей необходима поддержка того, кто сам в далёком прошлом испытывал сложности с предметом адских фокусников и филигранных циркачей. Ей нужен тот, кто скажет, что всё — бессмысленно.

Отец вздохнул:

— Эта двойка ложится позорным клеймом на твою успеваемость, Нера. Аттестат — не последнее в оценке тебя как потенциального студента.

Что бесило больше: напыщенные фразы или желание отца скрыть за ними принуждение? Холодные слова, давящие, непонимающие, вовсе не человеческие, были всегда. Тёплые слова поддержки, выражающие любовь и принятие, — никогда.

Наверное, отцу тоже бы баба не помешала. Глядишь, отвлёкся бы да заговорил, как все.

Голова покорно кивнула, пальцы поднесли ко рту конфету. Ему не нужно знать, что эту проклятую оценку она исправлять не собирается, что наступил очередной бунт против «надо» и «обязана», что она хочет… Она слишком многого хочет.

— Я даю карманные деньги не для сигарет.

Гандон. Лучше б он действительно «надавал по губам», чем сдал её с потрохами отцу. Вот что Его Величество Улыбка делала здесь: сдувала накрошенный пепел в её сторону. Трепло. Знать бы, чем ему отомстить, за ней бы уж не заржавело.

— Никто не просил Данте совать свой нос в чужие дела.

— Мы сейчас не об этом. Куда важнее, что ты тратишь деньги не с пользой, а вредом.

— Ты мне их даёшь, дальше — не твоя забота.

— Хорошо. Больше не буду давать.

Чашка с легким стуком оказалась на столе. Лицо напротив всё такое же ровное, без ненависти или неприязни, без раздражения или скрытой заботы. Внимательный взгляд, и ни единого резкого движения. Ох уж этот «хороший, плохой коп».

Твои тактики не работают на меня, па-па. Хочешь, чтобы я смиренно подняла лапки и пообещала никогда-никогда не курить эту отраву? Чёрта с два!

— Ладно.

Наверное, он не был готов к такому быстрому и лёгкому исходу конфликта, раз с его стороны не последовало ни слова. Она прихлебнула чаю.

— Устроюсь на работу.

Бунт. В ягодицах мелкой дрожью зачесался протест вперемешку с нервным ожиданием бури. Она хотела-не хотела, чтобы отец наорал на неё, чтобы он ярко и красочно донёс, почему ей не стоит работать на последнем году обучения. Чтобы он наконец показал истинные чувства.

— Нет.

— Почему нет?

Вздохнул, будто готовится разжёвывать ей, слабоумной, прописные истинные. Чашку отставил в сторону, посмотрел в готовое к сопротивлению лицо.

— Меня не устраивает, что ты губишь собственную жизнь.

Не «мне не нравится», не «меня бесит», не «я не люблю» — а «не устраивает». Самое обезличенное, что могло бы быть. Видать, долгие годы работы в суде дают о себе знать. Но она же не подсудимый, не заклятый преступник — она его дочь, чёрт возьми.

— А меня не устраивает, что ты не даёшь мне губить её.

— Поскольку ты не достигла совершеннолетнего возраста, я обязан предостеречь и, если потребуется, остановить.

Не слушая, она поднялась, и усталый, тихий голос, не способный более сопротивляться, огласил:

— Поговорим через неделю.

Вышла с кухни, потому что диалог вновь в тупике.

Одежда — на стул, круглая кнопка окрасилась в зелёный, тело — на кресло.

Всего несколько дней, она уговаривала себя потерпеть всего несколько дней, чтобы отец уже не смог вертеть её наглость, поведение и поступки на толстом члене закона. Всего каких-то шесть ночей, и она будет свободна.

Книги для школьного чтения, заданий и мучений, наушники, тетрадь и ручка — конспекты, задачки, упражнения. Скукотища. Но при всей её расхлябанности, Нера не так уж ужасно училась: да, бывали двойки и тройки раз в четверть, но в итоге выходили твёрдые четвёрки. Ей было достаточно — отец требовал идеальности.

Впрочем, он и сам был образцом этой идеальности: выглаженные рубашки, брюки по стрелочкам, вычищенные ботинки с острым носком, зачёсанные назад волосы без единой, даже случайно торчащей пряди. Наверное, поэтому дочь открещивалась быть превосходной: дырки, заплатки, потёртости, грязь на рукавах и штанинах, бардак на голове (и в голове). Они — как нежелание быть похожими друг на друга, как отражения кривого зеркала. Как бунт их душ.

И вот надо было этому гаду Данте влезть! Ну, вякнул бы ей лекцию про вред курения, ну, отобрал бы сигарету, ну, «надавал по губам», раз так ему хотелось. Но рассказывать отцу-то зачем? Сосед совершенно попутал берега, если решился влезать в её воспитание. Поздно, Данте, бить по шляпе, когда крыша улетела.

Они с отцом учились вместе, какое-то время работали в одном подразделении, а потом Данте ушёл в частную охрану, отец же подался в судебную систему. Что забавно: эти двое то ли от тесного общения, то ли со временем стали так похожи друг на друга, что люди незнающие принимали их за близнецов. Бабуля, что живёт этажом выше, вовсе считает их братьями. Может быть, они — разлучённые в младенчестве?

А удивительно, кроме их внешнего сходства, абсолютная, непримиримая разность характеров: один — холодный, как арктический лёд, другой — горячий, как извергающийся вулкан. И… почти тридцать лет дружбы.

Сколько Нера себя помнила, эти двое всегда были вместе: праздники, выходные в парке, баскетбольные матчи, её выпускной из младших классов, «весёлые, мать их, старты», две летние недели на даче, тяжёлый послерабочий вечер. И помнила, знала, чувствовала детскую восторженность при виде друга отца, дрожащее в щемящем внимании сердце, невозможность отвести взгляд от улыбчивого лица и необходимость спрятаться от лучистых глаз.

Она говорила себе, что эта детская влюблённость пройдёт. И даже казалось, что прошла, когда она стала старшеклассницей, когда на голову посыпались контрольные, зачётные, экзаменационные, когда она сделала первую в жизни затяжку. А потом прозвучавшее «надаю по губам», и застрявшее в горле желание ощутить его шершавую кожу на лице.

Боже, чёрт! Её мысли — вихрь без связей и логики. Её чувства — водоворот, утекающий через слив, забитый тревогой. Они не уходят, а стопорятся, капая где-то в трубе, вихрясь в раковине.

Какой бред! Последний год, последняя неделя. Ожидание-ожидание-ожидание. А что потом? Потом, когда неделя пройдёт, когда её возраст сменит цифру? Потом, когда учёба кончится, она уедет в другой город, а они останутся тут? А потом — ничего.

Сняв с головы наушники, она прислушалась к тишине квартиры. Не совсем тишины: отец смотрел что-то по телевизору, хотя, возможно, и не смотрел, а включил ради фона, в ванной крутилась стиралка, на стене шагали секундные стрелки. Она хотела перемен, но боялась их. Она хотела дать волю чувствам, но боялась получить здоровенную дыру боли. Она хотела, чтобы отец перестал быть чёрствым мудаком, но боялась, что «новый» отец ей не понравится ещё больше.

Стук в дверь. Она знает: десять вечера, и он отходит ко сну.

— Спокойной ночи.

— Нера, всё нормально?

Сердце со всей дури долбанулось об ребро, и она подумала, что сейчас задохнётся. За мгновение взяла себя в руки и ответила:

— Да.

Почуял ли он заминку? Услышал ли он лёгкую дрожь?

Через долгую секунду раздумий, сомнений, второго шанса, ещё открытого отступления:

— Ладно. Спокойной ночи.

Дверь закрылась, и шаги стихли в его спальне.

Зачем он спросил? Может, что-нибудь почувствовал? Может, её поведение как-то выдало её страхи, сомнения и боль? Может, эта дурость с сигаретами вдруг заставила его о чем-то задуматься? Чего он хотел этим вопросом?

Голова легла на ладонь, холодную, мокрую, едва трясущуюся. Веки, горячие, красные изнутри, закрылись. Задержанный бег продолжился с тяжёлой ноты.

Она не понимала, отчего ей так плохо, отчего на глаза наворачиваются слёзы, отчего хочется тёплых объятий, отчего горло пугливо сжимается, отчего в башке неразбериха, отчего нет никаких ответов на бесконечные вопросы. Она хотела простоты и прямоты. А получала путаный комок без начала и конца.

Ей казалось — бессмыслица. А это была — жизнь.

Для всех он — Дмитрий Спиридонович. Для приятелей — демон-Димон. Для друзей — Данте.

Дурацкое прозвище, как ей кажется. Но ей нравится, хоть она и не признаётся даже самой себе.

Ещё в бытность полицейским он на задании схлопотал пулю в плечо, от болевого шока потерял сознание, а, очнувшись, стал всем рассказывать, что гулял по аду, видел, как грешников жарят на костре. Путешествие туда и обратно — прозвище на всю жизнь.

Отца её, кстати, тоже не обделили. Так-то он — Виталий Сергеевич, но близкие и товарищи зовут его то Вергилием, то Шекспиром, то Роденом, то Блейком, то Вагнером. А всё за его особую любовь к классической литературе и музыке.

Этой «особой любовью», увы, его собственная дочь не была награждена.

Венера Витальевна. Она убить была готова тех, кто называл её полным именем. Звучит поэтично — спору нет, но к ней — неприменимо. Какая она к чёрту Венера, к какому, мать его, лешему Витальевна? Вы её видели вообще? Берцы, узкие джинсы с рваными коленками, ремень на огромной пряжке, кожаный жилет с капюшоном (боги, где она его откопала?), куртка-плащ, массивные кольца на левой руке, гнездо на голове. Ей впору быть какой-нибудь Сашкой или Никито́й, на крайняк Катькой или Женькой. Но никак не Венерой. Поэтому, бесясь, она просит называть её — Нера.

— Грёбаная хрень!

Будильник сверлом разрывает барабанную перепонку. С первой попытки отключить повторяющуюся мелодию не вышло: палец промахнулся, и она ещё десять смертоносных секунд мучалась попасть в нужную кнопку. Тишина — блаженство. До тех пор, пока не вспоминает про очередную контрольную по математике.

— Доброе утро.

Подтянутый, свежий, побритый, причёсанный, поглаженный. Сна ни в одном глазу. Так бы и убила.

— Доброе.

Рот разрывает зевота, на щеке — отпечаток подушки, волосы всклочены. Если судить по быстрому хмурому взгляду, пока отец клал на тарелку яичницу, он бы тоже был не прочь убить её.

— Тебя подбросить?

С чего такая щедрость? Она аж подавилась очередным раскрытием рта и на мгновение замерла.

— Ну, давай.

В школу вообще в другую сторону. Или он подумал, что дочь будет отлынивать от занятий после разговора про двойку?

— Вечером забрать?

Да вы издеваетесь?! Кто подменил сурового, равнодушного, отстранённого отца на эту душку-лапочку? Неудачный эксперимент или он где-то спрятал труп и теперь шифруется?

— Да не надо. У меня ещё гитара.

— Я подожду.

В синих глазах блеснуло нечто похожее на заботу. Оп — исчезло. Просто он хочет сконтролировать то, что возможно: хотя бы несколько минут в школу — из школы. Посмотреть, курит ли она.

— Как хочешь.

Пожала плечами, оставляя ему решение. Пусть делает вид, что у него всё схвачено, что он в курсе её жизни. Не разубеждать же старика в его приятных заблуждениях.

— Поторопись.

Натягивая носки, она чистила зубы; застёгивая джинсы, она складывала тетради и учебники; расчёсывая вздыбленные волосы, она надела водолазку и жилет. Дверь хлопнула: отец спустился к машине.

Ну, конечно. Около мотоцикла, фиксируя на широких руках перчатки, стоял Данте и его улыбка во все 32. Он махнул соседу, что-то сказал и улыбнулся ещё шире. Отец почти не отреагировал, только двинул плечом.

— Утречка!

Выбить бы ему зубы, чтобы не сверкал ими так лучезарно в эту пасмурную погоду.

— Как дела, мелочь? За пятёрками пошла?

Большая тёплая ладонь легла на макушку и потрепала волосы. Она непроизвольно обернулась к нему, как бы задерживая контакт, но суровый, не прощающий ошибок взгляд стрельнул в мужчину. «Мелочь»? «Мелочь» у тебя в штанах, предатель.

— О-о, кто-то не выспался. Слышь, Верг, ты бы хоть не издевался так над ней, не в космос ведь летит.

— Рано вставать — это не испытание, а режим.

Посмотрите, кто проклюнулся. Мистер «Я и режим — один пункт в словаре».

— Ладно, ей же не врага бить, а книжки зубрить.

— Не бойся, врага я запросто учую.

И фыркнула так пренебрежительно, как могла. А он губы скривил, будто не понял намёка, и тут же опять улыбнулся. Шлем, перекинул ногу, показал пятерню, и мотоцикл отъехал. Обтянутая в чёрную кожу пятая точка приподнялась на кочке на прощание.

— Про двойку не забудь.

Она даже не успела улететь на небеса, как её тут же спустили на землю. А главное, даже никакой эмоции. Как будто очередное дело просмотрел.

Кивнула и уставилась в окно, подперши щёку. Влажно, голо, серо и коричнево, тучно. Люди спешили на работу, в университеты, в школы. День за днём одно и то же. Неужели не скучно?

— Спасибо.

Взгляд мазнул по отцовскому безэмоциональному лицу, и она вышла на школьный двор. Он даже не кивнул в знак прощания, даже ладошку не показал, хотя бы мог улыбнуться, болван каменный, — машина развернулась и укатила с улицы. Такой себе семейный разговор.

Уроки тянулись мучительно медленно, словно засахарившийся мёд в забытой банке на антресоли. Единственная отдушина — краткие побеги за здание с тремя затяжками и воровскими взглядами за угол.

— Мои когда узнали, чуть всю пачку не заставили скурить.

— Меня брательник не стал выдавать, сказал, что сама потом брошу. А я уж год как, и ничего — не бросается.

— Дак он сам дымит, как паровоз, фиг ли ему сдавать.

— Он-то работает, я-то учусь ещё.

— Он тебе сиги стрелять даёт?

— Обижаешь. Может пачку подогнать, если попрошу.

— Ну, так попроси. Чё мы как украли.

Светло-серая бумага прижалась к губам, терпкий, тяжёлый дым вошёл в грудь и лёгкими кольцами запарил в воздухе. Тёмный пепел упал к ногам, сигарета стала короче, как и перемена, как и день, как и её жизнь.

Она, вроде бы, не пыталась казаться старше, обхватывая отраву. Она даже не пыталась привлекать внимание старших. И несмотря на то что не чувствовала никакой потребности курить, всё равно извлекала из пачки трубочку, всё равно затягивалась. Потребность была, но не в курении. Тут же, как помним, бунт.

Последний на сегодня звонок — и она летит в раздевалку. В теле ползёт усталость, сковывая плечи и шею. Свежий воздух, чуть сырой, чуть дождливый и земляной, раскрывает грудь, развеивает онемение, вытесняет школьные заботы. Через полчаса она вовсе забудет о логарифмах, вероятностях и неизвестных. В её днях остались сплошные неизвестные и невозможные вероятности.

До занятия она успевает настроить гитару... нет, не так. Успевает сдуть с неё трёхдневную пыль, погладить по корпусу, гладкому и такому родному, подтянуть струны, прислушаться к звучанию, ловя внутреннее спокойствие, и даже может улыбнуться, легко проведя пальцами поперёк грифа. Жаль, что отец не разрешил держать гитару дома: купить — купил, но сказал, что от тренировок соседи спустят на них собак. И потому деревянная отдушина стояла в шкафчике музыкальной школы, а она же тренировалась на картонном макете, мысленно озвучивая себе аккорды. Дурдом. Наверное, отец просто не хотел конкуреции своим Бахам и Моцартам.

С каким бы нетерпением она ни ждала занятия, с каким бы усердием ни добивалась идеального отыгрыша, с каким бы трепетом ни касалась струн, время летело неумолимо. За окном темнело, над кривыми ветками бледнели золотые точки. Ученики прощались, забирая интструменты с собой — Нера же сидела до последнего, ведя по краю корпуса пальцем, зпоминая изгибы гитары, тоже прощаясь.

— Ты отлично справляешься. Сегодняшняя быстрая патрия вышла на ура. Знаешь, могло бы быть и лучше, если бы ты тренировалась дома.

— Знаю. Но не могу.

Натянутая улыбка, вроде бы, даже сочувствующая. Вы, женщина, не знаете, каково это, жить с моим отцом, а потому строить понимающее лицо не надо. Дайте шкафчик и отвяньте.

Тёмный гриф попрощался тусклым лакированным бликом. Через три дня увидимся, товарищ, а пока не поминай лихом.

Двухэтажное здание с недавно обновлёнными окнами — а в коридорах как лежал столетний линолеум с въевшимся запахом ног, так и лежит. Крохотный палисадник с кустами, одинокое дерево, за ржавыми воротами по пояс — парковка. И три машины — ни одна из них не принадлежит отцу. Надвинув капюшон на чёлку, девчонка принялась ждать вечно занятого судью, по совместительству её родителя.

Как его угораздило, кстати?

Дети со смехом выбегали из школы, кто-то бибикнул на парковке, воробей вспорхнул с ветки. Ну, и жди теперь его, а сколько жди, один хрен и знает. Позвонишь — получишь недовольное бурчание. В лучшем случае.

Выезд с парковки был же и въездом: она так и так заметит отца при приближении. Щёлкнула зажигалкой, бледный дымок щекотнул в носу, расслабилась и прислонилась к стене. Затяжка — оранжевый кончик пополз вверх, превращая белое в пепел. Затяжка — лёгкие устало выдохнули от учёбы, от напряжения, от дурацких мыслей. Затяжка — физически становилось лучше, психологически лишь хуже.

Среди учебных проблем — двойки и тройки, склоки с преподавателями, близящиеся экзамены — среди проблем с отцом были и другие. Конечно, она отнекивалась от них, закрывала глаза, даже мысленно топала ногами, как маленькая капризуля. Но решать проблемы это не помогало. Поговорить не с кем: отец забыл, что такое слушать дочь, друзей, с которыми она бы обменивалась секретами, не было, преподаватели разрываются между всеми, того и гляди, по-настоящему лопнут. И остаётся лишь тот, вокруг кого проблема-то и вертится.

Нельзя же с порога сказать: «Данте, ты мне нравишься» или «Я люблю тебя, Данте». Он засмеётся, обязательно засмеётся. Потому что она — «мелочь», а он — главный в группе быстрого реагирования, бывший офицер полиции, байкер душой, рокер телом, да и просто офигенный дядька под сорок. В нём столько всего, в ней же — ничего. Сплошной путаный комок чувств, мыслей и гнусных привычек.

Сигарета кончилась: та жалким окурком полетела в урну — отца всё не было. Закинула жвачку и замерла. Обмерла. Покраснела. Забыла жить. Через окна ближайшей машины виднелся красный мотоцикл с терпеливо ожидающим водителем.

Ну, конечно, это был он, черти бы его побрали. Ну, конечно, он всё это время следил за ней из своего укрытия — нет-нет, не укрытия, просто кое-кому недостаёт внимательности. Ну, конечно, он видел, что она сделала. Нет, слава богу, мысли читать не умел... хотя от такого мужчины можно было бы всякого ожидать.

— А ты не торопишься домой.

Улыбка. Затолкай её себе в жопу.

— Мог бы и посигналить.

— Зачем нарушать естественный порядок вещей? Так сроднилась с сигаретой, что из рук не выпускала.

Слишком быстрое движение — и пачка в его ладони. Осмотрел со вниманием: на стороне фотография рака лёгких в ярко-хоррорных оттенках. Цокнув, качнул головой. Ну и фарс!

— Тебе пророчат рак лёгких. Может, лет через десять. А пока обойдёмся моим обещанием.

Пачка, словно резинка на рогатке, шлёпнула о губы и скрылась в его кармане. Она сделала жалкое движение на перехват — без толку.

— В следующий раз отхлещу ремнём прям на улице.

Губы пульсировали и от удара, и от возмущения, и от смущения, и от страха. Как будто её заочно поцеловали, но рассказали об этом сурдопереводчиком с китайского. Она смотрела на него, и на глаза наворачивались слёзы: лицо расплывалось, куртка превращалась в красное пятно. Но улыбку всё же заметила и опустила взгляд.

— Мелочь, с тобой же даже целоваться никто не станет, если пахнешь, как помойка.

— А ты не нюхай.

А целуй.

От прорвавшейся резкости он хохотнул и натянул ей шлем на голову.

— А я не могу не нюхать свою мелочь. И не хочу, чтобы она воняла за версту.

Ремешок впился в кожу, и она поморщилась. Тёплые подушечки забрались под ткань, ослабили ремень и закрепили фиксатор. Нера, казалось, перешла на бескислородное существование: она слышала его слова, искала там подтекст, перекапывала почву под собой, смотрела в синие, светящиеся задорством глаза, ощущала выдохи на лбу и заботливые руки.

— Потому что иначе я не смогу катать тебя по городу. Садись давай: кружок до стадиона, и домой. А то Верг нам обоим бошки поотрывает.

Словно кукла, она неловко перемахнула через сидение и, продев руки под мышками, обняла мужчину со спины. Большой и тёплый. Хоть это не меняется. Данте вообще никогда не меняется. Как был он задорным балагуром, неутомимым весельчаком и оптимистом, таким и остался по сей день. То ли ранний уход из жизни его родителей так сказался, то ли суровая деятельность воспитала в нём стойкость в любых ситуациях.

Ветер свистел по шлему, в прорези мелькал осенний город. Она ещё крепче прижалась к широкой спине, ощущая стучащее по клетке и по горлу сердце. Моля дорогу растянуться навечно, она зажмурилась.

Это мелочь, но такая приятная. Это — редкое мгновение близости, о котором она лишь могла мечтать и молиться. Кожанка скрипела под напором шлема, и девушка жалела, что не может коснуться её щекой. Что не может забраться ладонями под куртку, проверить, как бьётся его сердце.

Это словно её, маленькую и лёгкую, подбрасывает в воздух огромный и заботливый дядя. Восторг, замирание в груди — ещё, ещё, ещё!

Мотоцикл затормозил у обочины. Справа тянулась аллея, летом огораживающая небольшой стадион от прилегающей улицы. Посмотрев из-за плеча, Данте похлопал по сжатым рукам. Она не хотела отцепляться. Да, ещё будет обратная дорога, чуть дольше, чуть вертлявее, но эта уже подошла к концу. Закончилась так нелегально быстро.

Ещё секундочку. Ещё милимисечку. Ещё чуть-чуленьку.

— Замёрзла?

Да. Если это даст индульгенцию на задержавшееся объятие.

На выдохе она отстранилась и слезла с железного коня, не глядя на соседа. Тот стащил перчатки, на холодноватый воздух явились крепкие ладони, вздутые вены на тыльной стороне, узловатые пальцы. Он легонько ударил перчатками по шлему и улыбнулся.

— Выглянешь из норки?

Нахмурилась, но амбразуру сняла. И как ему удаётся быть таким всегда? Бывают хоть моменты, когда ему грустно или больно?

— Зачем ты привёз меня сюда? Я думала, мы спешим.

— Да ладно тебе, успеешь ещё наслушаться ворчания Верга. Ты ж не каждый день тут бываешь.

— Ладно, как скажешь.

Пожала плечами. Сделала шаг в сторону стадиона. Сосед, заблокировав железного коня, двинулся за ней.

— Последний раз я здесь была, когда в 6-ом классе проводились «Весёлые старты».

— Когда ты бежала на последнем этапе палочек-выручалочек и упала у финиша?

Приду к тебе ночью и побрею дрелью. Ишь чего вспомнил!

— Ага. Ты ещё потом минут 20 медика искал, чтобы он мне коленки и подбородок заклеил.

— А когда вернулся, Верг тебя успокоил и всю обклеил пластырями. Даже на пальцах.

Она улыбнулась. Да, давным-давно отец мог проявлять к ней заботу. Может, потому что дочь была младше, не показывала при любом удобном случае характер, не искала подтекста и не курила за углом школы.

— М да, столько времени прошло. Кажется, ты только вчера в школу пошла, а уже заканчиваешь.

— Давай без этих старческих разговоров.

Сосед засмеялся, прижав ладони к животу. Его задорный хохот заставил и её невольно улыбнуться.

— Ауч! Неужели я такой старый? А мне казалось, что я ещё хоть куда.

И она бы с готовностью подтвердила его слова: рассказала бы, каким энергичным и живым видит его, как его смех заставляет её хрупкое сердце биться быстрее, как обыкновенное присутствие скрашивает её мучения. Но нельзя. Нельзя выдавать себя. Нельзя говорить об этом. Хоть и очень хотелось — зудело на ладони и на ягодицах.

— Нет, не настолько. Чуть моложе, чем ты думаешь.

— Мелочь, тебя давно за уши не драли? Так я напомню.

Ноги сами понесли её вперёд. Не оглядывалась, не смотрела на тени, не слушала топот берцев за спиной. По щекам гладил ветер, волосы непослушными прядями лезли в рот, глупая улыбка так и не спадала. Дорога заворачивала, и она хотела последовать за ней, но топот усилился — сильные руки обхватили девчонку, вздёрнули от земли. Как в детстве, когда карусель набирала обороты и в груди на мгновение щемило, а потом стучало быстро-быстро.

Оказавшись на ногах, Нера сжала его руки, привалилась затылком к груди. Мужчина потоптался из стороны в сторону и как будто сильнее обхватил талию. Могло показаться. Она же любой звук считывала в свою пользу, не то что движение. Хотела обманываться.

— Фиг бы я тебя догнал, если б не курила.

Ушипнула тыльную сторону ладони. Он громко шикнул, потреся кистью, но вернул обратно, на талию.

— А что? Правда ведь. Чего тебе вдруг в голову взбрело?

Не хотела отвечать. Разве не понятно? Её щенячий взгляд, направленный только на него. Её резкость ко всему, что не связано с ним, что отдаляет от него, что требует противного её сердцу. Апатия, противоречивость, вспыльчивость, лень, отторжение...

Приняв молчание за боязнь ответа или за сам ответ, Данте лёг на макушку щекой и потёрся.

— Верг раньше заметил. Вчера сказал. Уже наказал?

А как же..?

— Ага. Няньку приставил.

С секунду он молчал, а когда, видимо, до него дошло, фыркнул.

Тепло от кожи, словно подтаявшее масло, текло сверху вниз, обволакивало её, умиротворяло. Она бы помолилась любому богу, чтобы ни предрассудки, ни стереотипы не помешали ему быть вместе с ней, но ведь не поможет. Ничто не поможет.

— Да нет, он попросил тебя забрать, чтобы ужин успеть приготовить.

— Ужин? Что за праздник?

Последний раз отец готовил званый ужин лет 5-6 назад, когда он только вступил в должность судьи. Тогда они с Данте заходили в магазин напротив дома. За тортом. А купили большой «муравейник», до одури свежий и сладкий. Они в два лица его и слопали.

— Не знаю, не говорил.

До её дня рождения оставалось ещё пять дней. Никакие годовщины — даже годовщину смерти мамы — они не отмечали. Удивительное происходит с отцом. Бабу приведёт что ли?

Нос шумно вдохнул её запах — возможно, даже громче положенного. Руки разжались, схватили девчонку за плечи и отставили от себя. Она обернулась — всё та же дежурная улыбка. Светлая, счастливая, лёгкая.

Он врёт. Он всё врёт. То, что делает, — врёт. То, что говорит, — врёт. Его улыбка — единственное, что спасало её в трудные минуты, — ложь.

Попятилась.

— Давай домой. А то на ужин подадут нас с тобой.

Нет. Какая ему к чёрту любовь? Уж тем более её любовь ему не нужна. Эффектная, особенная, пылкая — да. Робкая, запутанная, юная — нет.

Нет-нет-нет.

Как приговор, пульсом стучало отчётливое «нет».

Всю дорогу до мотоцикла, пока надевала шлем, пока он цеплял перчатки, Нера не смотрела на него. Ни мельком, ни краем глаза. Иначе разревётся. К горлу подступили слёзы, и любое неловкое движение могло тут же пробить их. В носу щипало, во рту пересохло. Клетка дребезжала ударами плачущего сердца.

Не могла обхватить его так же сильно, как раньше. Взялась по бокам — Данте отцепил её ладони и, сымитировав звук защёлки, скрепил их на своём животе. Ей было плевать.

Всё так безнадежно и бессмысленно.

Глупо думать, что он поймёт и примет, что бы она ни сказала. Глупо надеяться получить ответные чувства от того, кто скрывает собственные от окружающих. Глупо мечтать о том, чего никогда не случится.

Ветер выл в шлеме. Она хлюпала носом и надеялась, что по приезде сосед не заметит прозрачные капельки. На асфальте вновь темнели пятна. Она глотала боль, разочарование, страх, никчёмность и мечтала, чтобы он не увидел их на её лице. Хоть и допускала такую возможность.

— Карета прибыла, миледи.

Тут же соскочила с мотоцикла — железный конь зашатался, и Данте повернул рулём для устойчивости. Не глядя на него, протянула шлем, и пошла в дом. Не обернулась.

Как иголкой по доске. Как бумагой по сгибу пальца. Как мелом под ногтем.

Отвалите-отвалите-отвалите.

Кроссовки — в стену, рюкзак — в проход, куртка — на пол. В лицо дала холодной струёй. Слёз не видно в воде. Только веки жжёт немного, спина сотрясается, пальцы дрожат на раковине. Слёзы утекают в водопровод. А её боль закупоривается в грудине.

Камень. Нужно стать камнем. Камень ничего не чувствует. И Нера ничего не будет чувствовать.

Запрети себе. Отражение с красными глазами плакало, кривило губы, блестело слезами. Скажи «нет» раз и навсегда. Не надейся, не верь, не думай. Не будет по-твоему.

Она ещё и ещё, ещё и ещё споласкивала лицо. Будто желала сполоснуть себя из жизни. Прижала полотенце, тяжко вдыхала, вздрагивала, сил не было ни в одной конечности.

Разве это ново тебе? Переживёшь.

Да, сейчас больно и тошнит от самой себя. Да, сейчас разрывает на куски, как под колёсами бронепоезда. Но потом, когда пройдёт время...

— Не утонула?

Голос, попадающий в самое ядро её существа. Почему именно он? Почему не мальчишка из класса? Почему не молодой бариста в кафе через дорогу? Почему не парень приёмной кампании того долбанутого университета? Почему этот щетинистый, улыбчивый, уютный сосед, отцовский друг? За что сердце так издевается над ней?

Дверь — не смотрит, идёт мимо. Спальня — можно побыть собой, пока переодевается.

Уехать к деду на каникулы? Старый хрыч опять, наверное, укатил к чёрту на куличики, не сказав никому ни слова. Придумать какой-нибудь лагерь или недельный пансион? Отец раскусит эту ложь в два счёта. А про подруг и друзей и говорить нечего. Какие у неё друзья?

Может, и правда, на работу устроиться? Руки и голова будут заняты, да и пара сотен на сигареты не помешают.

Лишь бы не видеть улыбку до ушей. Лишь бы не слышать его голос. Лишь бы не думать о нём любую свободную минуту.

В сервизных тарелках лежали стейки с овощами на пару, в графине плескался домашний ягодный сок. Нера вдруг ощутила всю тяжесть голода: под ложечкой засосало, во рту слюняво.

— ...Слушай, Верг, одолжи насос на выходные: мужики играть позвали, а мяч не накаченный.

— За столько лет ты бы мог уже свой купить.

— Ай, не бухти. Ты своим всё равно не пользуешься.

— Пользуюсь.

— Надувная баба не в счёт.

Она уже занесла нож над мясом, когда они вошли в кухню. Рука чуть задержалась в движении — больше ничем она не выдала своё беспокойство. В неловком молчании друзья уселись. Раскрыв ноздри шире, отец втянул воздух со стороны дочери — хоть это было и тихо, но всё же она уловила и фыркнула.

— Конфисковано. Доволен?

Конечно, ответа не последовало, зато хлопнуло полотенце и легло на колени.

— Что празднуем? Ты так и не сказал.

Сначала он налил всем сока, потом методично нарезал мясо в тарелке, и, лишь когда все уже забыли про заданный вопрос, его голос прорезался:

— Меня повысили и переводят в областной суд.

— Поздравляю!

Хлопок по плечу. Дзинь стаканами.

Но ведь... Областной суд находится в городе федерального значения, как бы в столице региона. И это значит...

— А как же школа? Ты сам говорил, что...

— При чём тут ты? Ты остаёшься. Доучиваешься. Поступаешь в университет в центре и перезжаешь ко мне.

Как интересно. Продуманно и логично. А главное — решительно. Без спроса — бац! — голова в ведре.

— А если я не хочу?

— Что именно не хочешь?

За этот разговор он уже сказал ей больше слов, чем за всю предыдущую неделю.

— Не хочу поступать туда, куда выбрал.

— Я ещё ничего не выбирал. Время есть подумать.

Враньё! Он в те выходные копался на сайтах приёмных комиссий, смотрел пороговые баллы и необходимые экзамены. На его комоде лежал блокнот (да, у него хватает наглости использовать блокноты, а не оставлять до лучших времён) с таблицей университетов и цифр, списков, номеров.

— А если я не хочу уезжать?

— Там лучше образование.

О переводе он знал заранее и решил подготовить почву. Чтобы у дочери было больше возможностей. Чтобы она смогла выучиться и обрести место в мире.

— И что я тут буду делать? Без тебя..?

Слова вылетели из неё прежде, чем она осознала, что произносит их. Отцовская рука, сжимающая вилку, дрогнула. Они глядели друг другу в глаза: в молчаливой просьбе додать то, что недодали, на сине-зелёные опять накатывали слёзы.

— Во-первых, дед обещался через месяц приехать. Во-вторых, ты знаешь, что Данте всегда напротив и его двери для тебя открыты. В-третьих, я буду звонить каждый вечер, узнавать, как дела и...

Нера вскочила. Вернее, она хотела как-то эффектно встать, чтобы негодование и боль сквозили в движении. А вышло, что она приподнялась и рухнула прямо на отца. Обхватила его вкруг шеи.

И по-детски зарыдала. С всхлипами, с едва слышным завыванием, с дрожью в руках.

Не ожидав такого от дочери, мужчина положил ладони на спину, осторожно, будто боясь разбить похлопал и погладил. Уже забыл, когда она проявляла к нему чувства.

Уже забыла, когда сама это делала. Но так ждала этого от отца.

Такое простое слово «переводят». Раз — и ты уже в другом городе. А тут у тебя половина семьи осталась, знакомые и товарищи, друзья детсадовские, удобный магазин под рукой, пекарня за углом... Всё твоё. А там..?

Осознание, что отец — единственное по-настоящему стабильное в её жизни — вдруг пошатнул фундамент, впечаталось в её неразумную голову со всей дури. И дурацкие экзамены, и тошнотворное курение, и любовь к гитаре и Данте — всё показалось блёклым. Никчёмным.

— Нера. Всё будет в порядке.

Она кивнула, не веря его словам. Она кивнула, чтобы успокоить саму себя, чтобы соврать (уж в который раз!), чтобы отвести подозрения. Она кивнула и, шмыгнув носом, вышла с кухни.

И опять зеркало. Не смотря в отражение, умылась, присела на край ванны, оглянула комнатёнку и вздохнула. Горько-горько.

Думала, что сердце разорвётся, когда Данте отстранил её от себя и натянуто-честно улыбнулся. Думала, что рассыпется на кусочки, когда вновь услышала его голос за дверью. А вот поди ж ты, судьба даёт новых пилюль, но забывает подслащивать.

Но тут было нечто иное. Чуть ли не первобытное. Страх потерять саму жизнь. Казалось бы, ну, уедет подальше — не страшно: позвонит, пригрозит, как обычно, испугает лишением компьютера и интернета, но ведь потом всё встанет на свои места. Чего испугалась-то?

И пусть отец не разговаривал с ней о чувствах, которые могут пробуждать в девочках мальчики, и пусть он лишь однажды в полном смущении говорил ей о «пестиках-тычинках», и пусть он не делился любовными историями, всё равно казалось, что его присутствие здесь, рядом с ней, защищает её от душевного армагеддона. Он — тот самый маяк, на который она могла ориентироваться всегда.

Да, последнее время неохотно прибегала к этому. Да, считала, что полнейшая самостоятельность только пойдёт ей на пользу. Но после слова «переводят» она неистово захотела прибиться к тихому берегу имени отца и не сходить с него. Выгонит — поплывёт дальше, а нет — останется.

— Поздравляю с повышением, кстати.

Успокоившись и передумав всё, что только можно, девушка вернулась на кухню. Мясо уже остыло, но ей было неважно — даже отказалась от предложения подогреть кусок.

Отец кивнул. И в глазах мелькнула теплота. Может быть, и не она вовсе, но дочь давным-давно не замечала этой искры в его льдах. В груди шевельнулось нечто и спокойно затихло, не подняло бури, не вызвало негодования. Не призвало к бунту.

— Это что ж теперь, лихачеству пришёл конец? А то ведь поймают и засудят.

Ах, да... Данте всё это время был с ними. Какая жалость, что он застал сцену прорыва её чувств. И двойная жалость, что она не может свернуть ему шею. Свидетелей быть не должно.

— Можно подумать, тебя это смотивирует.

Брови картинно нахмурились, губы задумчиво вытянулись в трубочку, палец провёл по щетине. Позёр, ей-богу.

— Ни за что!

Дочь с отцом улыбнулись.

— Просыпайся.

— Мне ко второй.

— Вставай.

Вздох усталой тысячелетней души. Одеяло — в сторону, ноги — в тапки. Что за изверг придумал отца с его маниакальной тягой к режиму? Напомните отблагодарить деда.

— Что?

— Я сегодня допоздна. Ужин разогреешь. В семь позвоню в школу.

И смотрит, долго, настойчиво. Чтобы до её сонного мозга дошло, что этот вечер — край, и надо бы наконец отработать свою лень. Закатила глаза в ответ. Поднятая бровь как парирование.

— Поняла-поняла.

Куда делась вчерашняя теплота? За полную версию надо платить?

Шарк-шарк губкой об носок туфли. Десятый раз поправил галстук, будто его работоспособность зависит от угла, под которым он его завязал. Неловко махнул дочери, подпирающей стену, подхватил портфель и вышел.

Не сказать, что из него прёт эстетство, скорее, великий аккуратизм, идеализм и педантизм в кубе. Со стороны Виталий Сергеевич — приятный мужчина, успешный в карьере, может быть, слегка отдалённый от общества, но вполне себе неотвратительная личность. С маленькими тараканами в намертво уложенной голове, но всё же. А вот как отец состоялся он не ахти (хотя, если сравнивать с тем же дедом, которому было действительно до лампочки на сына, всё не так уж печально). Несомненно, курсов безгрешного отцовства тот не кончал, однако частенько не отдавал отчёта о поведении, направленном на дочь.

Сосед, как по расписанию, натягивал на ладони перчатки, когда друг подходил к машине. Не изменяя себе, он что-то проговорил и махнул рукой. Уголок губы поднялся. Отец, что, улыбнулся?!

Секунда. Казалось, что этого и вовсе не было. Но она же видела собственными глазами! Улыбнулся. Отец улыбнулся!

Обалдеть, не встать… Этот сухарь железного пошиба умеет улыбаться…

Машина, блеснув стёклами, выехала со двора. Перемахнув через сидение, сосед подтянул кожаные штаны, неизвестно для чего постучал по прибору, нацепил шлем. Два пальца отсалютовали у виска, защитное стекло опустилось, и мотоцикл, рявкнув, укатил. Две обтянутые половинки привычно подпрыгнули на кочке.

Он, что, заметил, что она смотрела? Или он кому-то ещё это послал? Улица пуста. Рисуется, гад, и не краснеет.

По дороге она хотела подумать о происходящем: о переводе отца, о её странной реакции на новость, о вспыхивающем желании прибить отца (не всерьез, конечно же), о диком, до дрожи в пальцах желании прибить Данте (всерьёз, конечно же). Но музыка стёрла все думалки, и рот спешил беззвучно подпевать.

Первые уроки прошли быстро и, на удивление, гладко. Пока у доски мучались другие, она рисовала в блокноте. Любимая гитара, от которой витиеватыми лентами отлетали ноты, возлежала в крепких руках, с длинными пальцами, что аккуратным щипком оттянули струны, с привычными заусенцами и царапинами, с выступающими венами, с волосками. Она прекрасно знала, чьи это руки, но соседке по парте отшутилась, мол, персонаж из игры, ты не в курсе, диалог закончен.

После обеда Нера не пошла на улицу. За угол. Открестилась, что сигарет нет. Девчонки уговаривали, предлагали поделиться. Она мотнула головой и поднялась на этаж.

А потом кинула себе же отговорку. Ведь могла бы и пойти с приятельницами — один раз она делилась сигаретами, и один раз они бы выручили её. Отец всё равно ничего бы не узнал. А назавтра она бы купила на остатки карманных денег новую пачку, соврав в магазине, что ей 20. Но не пошла. Потому что лень. Потому что на улице стало холодать. Потому что надо бы подготовиться к самостоятельной. Потому что так она потратит время. Потому что… ей ещё раз «надают по губам».

Урк — в животе. Свист — в ноздре. Глаза прошлёпали мимо строчек, мысль скользнула между поднимавших, обнимавших её вчера рук, между облачённых в тугую кожу коленей. Щёки и сердце синхронизировались в толчках и жаре.

— Ты понимаешь эту тему? Объясни мне, пожалуйста.

Таня Кириевская. Милая девчонка, прилежная, тихая, скромная и добрая. Поможет, когда надо, подскажет, если забыла. Но в математике несильна. Ей бы в хоре петь — у неё красивый, кстати, голос, без шуток — или картины рисовать, или любовные романы писать, или игрушки детям шить. А не вот это вот всё.

— За 5 минут до самостоятельной?

— Не надышишься, я знаю, но мне бы хоть на тройку.

Нужная страница в учебнике. Пантомима на пальцах, драконы на черновике. Ей не сложно пересказать своими словами, ей не трудно растолковать, откуда и что взялось, куда делось. Но напряжённые брови, часто моргающие ресницы, сжимающиеся губы говорили ей, что одноклассница всё равно не понимает. Рюкзак на спину. Десять шагов до кабинета — минута на повторное объяснение.

— Спасибо.

Убрала рыже-каштановый хвост с плеча, улыбнулась дополнительной благодарностью. Они прошли каждая за свою парту, и Нера прикинула, что могла бы помочь Кириевской, если препод пару раз отвлечётся.

Листочки в клеточку. Распечатки с заданиями. Листочек — на тетрадь, чтобы не корябать по парте. На всё про всё 20 минут. Ну, пора выложиться по полной. Или потом отец выложит её в сторону детдома.

Первое задание решилось легко. А вот второе вертелось и крутилось, как назойливая муха, но ловиться не собиралось. Принцип был ясен, но что-то не складывалось. А потом со стороны она ещё заметила округлившиеся в мольбе шоколадные глаза Кириевской и, украдкой кидая воровские взгляды на препода, переписала на клочок бумаги решение. Тихо-тихо шикнула, Кириевская толкнула соседа, тот резко повернулся, стул неистовой громкостью скрипнул.

— Что за возня?

Всё вернулось к точке отсчёта. Пришлось ждать. Пока исподлобья Нера следила за преподом, голова думала над вторым заданием. Сердце долбилось в груди и на затылке, каждый стук отдавался пустотой в животе. Сосед Кириевской опустил руку под парту и осторожно потянул её назад. Пригнувшись, Нера передала бумажку и тут же выпрямилась. Рыжуля, обернувшись через плечо, улыбнулась.

На последних минутах она чиркала в листе решение. Правильное оно было или нет, неважно — оно было единственным, которое складывалось гармонично. Протянула ответ и выдохнула. Всё, что выше тройки ей будет достаточно.

— Спасибо.

Лучезарная улыбка. Кириевской хочется помогать: вся она такая светлая и приятная, от неё точно никакой подлости не дождешься. И Нера периодически помогала, когда могла. Однажды даже спасла её от наглых лап старшеклассников: те пристали к Кириевской — сдачи этот ангел дать не мог — пытались надавить страхом, вымогали деньги. Ну, она и окликнула малолетних дебилов — те перекинули внимание на Неру, думали урвать джекпот, а в резальтате им пересчитали зубы. Вернее, один схлопотал по яйцам, другой — по горлу и в живот, третий — по роже. С тех пор Кириевскую никто не трогал, а с Нерой старались не связываться.

Дружбой их отношения не назовёшь, но добрым приятельством вполне можно.

— Извини, что второе задание не вышло переписать: я на последних минутах доделывала.

— Не страшно. Я что-то написала. Думаю, неплохо. Ещё раз спасибо.

— Да пожалуйста.

На химии Кириевская поглядывала на неё из-за плеча. Нера же думала, следует ли ей предложить математичке, кроме переписывания прошлой контрольной, пару уравнений на оценку или постоять у доски задницей к классу. Ни один из вариантов ей не нравился, но закрывать промахи необходимо.

Звонок — поднялась, собралась. Внутренне приготовилась получить словесных лещей от препода, глубокого посыла и нелестных отзывов в сторону её успеваемости. Столкнулась с блестящими шоколадными глазами и нежной улыбкой.

— Ты домой?

— Нет. Мне алгебру исправлять.

Блеск потух, голова понимающе кивнула.

— Ну, ладно. Удачи тогда.

— Спасибо. Пока.

Чего Кириевская липнет к ней сегодня? Настолько благодарна за помощь по математике? Ну, шоколадки с миндалём будет достаточно. Хотя офигенская плитка с ромом и изюмом окупила бы пожизненную помощь.

— Извините…

Кишки тряслись, слипались, холодели. Строгий взгляд из-за очков. Женщина пыталась казаться суровой, но Нера знала, что та лишь создаёт видимость. Может, уйти? Пересдать завтра или послезавтра, отцу сказать что угодно, а потом он и вовсе забудет со своим переводом. Но… не стоит тыкать палкой в ноздри спящего отца.

Через урок она оставила переписанную контрольную и два уравнения по старой теме. Математичка отпустила её, обещалась проверить как можно скорее.

— Что, в ботаники подалась?

Ника зажимает между указательным и средним пальцами сигарету, выдыхает белый дымок. Грива смоляных волос, веснушки, татушки под тонкой кофтой. Гениальная лентяйка.

— Отец настоял пересдать.

— А, ну, да. В Москву поедешь? Питер?

Фильтр приложился к пухлым губам, почти сразу же отпрянул. Ника как раз и предложила Нере выкурить: не давила, не брала на «слабо́», просто предложила, и та согласилась.

— Не знаю. Я бы осталась.

— Ну, и дура. Я бы уехала, будь у меня такая возможность.

Смахнула прядь со лба, но та сразу же вернулась на место. Девчонка оскалилась, качнула головой.

— Твой батя хотя бы не тварь последняя.

Нера точно не знала о семейных обстоятельствах Ники, но была наслышана о неподобающем поведении её отца: буйный алкоголизм, повсеместная ложь родным и знакомым, дважды кадировался и миллионы раз обещал не пить, но всякий раз обещание нарушалось, стакан наполнялся жидкой отравой, тяжёлая рука поднималась на беззащитных существ, жену и дочь. Девушке было жаль приятельницу, хоть та и не принимала ни от кого ни грамма жалости.

— Ты уедешь, оставишь меня гнить в этой жопе.

— Поехали со мной.

— И чо я там делать буду? Батя твой не раскошелится нам на отдельную квартиру.

— Ты в физике сечёшь. Выучишься, где там физика нужна.

— Ага-ага. Сплю и вижу.

Очередной раз затянулась. Из вежливости протянула пачку: сигареты манящим рядком выглядывали из-под картона. Нера отказалась. Вдохнула продукт чужого курения.

— На фиг я вообще в 10-й пошла? Тоже дура, как ты. Сбежала от бати, лишь бы его морду не видеть лишний раз.

— Не пошла бы, работала бы уже.

— Ага, сиги бы продавала.

Задумалась. И Ника показалась ей правой: отец действительно был не бесполезным куском фиктивного родительства. Он не занимал ячейку под названием «батя» лишь по праву пенетрации женского организма и его инсеминации. Он не поднимал руку на, возможно, некогда любимую жену и после не обвинял её в его поведении. Относительно он был… нормальным.

Да, он холодный человек. Да, требовательный и с течением времени стал сухим по отношению к Нере. Но в нём отсутствует агрессия, то заливаемая алкоголем, то разбуженная им же. И дочь должна быть благодарной за то, что её лапушка-чудушка максимум может лишить интернета за неисправленную двойку (на самом деле, это не максимум), как, впрочем, и отец должен благодарить небеса-судьбу-Шиву-домового-гидрометеоцентр за относительно адекватную дочь, что не пьёт, (пункт с курением вежливо опустим) не слоняется по подворотням ночами, не исчезает с неизвестными лицами в рандомном направлении, не крадёт деньги, не скупает дозу за проданную приставку, не торгует телом, потому что бедняге нечего есть. Им обоим есть за что быть благодарными, но уровень осознания предположительной реальности не всегда (вообще никогда) совпадает с мотивационно-поведенческими стратегиями. Проще: люди не умеют ценить имеющееся.

Нера, Кириевская, Ника, другие девчонки и мальчишки… У всех разные семьи, разные истории, приятные и не очень, душераздирающие и слёзодавительные, безвыходные и межпоколенческие. И когда слышишь историю чуть хуже твоей, уже не так беспросветно в своей, уже радуешься тому, что имеешь. И когда узнаёшь истории психологически драматические, свою — не такую ужасную, не такую тяжёлую — хочется воспевать. Вот только Толстой писал про несчастные семьи: это занимательнее, чем ванильные сюси-пуси. Но если по чесноку, то спроси любого — он безмерно несчастен, потому что — и ответ непременно кроется в семье.

Ника бы, в лучшем случае, продавала сигареты в ларьке через два дома от школы. Но ирония в том, что ей совсем там не место: торчащий дымящийся цилиндр во рту не мешает девчонке быть рукастой и мастерить разные штуки-дрюки. И пусть они пока не обрели своего практического применения, выучившись, Ника могла бы умно и выгодно использовать свои способности.

Как бы ей ни было горько и скребуче признавать, но отец прав: в их крохотном городишке с образованием не разбежишься. Два высших заведения с четырьмя направлениями в каждом. Оставшиеся пальцы на руках можно засунуть в нос. А в большом городе и размах больше: хочешь то, а хочешь это, да хоть оба сразу, если сил хватит. И Ника могла бы развернуться там, могла бы…

Ключ, дверь, тёмный коридор. В квартире — непривычная, напрягающая тишина. Словно она осталась одна. Совсем одна. И когда отец уедет, так и будет.

Может, испоганить ему работу, чтобы его тут оставили? Порвать паспорт, выкинуть его любимый галстук с повторяющимся змеиным орнаментом? Может, позвонить в областной суд и наплести, что он — маразматик или психически больной? Идеи отличные в своей идиотии и такие восхитительные в их нереализации.

Свалив вещи, умывшись, пообедав, она откинулась на кресле и вдруг поймала себя на абсолютном штиле. Как будто камень, давивший всё это время на плечи, свалился. Как будто спичку, что медленно поджигала её задницу, затушили. Как будто муравьёв, резво копошащихся по телу, вдруг сманили чем-то сладким. Приняла реальность? Больше не тянет бурлачью лямку против течения? Или поняла бессмысленность сопротивления?

Да. Всё бессмысленно. В этом она уверена.

За окном потемнело, и над крышами замелькали золотистые точки. Впереди ещё ждала домашка по химии (дёрнул её чёрт оставить напоследок сложное), когда с улицы донёсся стук. Негромкий, размеренный, сначала спокойный, потом настойчиво-быстрый, после — пауза и скачки́ следом. Конспект по истрии закончен, тетрадь закрылась. Нера поднялась, чтобы размять затёкшую спину, и застыла, упёршись о столешницу.

Стук — мяч отпрыгнул от асфальта. Почти неслышный топот — спешащие к кольцу ноги. Удар о деревяшку, дрогнувшая корзина. Данте утёр пот краем футболки. Подтянутый пресс — ровные кубики, жёсткие волосы, впадинка-пупок — на мгновение показался и тут же скрылся под одеждой. Ещё попытка, и ещё, и ещё. Ноги в спортивных трико хитро и технично обводили невидимого врага, подносили тело к воротам, и руки играюче забрасывали мяч. Скрип подошв неприятный, высокий, резкий, но как будто уместный. Топ, топ, топ — прыжок, переброс — бамс! Очередной гол неизвестным олухам.

Данте играл отлично. Он раз за разом придумывал новые движения и обходы, закидывал мяч то сверху, то из-за плеча, то раз получилось задом, даже раскрутил его на пальце и так послал в корзину. Баскетбол был его стихией, хоть он уже несколько лет не играл в команде. Так, бывало, что он выходил во двор покидать мяч, но с кем-то — давненько не приходилось. Видать, решил вспомнить былое.

На площадке объявились какие-то парни, скинули сумки у лавочек и, несмотря на то что погода уже не баловала высокими температурами, разделись до футболок. Они приняли Данте в команду — ударили кулаками.

Стук раздался вновь. Игроки суматошно задвигались — суматошно для Неры, потому что правил баскетбола она толком не знала. Одни закрывали других от пасов, другие танцевали вокруг третьих, мяч то задерживался у кого-то, то быстро перелетал между партнёрами. Данте дважды успешно выбивал мяч из рук долговязого парня, обводил его и передавал товарищу по команде. Потом парень, сделав выводы, закрывался, легонько пихал мужчину, но не мог сделать заброс в кольцо — только передачу. Данте давил его и пытался перехватывать инициативу.

Все замирали, когда кто-нибудь подкидывал мяч у кольца: вдруг попадёт, хоть бы попал, чё-ёрт! И ноги вновь упирались в асфальт, перебегали, вели к другому кольцу. Игроки толкались плечами, ударяли локтями, теснили друг друга, даже наступали на ноги. Жарко, несмотря на уличный холод и сырость; пот струился по вискам и шее, футболки темнели на горловине, спине и под мышками. Данте в кратком перерыве после гола не в их пользу убрал мешающиеся волосы в куцый хвостик и вытер подбородок тканью. Пресс блеснул влагой под фонарями, и Нера едва не захлебнулась желанием коснуться разгорячённой кожи. Эта сладость не для нас.

В замке́ зловещим громом повернулся ключ. Оторвавшись от окна, девчонка снесла стул: тот, как кувалда на голову, долбанулся об пол. Сердце ухнуло холодом вместе со свалившейся тишиной.

Что хуже: если отец узнает, что уроки не доделаны, или увидит, как она теряет разум, глядя на его друга?

— Ужинала?

Словарный запас этого мужчины чересчур ограничен, не так ли?

— Да.

— Всё в порядке?

— Да.

Прошёл в свою комнату, уставший, с опущенными плечами, с глубокими тенями под глазами. Зато галстук повязан ровно, как утром.

Широкими шагами подошла к окошку: парни ещё пасовали мяч и закидывали его в корзину, но Данте ушёл с площадки, и интерес вместе с ним. Нера задёрнула шторы и открыла химию.

Ухо уловило шлепки воды в ванной. Теория органических соединений мигом испарилась из головы, как только фантазия подло подкинула подтянутое влажное тело, окутанное дымкой горячей воды. Стекающие с подбородка капельки, блестящие на сильных плечах. Вздувшиеся на руках вены, ровная впадинка между кубиками, выпуклые подвздошные кости. А там… воображение искрилось, как новогодняя ёлка, спалённая заядлым курильщиком.

— Я позвонил в школу.

Ох, уж эта многозначительная пауза. Почему Оскар выдаётся только известным актёрам? Виталий Сергеевич, будущий областной судья, — восхитительный драматический актёр, а о нём ничуть не известно шоубизнесовой элите.

— Классная руководительница сообщила, что двойка не исправлена, но закрыта.

Возможно, как и любой адекватный человек, математичка решила потратить 2 минуты на проверку небольшой работы, чем угрохать 50 минут на перепроверку гигантских решений. Потом, всё потом.

— Считаю, что ситуацию можно назвать удовлетворительной.

А я считаю, что тебе пора перестать разговаривать со мной, как робот. Даже после долгой смены, даже после того, как с шеи пропал удавка-галстук, даже когда на стекле в ванной до сих пор хранится конденсат, ты умудряешься держать себя в тисках. Когда ты расслабляешься, отец?

— Однако ты могла предвидеть сложившуюся ситуацию и избежать возникшего конфликта. Хотя почему-то этого решила не делать.

Она виновато кивнула и сцепила указательные пальцы друг с другом.

— Надеюсь, урок вынесен и выводы сделаны.

— Чаю будешь?

Устала. Почему он просто не может с ней поговорить? Сказать, мол, дочь, ты знаешь, что поступила глупо, но молодец, что исправилась. А не вот эта свистопляска по Млечному пути со словами из бумажек, где шлёпают печати. Она — человек, да и он, вроде бы, тоже.

Волосы качнулись. Две минуты неловкого молчания — дымящаяся вода в кружки. Он любит чёрный, крепкий, без сахара и сливок. Она же окунёт пакетик три раза, тут же вытащит, намотав на ложку, нальёт молока. Они точно родственники?

— Данте сегодня в баскетбол играл.

— Надеюсь, обошлось без нытья про нечестные подножки.

— Не знаю, рёву-корову не слышала.

Хмыкнул. Снова та утренняя призрачная улыбка. Давай, собака, ты же не айсберг!

— Если позовёт на игру, напомни ему, что было в прошлый раз.

— Когда он нагнулся, чтобы обмануть, а игрок другой команды из-за него рассёк бровь?

— Да. Только напомни, что получил он фол не из-за этого, а из-за того, что обозвал судью «старым хрычом» и «продажной сиделкой».

— Обязательно. Хотя не думаю, что это его остановит.

— Конечно, нет. Но его счастье, если он думает, что я не помню, как в университете этот оболдуй захотел выделиться и последний гол забил, перепрыгнув через оппонента.

— Не засчитали?

— Засчитали. Но он схлопотал фол, и тут же был удалён с поля.

— Ты играл в университетской сборной?

— Записался ради Данте, хотел уйти через месяц, но тренер не отпускал отличных игроков.

— Атака?

— Центр. Контроль поля, а в частности кольца́. Последняя линия защиты. Если противник прорвался к кольцу, ещё не значит, что он забьёт гол.

— Тебе идёт.

Приподнявшаяся бровь.

— Роль центрового, я имею в виду. Защищать своё до последнего. А далее — только game over.

Внимательно слушал дочь и задумчиво кивнул после. Отпил, тихо-тихо поставил чашку на стол.

— Расскажи ещё что-нибудь про баскетбол, чтобы я потом могла утереть Данте нос.

— Может, тебя ещё и играть научить? Чтобы перепрыгивала через него, когда забивать будешь?

— Если откажешься, специально нахватаю двоек по математике.

— Жульё!

Он фыркнул, и на щеках то ли от бурного за последние дни разговора с дочерью, то ли от горячего чая едва показался румянец. Нере было приятно видеть отца живым.

— Меня окружают жулики!

— Срочно подай на нас в суд!

— У меня есть идея получше: я позвоню твоему отцу, и он обо всём узнает.

— Тогда суд подаст в суд на тебя!

С секунду он непонимающе глядел на ухмыляющуюся девчонку. А потом губы расплылись в улыбке. И хоть чашка тут же прикрыла их, дочь ясно заметила редкую ямочку на щеке. Слишком редкую. Редчайшую, как солнечное и лунное затмения в одни сутки.

«Титанику» не стоило ломиться в айсберг, чтобы пройти насквозь. Надо было вежливо попросить растаять.

— Мелочь!

«...И моё сердце остановилось, моё сердце за-мер-ло».[Сплин — Моё сердце]

Врезалась спиной в кожаное улыбающееся чучело. Большие руки схватили её за плечи, и она робко взглянула наверх. С убранными в хвостик волосами, с блестящими синими глазами, Данте казался моделью с обложки модного байкерского журнала, если бы такой вообще существовал.

— Осторожнее будь. Вергу помогаешь?

— Да нет. Пиццу тебе несу. Ах, чёрт, я её уже съела!

Удивлённо осмотрела коробку в руках. Плевать, что была та далека от приплющенной, специальной для круглого счастья 30 сантиметров диаметром, — картонка из-под микроволновки. Натурально так удивилась, словно в ней актриса проснулась. Видимо, отец ночью укусил.

— Зачем над стариком глумишься? Он ведь от расстройства и кони двинет.

Повела плечом, ладони поднялись в капитуляции. Подумав с секунду, Нера сузила глаза и явила соседу великолепное творение в виде собственного языка. Данте ахнул и улыбнулся.

— Утро доброе. Мне казалось, ты уже несколько минут как должна была сидеть в машине.

Отец брякнул ключами. Как суровый комендант её девичьего сердца.

— И тебе доброе.

Неру сдуло ветром. Ещё чуть-чуть, и настроение у отца грозило затянуться тучами. Встал он в приподнятом настрое, но кто знает, какая муха его укусит, и всё полетит коню под муди. Снова предложил подвезти её.

Коробка — в неё отец планировал упаковать рабочие вещи — встала в багажник. Рядом с пластиковым контейнером, автомобильной аптечкой, у задней стенки покоилась вытянутая коробка, завёрнутая в подарочную упаковку. Девчонка потянула к ней руки — над головой зажужжала дверца, грозящая закрыться.

— Последний день?

Перчатки, как вторая кожа, идеально сели на ладонь, обхватили длинные пальцы, обрамили крепкие запястья. Бесило или нравилось — она не знала, вернее, знала, но жестоко обманывала себя.

— Нет, в понедельник. После чего у меня будет неделя, чтобы организовать переезд и оформиться на новом месте.

Пассажирское место открылось, портфель привычно упал на кресло.

— Так скоро...

Кожаные пальцы задумчиво легли на колючий подбородок, и Данте обратился к девчонке:

— Слушай, мелочь, сильно бузить будешь, если мы папку твоего проводим в твой праздник?

— А кто сказал, что я собираюсь праздновать дэ-рэ?

— Верг, что ты с ней сделал? У человека восемнадцатилетие на носу, а она отмечать не хочет. Это же раз в жизни бывает!

— Ага, как и день до, как и день после.

Данте хмыкнул, отец со скрытым изумлением взглянул на дочь.

— Согласен. Но ты праздник не зажиливай: тем более что к тебе собир...

Мужчина икнул — быстрый кулак прилетел в плечо. Маска равнодушия не спасла отца: дочь нахмурилась. Догадка червяком шевельнулась под коркой, но она не стала её озвучивать. Явно, что отец не приведёт в дом левую женщину без фундамента-почвы-плацдарма-эшафота, поэтому оставался только единственный вариант — дед.

— Кхм-кхм, ладно. Хорошего дня!

Нога перекинулась через сидение, брюки натянулись, обтянули аккуратные полушарья. Как отполированные половинки глобуса, что так и манит коснуться. Кажется, что под пальцем будет не мягко, а твёрдо. Но проверить, увы, не дано.

Холодный взгляд — тихий щёлк водительской двери. Она уселась на своё место, пристегнувшись и, конечно же, бросив мимолётный взор на подпрыгнувшую лакированную притягательность. В горле обхватило той самой кожаной перчаткой, и никак было не сглотнуть. В зеркале заднего вида — полузаинтересованный-полусуровый взгляд.

— Хочешь завтра съездить на дачу?

— Грязь месить?

— Назавтра сухо.

— Как хочешь.

Стрелка на приборе показала направо. Отец надавил на газ. Вздохнул. Нера не сразу поняла, что тихий звук — вздох, долгий, тяжкий, как Танталовы муки. Секунда, две, три. Машина вырулила на улицу, где располагалась школа.

— А ты как хочешь?

Неужели тебя это интересует? В зеркале — сощуренный, нахмуренный. Она не знала. Понимала, что хочет, чтобы вчерашний разговор за чаем растянулся на всю последующую жизнь. А что ещё? Чтобы отец улыбался.

— Я не против.

Сдержанный кивок. Вышла из машины, на мгновение задержалась у водительской двери, махнула ладонью и поспешно удалилась, подтянув лямку рюкзака.

Ника чиркнула зажигалкой, и кончик сигареты покраснел. Дымок привычной сизостью прикрыл пухловатые потрескавшиеся губы. Нера снова отказалась, пнув камень носком кроссовка.

— Ну, почему твой папуля уезжает, а моё чмо остаётся? Жизнь несправедлива.

Брюнетка скрестила на груди руки и, мотнув головой, не избавилась от маячащей чёлки. Приятельница внутренне согласна с ней, но изменить происходящее не могла. Увы, ей не дано повлиять на другого человека: ни на отца Ники, ни на собственного родителя. Даже чтобы порадовать подругу, поменять их местами она не могла.

— Приходи ко мне ночевать.

— А твой согласится? Мне казалось, он строгий чувак.

Та выдохнула вишнёво-табачными завитками. Нера вдохнула и сглотнула мысль о пачке, шлёпнувшей по губам. Остатки карманных денег позволяли ей купить бело-красную упаковку. Вот только более не тянуло прикладываться к ядовитым цилиндрам.

— Спрошу. Если не разрешит, часа на 2 после занятий можешь залетать всё равно.

— Оу, благодетельница. Слушай, если это жалость, то пошла ты.

Она фыркнула, и недокуренная сигарета полетела в тёмный газон. Сапоги ударили невысокими каблуками. Не обернулась, не увидела вытянувшийся за спиной средний палец. Ника слишком гордая, чтобы взять и принять помощь, и её уявлённое эго Нера понимала.

На переменах приятельница не появлялась за углом: то ли вовсе не выходила, то ли сменила место. И Нера бросила ловить её: захочет обсудить, отыщет, а нет — так нет.

Серое, ватное небо нависло над голыми деревьями; того и гляди дождь пойдёт. Пахло сыростью и лежалыми листьями. Асфальт под ногами звучал иначе, чем летом: глуше, мягче, грустнее.

Бип. Би-ип! Долгий и настойчивый би-и-ип!

— Мелочь! Проснуться смогла, а прийти в себя — нет. Вся улица уже готова ехать со мной, кроме тебя.

Улыбка. Конечно, улыбка. И тёмно-красная кожанка, запахивающаяся на сторону, с золотистыми клёпками, с небольшими потёртостями. И грязно-чёрные штаны на широком ремне, и высокие сапоги, видавшие любую погоду многих дорог. И перчатки, чуть поскрипывающие.

— Что ж ты всех не отвёз?

— У меня есть место только для мелочи.

И шлем ей на голову натянул. Она взглянула в его смешливые синие глаза, ощутила быстрые неловкие движения под подбородком, которые сменились тёплыми, неторопливыми. Подушечка игриво тронула её по носу.

— Может, перестанешь называть меня «мелочью»?

Хмыкнул, остановив затягивание ремешка, и лукаво улыбнулся. Всё в девчонке перевернулось: в животе вдруг стало пусто, свинцово, грудь загорелась, задрожала, пальцы похолодели, а губы запульсировали. Перестань вести себя глупо, Нера! Возьми своё тщедушное создание в руки! А ты чего лыбишься, чёрт? Хватит на меня так влиять!

Она сжала челюсти, чтобы не расхохотаться, или не заплакать, или не сморозить ещё какую-нибудь дурь. Покончив с ремнём, Данте положил ладони на хрупкие плечи.

— Может, и могу. Но не буду.

Уже догадавшись, что ответ будет отрицательным, девчонка покачала головой и хотела отодвинуться, но крепкие руки не позволили. Наклонился — синие глаза влезли чуть ли не во всю прорезь шлема, она заметила пепельно-зелёный край радужки, и светло-голубые лучи, и бледно-изумрудные выемки. Не такие уж они и синие, на самом-то деле. Если можно утонуть в глазах, то в его бурном море она захлебнулась.

— Потому что мне нравится.

Сердце-птица вреза́лось в ребро, пытаясь его выломать навстречу человеку в кожанке. Горло стянуло, язык прилип к нёбу.

Обычно в фильмах на подобных моментах героиня получает желаемое: горячее объятие, сладкий поцелуй и вечную любовь героя. Даже если героиня ничего интересного из себя не представляет, даже если не спасла возлюбленного, она всё равно вознаграждена, всё равно окружена заботой и любовью. А Нера? Может ли она надеяться? Бессмысленно. Может ли хотя бы думать о чём-то подобном? Ни за что. Мы же не в фильме.

С хитрой ухмылкой Данте отодвинулся, и смелость, словно воздух, хлынула на девчонку.

— А мне — нет.

— Мелочь, тебе и не должно нравиться. Но ладно, так и быть, я постараюсь не называть тебя так больше.

Его словам и лисьему выражению лица нисколько не верилось. Сощурившись, она кивнула: ничего, оба врут друг другу и не краснеют. Перебросил ногу, и Нера, удерживая взгляд от приковывающих к себе полушарий, села позади него.

— И как Вашему Величеству нравится? Госпожа? Мисс? Красотка?

Щёки покраснели. Хорошо, что он этого не увидит.

— Тебе на старости лет память отшибло, и ты забыл, как меня зовут?

— И за сто миллионов лет не забудешь имя твоё прекрасное — Венера Витальевна.

Она ущипнула его в живот, вернее, сделала жалкую попытку: пальцы зацепились за куртку и, как только мотоцикл тронулся, сжались на ней ещё сильней. Кажется, сосед нагло смеялся: плечи его поднимались, а грудь вибрировала. Но спустя минуту ей было плевать: она прижималась к нему, ощущала чужое тепло и слышала скрип пластика о кожу. Хотела как можно большей площадью касаться его.

Мотоцикл петлял по осенним улицам, брызгал мелкими лужами на бордюры, шоркал влажной листвой. Не остановился у стадиона, промчав мимо, развернулся, долетел до торгового центра и плавно затормозил на парковке. Спина выпрямилась, и Нера поспешно разжала пальцы — те, задеревенев, не сразу послушались.

— Хочешь искупить свою вину?

— Какую вину? Верг мне голову оторвёт, если узнает, что я тебя спаиваю.

Театрально ужаснулся, пока она соображала, что он в очередной раз отвертелся от её колкости. Ослабив ремешок, стянул с неё шлем.

— Надеюсь, госпожу устроит чашка какао вместо бокала вина.

Ударить бы его больно-больно по башке, чтобы не выёживался. И не сверкал ровными зубами. И не манил бездонными глазами. И не растапливал сердце шершавыми пальцами.

— Госпожа будет несказанно польщена и великодушно простит Вашу оплошность.

Он протянул ладонь, избавившись от перчаток. Она схватилась за неё, словно маленькая девчушка, привезённая покушать сладостей и побаловаться в бассейне с мячиками. Перехватив робкие пальцы, он положил их на локоть и накрыл своими, то ли чтобы не сбежала, то ли чтобы согреть. Конечно, она бы никуда не убежала, даже если бы на горизонте вдруг замаячила прямая фигура отца.

Востороженная гордость поднималась в ней весёлыми брызгами. Нера, будто взрослая дама, шла под руку с видным мужчиной, ощущала на себе чужие взгляды и слегка завидовала самой себе. Позже она будет неоднократно вспоминать эту минуту, как украдкой смотрела на Данте и его полуулыбку, как осторожно, бесшумно вдыхала его парфюм, чтобы навечно запомнить, как слегка сжимала пальцы на его локте, проверяла, чувствует ли он. Но сейчас девушка была замороженно счастлива: в груди растапливающим комочком вертелась влюблённость, а снаружи выстраивались стены равнодушия. Нельзя. Нельзя.

Две дымящиеся чашки — какао без сахара с маршмэллоу и горький кофе без сливок. Он не разбавил эспрессо, обхватив пальцами крохотную посудинку. Белые сладкие подушечки растаяли, как её сдёржанность, и бледная улыбка явилась на девичьих губах. Если было бы можно, она бы пожелала, чтобы эта минута не истекала. Чтобы над кружками витал прозрачный дымок, чтобы в грудину эхом отдавалось сердцебиение, чтобы окружение сливалось до пары голубо-зелёных глаз, небрежно растрёпанных волос и ухмыляющихся губ. Она не думала, но в голову то и дело пробиралось слово «свидание», щекам становилось горячо, а в животе — пусто.

— Дед и вправду приедет?

Смотрела на светло-коричневые круги в чашке, крохотные радужные пузырики по краям. Знала, что если взглянет на Мистера Вселенская Улыбка, то язык прилипнет к нёбу.

— Я тебе этого не говорил.

— Ты утром буквально сдал все планы отца и деда.

Покачав головой, он цокнул.

— Это должен был быть сюрприз.

— Да уж. Дед — тот ещё сюрприз. Откуда он в этот раз возвращается, кстати? Гималаи? Анды? Исландские озёра с непроизносимыми названиями?

— Какие-то африканские деревни.

— Ясно. Значит, буду ждать деревянные маски и зубы на верёвочках.

— Звучит недовольно. Что бы ты хотела на день рождения?

Она всё же подняла на него глаза, и челюсти сжались, будто подарок — это слишком сокровенная тема. Грудной гром усилился, внутренности дрожали. Она скользнула взглядом по улыбающимся губам, по крутым плечам в коже, по держащим чашку пальцам и постаралась незаметно сглотнуть. То, чего бы она хотела, нельзя озвучивать здесь и сейчас. Возможно, это вообще никогда нельзя будет озвучить.

— Да... Не знаю я. Ничего особо.

— А если бы тебе и подарили ничего?

— Да и ладно. Я же, по сути, это и попросила.

— Но тебе было бы обидно, не так ли? Никто не одарил вниманием, никому нет до тебя никакого дела.

Ухмыльнулся как-то слишком печально и сделал глоток. Она заметила быстрое, почти мгновенное движение бровями. У него уже было такое, когда он не получал подарков? Или когда он чувствовал себя ненужным? Неужели даже яркие люди, души любой компании, страдают от одиночества?

— Да, было бы обидно.

— Поэтому никогда не говори «ничего», если ты хочешь всё.

Поспешно отпила какао. Сердце неумолимо дёргалось, просило, стенало сделать шаг вперёд и получить «всё». Пальцы дрогнули, и рука тут же скрылась под столом. Она хотела, она желала, она алкала. Но осознавала реальность, жестокую и равнодушную.

Открыто, выжидающе он смотрел на неё. Не сказать, что лицо его изменилось, — усохло в эмоциях, стало смахивать на отцовское. Нера путалась в себе, закручивала тугой клубок, встающий колом в горле, протыкала свои желания спицами и отбрасывала их куда подальше. Строго говорила себе: «Фу, нехорошая девчонка! Нельзя так! Брось каку». В носу чесалось, во взгляде мутнело, она боялась лишний раз сморнуть, чтобы не увидеть слёзы на столе.

Какого чёрта придумали эти любовные страдания?

— Почему ты не женился, «если хочешь всё»?

Его задумчивость смягчилась, уголки чуть потянулись вверх, и Данте вновь стал собой. Улыбчивый, беззаботный, не дающий прямого ответа.

— Не нашёл такую же замечательную, как моя мелочь.

Нечитаемый взгляд. Убить сейчас или потом? Что это ещё за «моя мелочь»? Издевательство чистой воды.

— Ох, простите, госпожа. Забыл-забыл.

Я тебе сейчас по жопе твоей идеальной берцем так забуду, что сидеть на своём мотоцикле не сможешь. И подпрыгивать тоже.

Что это с ним? Или что это с ней? Оба с ума сошли или кто-то один? Сидят напротив, пьют кофе и какао, болтают, как старые приятели, мучающиеся признанием. Кто кого любит и любит ли вовсе? Может, у неё — это желание видеть отцом Данте, а не безэмоционального, закрытого Виталия Сергеевича? Может, это восхищение нетривиальной личностью, тяга к ней, желание подражать? Может, это страх будущего, ужас от скорого расставания с прошлым?

Но он-то чего? Сначала отталкивает, теперь заигрывает. Вроде, не весна на дворе, а ведёт себя, как мартовский кот.

В кружке остались коричневые следы, с нерастворившимся порошком, с мелкими пузырями. Рот раскрылся, и она услышала свой неразумный голос:

— Наверное, не всегда можно ожидать «всё», когда ты этого хочешь.

— Обычно так оно и бывает. Нацеливаешься на принцессу, а достаётся — мелочь.

В щёки плеснули кипятка, и кожа горела. Нера нахмурилась, опустила ресницы, почесала переносицу, едва-едва улыбнулась. Данте, казалось, наслаждался её реакцией, наивной, простодушной и естественной, сидел, подпёрши подбородок.

— Теперь мне ясно, почему ты до сих пор не женился. Ни одна бы не вынесла твой ужасный юмор.

— Ауч, принцесса. Почему же «ни одна»? Ты же выносишь.

— Данте. Завались.

Не удержалась — закатила глаза. Плечи дрогнули в хохоте, и губы разошлись в улыбке. Ладони поднялись в мирном жесте — чистая капитуляция.

На обратном пути она не обхватила его за локоть, держалась на целомудренном расстоянии, даже чуть отставала. Его куцый хвостик подрагивал при ходьбе, печально прощаясь. Привычной тяжестью наделся шлем — шершавые пальцы коснулись на пластике похолодевших и тут же отпрянули. Прижалась к широкой спине без чувства, без тепла, без желания.

Что-то стопталось или скомкалось за чашками кофе и какао. Будто деревяшка на качелях перевесила другой конец, громко ударившись об землю. Звук эхом разбежался, а что изменилось — непонятно. В пустоте, где ещё секунду назад дребезжало дерево, хлынул поток вопросов и сомнений, страхов и болей. Вихрь кружил её — или это был мотоцикл? — нёс куда-то в неизвестном направлении, постукивал водянистыми коготками по стеклу, шептал, прикладываясь к плечу: «Не чувствуй. Забудь. Замри». И она замирала.

На площадке расстались. Горечь неприятным давлением осела на языке — ей влили в глотку настой полыни и заставили держать во веки вечные. Крепкие плечи скрылись за соседней дверью, и в грудную клетку хлынул расплавленный металл, больно, одушающе, смертельно.

Чай, учебники, музыка. Строчки плясали, как мебель в сказке-мультике, вяло складывались во вразумительные тексты, туго переписывались. Цифрам отводилась ещё худшая доля: она не понимала, что из чего берётся и куда девается. Час-три-четыре мучений, и математика оставлена на выходные.

Коробка заполнена доверху: листы, папки, скрепки, дыроколы, кодексы и Конституция, исписанные блокноты (о, ужас!), ещё больше листов и ещё больше папок. А главное — уложено всё аккуратно, ровно, по линеечке, ведь сейчас вот-вот нагрянет «самый гуманный суд в мире».

— Па.

Вечность. Она не называла его так целую вечность. Как ощущения, дитя? Словно за мытьём полов вдруг вспомнилось слово, которое глупо пыталась объяснить всем в разговоре.

Чуть нахмуренный. Под глазами — тени, в уголках — мелкие-мелкие морщинки. Выжидающий взгляд, но не морозяще-отторгающий.

— Расскажи про маму.

Она слишком скоро ушла из жизни, когда Нера была совсем крохой. А потому девушка не помнила о ней, даже фантомное тепло ласковых рук чуждо ей.

— Зачем?

— Хочу понять, почему ты больше не женился.

— Дело, прежде всего, во мне, а не в твоей матери.

Хорошо, что он не начал рассказывать, какая она была идеальная женщина, что после неё любая другая померкнет на этом прекрасном фоне.

— Ну, хорошо. Значит, расскажи о себе. Почему ты не женился повторно?

— Потому что не хотел.

Так просто? Никаких тебе пафосных тирад, никаких сетований на тяжёлую судьбу отца-одиночки?

— И потому что я решил, что мне и тебе так будет легче.

— Чтобы я не мешала тебе портить отношения с твоими пассиями?

— Всё верно.

Едва заметная, лёгкая, как сон в летнюю ночь, улыбка скользнула на его губах. Ямочка углубилась.

— Но... Тебе, наверное, скучно.

— С тобой не соскучишься.

В ответ она улыбнулась. И отпила чаю.

Тепло и спокойствие растеклость в груди. Где та боль, что щемила сердце, ещё пару дней назад? Где те слёзы, что лились ручьём? Где те просьбы в никуда, что крутились в голове, что казались бесконечной трясиной мучений? Может, это всё был сон? Но нет, всё реально, всё действительно, как и отцовская улыбка.

Тюк. Стук. Тунц. Плюх. По окошку — дождь. Она открыла глаза: в темноте синели тучи, мрачные ветки качались на ветру, капельки блестели уличными отсветами. Во дворе тишина, за дверью — едва слышный храп отца. Ночь.

Чего подскочила?

Волосы примялись на одну сторону, длинная футболка перекрутилась на талии, ноги торчат из-под одеяла. Зевнула. Легла на другой бок. Скучная стена в блёклый рисунок. Попыталась заснуть, но в голову лезли бредовые мысли и странные расчёты.

Она думала, что Данте не может видеть в ней возлюбленную по той простой причине, что она годится ему в дочери. Может, взрослые, но дочери. Она прикидывала, что через 5 лет разница в возрасте слегка подсотрётся, будет не так бросаться в глаза и чесаться на ладони, и они смогут даже ходить на улице за ручку. Как тогда в торговом центре, где он угостил её какао. Кстати, надо бы тоже пригласить его куда-нибудь. Денег на роскошный ужин в ресторане, конечно, не хватит, но по сосиске в тесте съесть после уроков вполне возможно. Интересно, будет ли Данте забирать её, когда отец уедет из города? И будет ли он рассказывать, чем они вместе занимаются без него? Не стоит также забывать про деда. Тот, вроде, играет за «наших», а на деле сливает всё «чужим», но в результате ни за кого. Стратегическое крысятничество — поэтому Нера не сильно любила деда Серёжу. Хотя она просто не понимала его.

Отец — Данте — школа — Ника — Данте — мотоцикл — гитара — погода — Данте — дед — переезд — музыка — будущее — Данте — Данте…

Не могла не думать. Не могла не возвращаться. Да и память подсовывала приятные мгновения их совместного времяпровождения. Как он усаживал её на плечи в парке аттракционов, когда отец любезно согласился отметить среди шума и дорогих развлечений её шестилетие. Как она спрятала у него дневник с двойками и прогулами по физкультуре и как он с невинным лицом принёс его на добрые семейные посиделки, ставшие распеканием её неуспеваемости. Как он кричал из толпы, когда она бежала мимо на эстафете, и протянул ладонь для хлопка. Как его пальцы трогали струны, впервые в жизни вблизи показывали, как играть на гитаре. Как в беге он подхватил её и, кружа, обнимал со спины. Как…

Она расстраивала и накручивала саму себя, страдала щемящим сердцем и плачущей душой. Она думала ещё ненадолго заснуть, но всякий раз, как Нера переворачивалась или насильно перескакивала на другие мысли, под веками появлялся Данте. И сон отступал.

Когда небо посветлело, мерцающие точки стали практически не различимыми, из коридора донеслись шаги. Щёлк, журчание, слив. За ту минуту, что отец не спал, мысли приглохли, будто их замели под коврик. И потоком они вернулись, когда широкая кровать пискнула под тяжестью тела.

А потом башка напомнила: в нижнем ящике, под большой тетрадкой-черновиком, в загажнике лежала сигарета. Последняя-последняя. Она аж подскочила от этой мысли, вперилась взглядом в ящик то ли в боязни, что отец нашёл заначку, то ли в предвкушении заключающего шага бунта. Курнуть напоследок. Расслабиться. Стараясь не издавать кроватью лишние звуки, поднялась, босыми ногами встала на пол и, оглянувшись на дверь, прислушавшись к крещендо храпа, села на корточки. Тетради, старые карандаши и ручки, вырезки, оставленные «на всякий пожарный», сломанная подставка для учебников, сохранённая открытка от деда из Парижа, отыгранные медиаторы и обрывки струн, подарочные упаковки. Под ворохом — коробочка из-под какой-то фигни, а в ней аккуратно схоронена сигарета.

Белый полугладкий цилиндр знакомо покрутился на пальцах, чуть коснулся губ и тут же отстранился. Не было огня. Спички — на кухне, зажигалка — в рюкзаке. Две секунды взгляд на дверь, и шагнула навстречу. Прижала ручку чуть на себя, чтобы не скрипнуть, открыла ровно настолько, чтобы пролезть боком, осмотрела сумрачный тихий коридор, выскользнула наружу.

— Хр-хр-р.

«Не хотел» ты, ага. Да любая бы тебя уже подушкой удавила, если б спала в одной постели.

Нагнулась к чёрно-фиолетовому сундуку записей, потянула молнию бокового кармана. Резкий, громкий в беззвучии вжик пронёсся вдоль стен. Словно вор, Нера обернулась. Храп не прекратился, не замялся, не утих. Холодный пластик — в ладонь. И она вернулась, сжав челюсти и сдерживая дыхание.

Фух, проще пареной репы! Хотя сердце долбилось, как ненормальное. Капли на стёклах поредели, когда она уселась на край подоконника и приоткрыла форточку. Если отец учует запах, он её не только дня рождения лишит, но и вовсе к батарее прикуёт и учебниками обложит. Осмотрев ещё раз сигарету, она щёлкнула зажигалкой и поднесла огонёк к концу.

Оранжевое кольцо покраснело. Дым, терпкий, облегчающий, живительный, влился внутрь и сильной струёй вылетел в предутреннюю ночь. Прекрасное чувство бунта и свободы, обычно подхватывающее её существо, не посетило — то ли всё в ней мумифицировалось, то ли она уже давно освободилась.

Недокуренная сигарета стрельнула во двор. К чёрту! Что так — дерьмо, что эдак — фигово. А окно не закрыла: прохладный, сырой воздух оставлял на коже мурашки, охлаждал пальцы и бодрил голову. Какая глупость думать, что белая палочка с травами решит все её проблемы!

Глубокая синева неба расступалась перед голубоватыми и розоватыми полосами. Ещё час, и над лесом покажется краешек солнца. А ещё через два часа ей на гитару.

Во двор вышла плечистая кожанка, бордовая, запылённая, но заботливо вычищенная. Она привычно остановилась у мотоцикла, что-то проверила, кое-что подкрутила, погладила сидушку, нацепила шлем. Секунда — два отсалютовавших у лба пальца. Он, что, всегда смотрит в её окно? Даже когда весь двор спит? Мотор взревел, колёса завертелись, кожаные половинки подпрыгнули.

Может быть, так прощается прошлое? Её боли и печали, склоки с отцом и проблемы в школе. Так, по-обыденному легко, ненавязчиво, игриво. Но если прошлое уезжает, на его месте обязательно должно появиться будущее. Парковочное место же останется пустовать до приезда кожанки.

Закрыла окно — вроде, дымом не пахло — улеглась и не заметила, как веки упали и в ближайшие полтора часа не поднимались.

— Доброе утро.

— Утро.

Зевок, яичница в тарелке, дымящийся чай в кружке. Отец, слишком мягкий, слишком домашний, — даже прядь выбилась из зачёсанных назад волос — не выглядел злым или напряжённым. А значит, был не в курсе её крохотного утреннего бунта. Или очень хорошо это скрывал.

— Так же в 11?

— Да.

— Я заеду за тобой, и оттуда — на дачу.

— Всё-таки поедем?

— Ты не хочешь?

И глаза такие жалостливые, будто он дико-убер-максимально жаждал провести субботу на даче, среди сырости и грязи.

— В дождь как-то не особо.

— Тебе не придётся копаться на грядках и марать руки.

— Ладно.

Плечами пожала — мол, делайте, что хотите, только меня не трогайте. Как кот, которого окружение вовсе не заботит.

Это странно, но перед, возможно, последней совместной вылазкой Нера не ощущала особенного трепета. Ей бы схватиться за эту авантюру с дачей, полезно провести минуты наедине с отцом: поговорить, вызвать у него улыбку, может, пробить на диалог о маме — но, наоборот, хотелось только сбежать куда подальше. Лишь бы это поскорее закончилось.

И она действительно сбежала — в музыкалку. Пришла раньше всех, чтобы любовно достать гитару, осмотреть со всех сторон, настроить её, прислушаться к звукам. Препод, что крутилась в своей каморке, несомненно, слышала тренировочную игру, но не делала ни замечаний, ни комплиментов. Девушке некогда было повторить свою партию: то одно, то другое, то Данте — и за пять минут перед уроком она вспоминала аккорды, быстро меняя положение пальцев на грифе.

— Нера, не спи! В темпе, в темпе!

Она не попадала, не успевала, злилась из-за этого и промахивалась ещё больше. Вдох-выдох. Ещё разок.

— Сначала ре-минор, а не наоборот. Что с тобой?

— Не скользи по струнам.

— И всё. Всё! Ты не успела!

Препод от расстройства повышала на неё голос, ученики конфузились, а Нера краснела. Она никогда, никогда не получала замечаний по поводу своей игры на гитаре. Стыдно и чертовски обидно.

Звуки, словно спички из коробка, высыпались меж пальцев в хаотичную какафонию, стукали, брякали, бились, но толку не выходило никакого. Она зажимала губу, чтобы не расплакаться, отводила взгляд от удивлённых одногруппников, поглаживала корпус большим пальцем.

Когда Данте впервые сыграл ей — неизвестно что, какую-то импровизацию — девчушка напрочь влюбилась. В инструмент. В мелодичное звучание. И в него, само собой. Ей понравился незайливый танец шершавых пальцев с мелкими царапинами, то быстро, то медленно двигавшихся по грифу, нежный хват вокруг гитары, лёгкий наклон головы и упавшие на лицо волосы. Ей казалось, что на несколько минут в комнате стало светлее, теплее. Музыка лилась из-под грубых на вид, но ласковых в обращении рук, сердце стукало в унисон аккордам. А потом он сыграл нечто ритмичное, успевая отстукивать подушечками и ладонями бит, подхватывая его быстрым перебором, доходившим до невообразимых скоростей. У неё захватило дух. Глаза сверкали, как кострище на Ивана Купала. Пальцы на коленях не поспевали за ритмом гитариста. Голова чуть качалась. Она хотела отобрать инструмент и повторить, но совсем не умела играть, а Данте был так великолепен с гитарой, хоть ваяй в мраморе.

Нет, наверное, это не любовь. Это всего лишь глупое восхищение маленькой девочки перед зрелым мужчиной.

— Ещё раз!

Нера выпрямилась, расправила плечи, выдохнула. И сыграла как нельзя лучше.

Собираясь, ученики перешёптывались, вяло прощались с ней. Гитара — в чехол и за спину. Взглянула на ящик — не сегодня. И никогда более.

— Ты поговорила с отцом?

— Да.

— Хорошо. Удачных выходных!

Поговорила, но не совсем о том, о чём вы думаете. Интересно, его сразу хватит кондратий, когда увидит гитару?

Желание не бросать друга в одиночестве — вернее, коротать скучные вечера без отца и гитары — вдруг родилось в ней, пока она в исступлённом безумии поймала волну ритма. Более нельзя оставлять верную подружку в тёмном, глухом ящике. Да и на даче надо было чем-то занять себя.

Машина — на парковке. Вот только переднее пассажирское бесцеремонно занято Чеширским котом. Рукой машет, как хвостом перед кормёжкой. Проходя мимо, поймала на себе хмурый взгляд отца.

— Здарова, мелочь. Рок-сцена ещё не покорилась тебе?

— Она ещё никак не придёт в себя от твоих выкрутасов.

— По крайней мере, меня запомнили. Уже неплохо.

— Порвать все струны — это было мощно. Такое не забывается.

— Ты забрала гитару.

Есть в Виталии Сергеевиче удивительное свойство: обрубать всю прелесть бытия одним звучанием своего голоса. Это не был вопрос, но утверждение, будто отец констатировал факт и тем самым уничтожил прекрасные душевные порывы дочери. Прочитал приговор, ударил молотком. В зеркале заднего вида — холодные глаза.

— Я не могу больше не репетировать, иначе буду отставать.

Данте фыркнул. Отец бросил взгляд в его сторону и вернул на зеркало. Вроде, потеплел. Сколько градусов по шкале от «сейчас рванёт» до «жди дома монолог»?

— Потом поговорим.

Ну, значит, монолог. Плевать — это случится потом, а впереди — час дороги до дачи, полдня на природе и тот же час обратного пути. Наушники в уши, глаза — в окно.

Асфальт высох от утреннего дождя. Бледное небо перематывали серыми пластырями облака. Мельтешащие деревья голыми молниями тянулись к дороге. Сточные канавы забились листвой, прелой, жухлой.

Сквозь музыку она едва слышала голоса: разговор казался оживлённым. Данте то и дело ёрзал на сиденье, пытался закинуть колени на бардачок, хватался за поручень над головой, тыкал кнопки на магнитоле или за локти обнимал себя. Неудобно мотоциклетной душе в автомобиле. Хотя он всё равно улыбался и даже о чём-то спорил с отцом.

— Бах с бас-гитарой — это сильно. Не думал, что тебе такое нравится.

— Меня интригует контраст между стройным звучанием классики и резкостью рока.

— М-да, а ты не неискушённый слушатель. Удивительно, как Нера живёт с тобой и твоим музыкальным вкусом.

— Это — субъективный аспект. Не думаю, что он влияет на семейные отношения.

— Конечно, не влияет: она же не может врезать отцу за его занудство. Любишь ты свою классику — люби, но других в это не втягивай.

— Кто сказал, что я навязываю ей свои предпочтения?

— Ах, да! Навязывал бы, она бы давно солировала в «Лебедином озере».

— Не вижу ничего зазорного в балете.

— И в классике. Зато понятия не имеешь, что нравится дочери.

Брови в зеркале сомкнулись. Скрестив руки, Данте отвернул голову к окну.

— Одна из её любимых групп — «Metallica».

— Слава богу, что у тебя есть мозги и глаза видеть значки на рюкзаке.

— Хочешь сказать, что я неправ?

— В чём? В том, что ты профукал её воспитание? Или в том, что ты дальше собственного носа не замечаешь? Или…

— Ты меня обвиняешь в ужасном воспитании, потому что я не слушаю то, что ей нравится? Как опрометчиво!

— Нет, конечно, нет. Просто… Ты можешь лучше, Верг. И ты это знаешь.

Зажатая шершавыми пальцами переносица. Ни тени улыбки на щетинистом лице. Внимательный взгляд отца как-то погрустнел. Перемешанный с басовой партией Бах заполнял неловкую пустоту.

Девушка невидяще смотрела на улицу, стараясь не выдавать рвущееся удивление от особенного молчания отца и распирающую изнутри гордость от защиты Данте. Она и думать не думала, что тот может вступиться за неё, её предпочтения, её чувства. Действительно ли ему жаль, что у них с отцом натянутые отношения? Его тихий, скорбный вид утверждал положительно. Слова и интонации — увещевание вперемешку с печалью — говорили согласием. Но можно ли доверять его сожалению, ровно как и радости?

Дача-то вовсе и не дача — одноэтажный дом, доставшийся от родителей матери, с зелёными ставнями, деревянным забором на доске, с покосившейся старой спутниковой тарелкой. Некогда они приезжали сюда на несколько недель, а то и на целый месяц: жили, отдыхали, ловили рыбу в речке, ходили по ягоды в лес и на заброшенные сады, сидели вечерами с соседкой бабой Дашей, её дочерью Анной и внучкой Машей. Но уже год или два они не приезжали сюда: то некогда, то не сезон, то не зачем, то ещё куча причин.

Машина — во двор. Слева — заросший огород, справа — покрытый бурьяном палисадник. Под крыльцом запрятан мангал, длинные скамейки, тяжёлый стол. На троих места многовато, но раньше, когда семья была большая, они, наверное, едва умещались здесь.

— Соседи, вы что ли? Виталька? Чего приехали? Случилось чего? Венерку привезли?

Анна — высокая, сухая женщина лет пятидесяти, со вздёрнутым носом, который она жутко любила совать в чужие дела, с тонкими губами и со странной гетерохромией: синий и выцветший карий. Увидев заезжающую машину, она ломанулась к соседям узнать всё и про всех.

— А моя-то переехала в город. Вчерась звонила, рассказывала про жуткие пробкие и очереди в магазинах. То ли дело у нас… А вы надолго приехали-то?

Мария, дочь Анны, долгое время работала фельдшером на скорой (три бригады на ближайшие деревни и сёла — не самые романтичные компании для женщины в расцвете лет), потом бросила всё и укатила в центр, как она сама говорила, «работать на вольных хлебах». Долговязая соседка гордо продемонстрировала последнюю фотографию дочери: полуулыбка, знакомый шрам на переносице от удара трубой пьяным отцом, та же гетерохромия, что и у матери, проколотая бровь и крохотная татушка на плече в виде рожицы чёртика. Ей чуть за 30, а она только недавно вырвалась на волю.

— Домик ваш в порядке: я периодически захожу, проверяю, чтобы всё нормально было, чтобы чужой никто не забрался. Так что проходите, располагайтесь.

Будто она хозяйка дома, а не отец. Тарахтит, как сломанный кухонный комбайн, со скрежетом, любопытственной завистью, а главное — не заткнуть. Товарищи из вежливости натянуто улыбались, молча доставали вещи из багажника, осушали мангал и насыпали угли, прибирали крыльцо. Нера не отсвечивала, чуть помогая, тенью скользя за отцом.

— Ой, ну, ладно. У вас, наверное, дел невпроворот. Заглядывайте, если что. Я вам ещё Машкиных фоток покажу.

Больно они кому-то сдались. Дверь за соседкой хлопнула, как попрощалась.

— Фух, я думал, эту словесную дамбу никогда не захлопнуть. Не люблю, когда у кого-то язык длиннее, чем мой.

— Вам бы с ней соревноваться.

— Мелочь, ты бы лучше руками работала, а не ртом балакала.

Он протянул разлохмаченную швабру, на вид соломенную, жёсткую.

— Да без проблем. А то поранишься ещё.

— Верг, ты что воспитал? Это не ребёнок, а безумие. Никакого уважения к старшим!

— Кто говорил, что я её воспитывал? Мне кажется, это она меня воспитала.

— Ну, тогда всё понятно… Хотя нет, непонятно, откуда ты так хорошо разбираешься искусстве этом твоём.

— Книжки умные читал.

— Ладно, ясно. У вас сарказм вместо крови по венам течёт.

Покончив с крыльцом, Нера скрылась в доме. После долгого отсутствия хозяев дом приобретал запустелый вид, необжитой и мрачный. Вещи пылились, паласы впитывали что только возможно, тенёты по углам вздыхали от открытия дверей. Пока отец, сосредоточенно нахмурившись, насаживал мясо на шампуры, она подмела и вымыла прихожую, небольшой коридор у входа.

— Куда по чистому в обуви?

— Не ворчи, как старуха, а лучше принести точилку для ножа.

— Ты сейчас сам мыть будешь, старик.

Коричневые, влажные пятна из-под берцев Данте расползались кляксами. Улыбка — верный признак готовящейся гадости. Она решила сработать наперёд: шагнула к гарнитуру, схватила точилку — металлическую палку с колёсиками, советская неубиваемая дрянь — и вручила, чуть ли не припечатав её в грудину.

— От спасибо. Так бы сразу, а то чуть что — так кусаешься.

Большая тёплая ладонь опустилась на макушку и чуть провела по волосам. То ли ненавязчиво, то ли будто сдерживала что-то. Крохотная ямочка у губ. Спокойный, не ехидный, не лукавый, взгляд сине-зелёных глаз.

— Хозяин не гладит, вот и собачусь.

Хмыкнул, типа понял. И удалился из прихожей. Она проводила взглядом его скрипящую кожей спину и вновь взялась за швабру.

Летним домиком это не назовёшь, всё же её бабушка с дедушкой жили здесь всю жизнь, но Нера не воспринимала эту избушку как дом в деревне. Приезжали, не чтобы пропахать десятку гектаров, посадить урожай на всю зиму, снять каждое яблоко и грушу, а чтобы отдохнуть от города, забыть его шум и суету. Она, конечно же, на каникулах свободная: пинала камни в лесу, ходила к роднику за водой, лазала на горки и холмы за деревенькой. А отец с соседом брали отпуск, жарили на мангале мясо с овощами, лениво рыбачили на речке, по вечерам предавались пьяным разговорам с вином и виски (угадайте, кто что пил). Что же они забыли здесь в конце октября, загадка.

Окна боковой комнаты выходили как раз на крыльцо, и девушка нет-нет да и бросала косые взгляды на мужчин. Отец, переодевшись в серый растянутый свитер, выглядел, как заграничная модель с глянца: чуть расслабленный, чуть небрежный, с незаметной, монализовской улыбкой. Снова выбившаяся прядь на лбу. Будто болты в тисках железной девы вдруг разболтались, и живое, естественное рванулось приобретать форму. Для своего возраста он выглядел отлично, а если бы временами не делал лица, как у статуй острова Пасхи, мог прослыть бы первым парнем на деревне. Данте же по виду сбежал с рокерской тусовки: сплошная кожа, толстый ремень, тихое бряцание замков и заклёпок. Он словно был вовсе без возраста: смотришь, и молодой, лет двадцати пяти, не более, а потом — раз! — ну, старик стариком, ещё эта складка между бровей (они, похоже, ею обмениваются с отцом периодически), да и щетина накидывает не только брутальности, но и пято́к годочков. Но ей, несомненно, на возраст было параллельно.

Она восхищалась им — точно. Любила? К этому вопросу она устала возвращаться и решила отложить его на неопределенный срок.

Пол вымыт не до скрипа, но жить пару часов возможно. Потащила ведро через коридор. Тяжёлое, полное грязной воды.

Лоб прорезался болью. Глаза сжались, мокрая ладошка растёрла ушиб. Она отшатнулась, и на ноги выплеснулась вода.

— Нехило ты влетела! В порядке?

Кровь. Первое, что бросилось в глаза, — алая кровь, как сок вишнёвый. Данте облизнул разбитую губу. Плечо держала крепкая рука, взволнованный взгляд искал ответа на прозвучавшее.

— Живая. Извини. Больно?

Улыбка растянула кожу, и капелька вновь выступила, злорадствуя над её невнимательностью. Растяпа.

— Не страшно. Болтать не помешает, а целоваться сегодня разве что с баб-Аней придётся.

Представлять, конечно же, не стала.

— Значит, переживёшь.

Мазнув языком по губе, он отошёл от девушки и заглянул в кладовку. Пока вода болотным месивом исчезала в унитазе, ушиб на лбу пульсировал, тянул болью, как будто там нарывала шишка. По виду же — просто покраснение. И почему он сказал про «целоваться»? Неужели заметил пристально-взволнованный взгляд, прикованный к его губам? Это столкновение можно считать их первым поцелуем? Боги, она серьёзно об этом думает?

Зажаренное мясо пахло маняще и сводило живот. Рядом, как группа поддержки, лежали овощи: маринованный лук, перец и кабачок. У неё в стакане — сок, у них в кружках — что-то алкогольное.

— Будешь вина?

Отец с видом, не знающим, кого бить первым, Данте или её, поднёс ко рту мясо. Сосед подельнически ухмыльнулся и потянулся за бутылкой.

— Уже почти взрослая, так что под присмотром отца — можно.

— Данте…

Вместо тысячи слов. Уставший противостоять, что-то вдалбливать и разжёвывать, отец едва заметно вздохнул. Не желая спорить, Данте вернул бутылку на место и пожал плечами, мол, извините, хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

— Я не против попробовать.

Отозвалась она, глядя на отца глазами кота из «Шрека». А он закатил глаза, как измотанный настойчивостью осла Шрек из «Шрека». Но тёмное стекло блеснуло над чистым стаканом, и бордовая жидкость плеснулась на дно. Как выступившая на губе кровь. Пока протягивал порцию, суровое лицо предлагало не привыкать к хорошему и уступчивому папочке. Разовая акция — только сегодня и только сейчас.

— Ну, как?

На вкус кисло, чуть сладковато, но не так приятно, как она думала. В желудке что-то полыхнуло, закололо мелкими иголками и почти сразу стихло. Не было никакой фиерии, фейерверков, да даже аплодисменты не звучали в голове. Пуф — и всё. Ничего особенного.

— Сойдёт.

Данте хохотнул. Добавки никто не предлагал, и она сама бы не хотела.

Таинство неизвестного рушится, как только подходит время. Вся прелесть, рассказанная кем-то или подхваченная где-то, вдруг улетучивается, остаётся лишь налёт разочарования и пыль обыденности. Это как первый раз затянуться: говорят, будет прикольно, по-взрослому, круто, а на деле — рот занят, лёгкие дурманятся, голова каждые 15 минут просит сигареты. Это как ждать определённого дня — дня рождения — а с его наступлением осознать, что цифра — не показатель твоего внутреннего состояния.

— Соседи!

Притащив поднос с пирожками, Анна ввалилась во двор. Конечно, её никто не звал, и, конечно, она пришла. Отец наполнил ей тарелку, Данте — кружку. Она уселась рядом с ним, счастливая, что напросилась, что не выгнали, что терпят её болтливость.

— Машка совсем изменилась, деловая стала: позвонить поболтать некогда, вот сообщение-два в день отправит, фотку иногда скинет, а так… Здесь она на мосту каком-то огромном. А тут в музее. Вот ведь чо придумают!

Мария, мягко улыбаясь, стояла у мраморных ног копии Давида. Разглядывая фото, Данте присвистнул.

— А вы не собираетесь в город? Я бы поехала Машку повидать, но со средствами сейчас туго.

— На данный момент возможности нет.

— Жаль-жаль. Но хорошо, что я хоть так дочь увидеть могу, а то ж раньше месяцами можно ждать весточки, и то придёт-не придёт, думаешь.

Отец задумчиво взглянул на Неру. Ни слова не сказал, но она вдруг поняла, что он мысленно тоже радовался, что мог уехать и всё равно получать от неё новости. И хорошие, и плохие. И почему-то девушка ничуть не была против такого контроля: возможно, так ей было спокойнее за себя.

— Ну, её тоже понять можно: что тут ловить? Работы никакой, магазинов нормальных нет, мужики-пьянчуги. Я б тоже уехала, да хозяйство бросать не хочется, всё-таки столько лет… Дмитрий, а Вы ещё не женились?

Началось. И почему окружающим вечно необходимо кого-то к кому-то сватать? Живёт себе человек спокойно, вот и не трогайте его.

Данте прокашлялся, неловко посмотрел на соседа и, выдав рядовую улыбку, ответил:

— Не случилось.

— Да вот вы знаете, Машенька моя тоже свободна. Нынче сложно найти себе нормальную пару…

— Ничего, в городе обязательно кто-нибудь подыщется.

— Порядочного бы хотелось, а не всякую шелупонь.

И смотрит так многозначительно, а мысленно уже поженила Марию с Дмитрием, и счастья им пожелала, и квартиру помогла обустроить, и внуков уже вынянчила.

Вообще Мария была действительно эффектной женщиной и вполне могла бы подойти Данте. Её чёрные, как гудрон, волосы контрастировали бы с его, а задорный блеск в глазах подходил бы его вечной улыбке. Они бы лучше смотрелись вместе, чем… Щёки покраснели на этом моменте, и глаза потупились.

— Можно я Вам напишу, когда Машенька приедет?

— Надеюсь, по почте?

Нера чуть соком не подавилась. Слава кочерыжкам, что соседка то ли не заметила сарказма, то ли проигрывала в голове свой диалог. Она достала из кармана блокнотик с самоклеющимися листами, чиркнула телефон и пододвинула к локтю Данте.

— Или сами ей напишите. Ей будет приятно.

9 цифр, брови домиком, жалостливый взгляд. Он всем видом просил помощи, но никто не откликнулся, и Анна щедрым сердцем продолжила показывать фотографии дочери.

Тучи понемногу расходились и открывали солнце, но на дворе всё равно гулял сырой ветер, отчего девушка сходила в дом за пледом. А когда вернулась, Анна демонстрировала отцу фотографию трёх- или четырёхлетней давности: они у палисадника соседского дома на скамейке. Анна с краю, Мария, отец и Нера. Данте, ставивший таймер на камере, расположился на корточках между другом и её дочерью. Вечно улыбчивый, вечно небритый. Женщина, глядя на снимок, вздыхала и лепетала про быстро уходящее время.

И оно на самом деле бежало, ускользало из-под пальцев. Вот они снова в деревне, а когда вернутся? И вернутся ли теперь вовсе? Отцу с новой должностью будет не до дачи, Нера завязнет в учёбе. Неужели сегодня — последний день здесь этой компанией?

Она подсела к отцу, забралась на скамейку с ногами и накрыла свои и его колени пледом. Это мелочь, но для неё уже большой шаг. Уголки губ приподнялись, и голова благодарно кивнула.

— Венерка, у тебя, наверное, отбоя от парней нет. Какая ж красавица выросла, Виталька!

И снова здорова. Она не знала, за что четвертовать бедную женщину: за то, что позвала по имени, или за то, что предположила её связь с любыми-другими-иными. Да и красавицей себя Нера не считала. Смущённо почесала нос, но отвечать не стала. Мы же здесь не раскрываем сердечные тайны, верно?

— Слушай, сбряцай нам чего-нибудь. Покажи, чему научилась.

Если бы у неё была запасная гитара, эта бы сейчас уже торчала в его голове. Одарив морозным взглядом (она жила с отцом всю жизнь, так что это — не просто навык, а средство существования), девушка скинула плед, в доме отыскала чехол и, вернувшись, под любопытственные взгляды раскрыла его.

— Сколько ты уж ходишь туда, учишься вот этому?

— Почти пять лет.

— Ого, молодец какая! И как, получается?

— Ну, когда как.

Она сдержала себя посмотреть на отца с укоризной. Ей ещё потом монолог его слушать, поэтому продлевать не будем, спасибо.

Осторожно тронула струны. Слушатели притихли. Она склонилась, чтобы не обращать внимания на оценивающий взгляд того самого, кто вдохновил её играть. Вдох-выдох. Всё нормально, это не отчётный концерт. Но пальцы предательски дрогнули, когда она решилась сыграть свою быструю партию, недавно разученную и измусоленную за сегодняшнее утро.

И сыграла. Запнулась раз, но вернулась в ритм, отбрасывая глупые мысли: как она сейчас по-дурацки выглядит со стороны, как она не оправдала отцовских ожиданий, как много и много ей предстоит узнать на музыкальном поприще, как, должно быть, веселится Данте, слушая её посредственную игру. Эхо на крыльце разносило торопливые звуки, приносило подвывающий ветер. Погрузившись в мелодию, она качала головой, следя за струнами, передвигалась, чуть скользя по ним, умудрялась ускоряться и чуть замедляться в темпе, не меняя звуковой рисунок. А когда мелодия подходила к концу, растянула её по аккордам в страхе глянуть на сидящих.

Отец кивнул, словно дал молчаливое согласие на то, что гитара останется дома и Нера сможет практиковаться, когда захочет. Анна вежливо растягивала губы, не зная, как оценивать прозвучавшее. Данте же… не улыбался, нет. С серьёзностью смотрел на неё, выжидательно, как будто мучительно. Этот прямой взгляд пронзал и давил. Чтобы его не замечать, закрылась чёлкой. Что с ним?

Он подхватил отставленный инструмент, осторожно погладив корпус, и под радостные просьбы Анны с улыбкой, спокойной, мягкой, провёл по струнам.

Мелодичный проигрыш. Такого она не слышала. Как стрелки, отмеряющие время, как шаги на асфальте, как плавно танцующее пламя. Он вдохнул и спел:

«Что-то неясное я ощущаю,

То ли страх, то ли горе выпиваю.

И ничего не понимаю,

В загадке утопаю…

Ветерок игривый на лице,

Мил, как твои объятия и жесты.

Улыбка расцветает в сердце,

Когда вспоминаю о том месте.

Смутно полагаю, что знаю,

Что же со мной происходит.

Будто в росе цветы утопают,

К заре стремясь ближе быть.

В ночной Вашингтон прилетаю,

И всё спокойно, всё молчит.

Домой, к тебе, я возвращаюсь.

Как нам быть дальше, скажи…»[Dogstar — Washington. Свободный перевод автора]

Она слышала грусть в его голосе, беспредельную тоску и едва ли не отчаяние. В груди холодело и обливалось кровью. В голове шрапнелью вклинивалась мысль, что это она скоро уедет в свой Вашингтон, что это ей и страшно, и горестно одновременно, что он пел про неё. Для неё.

А когда шершавые пальцы замерли на грифе, Нера вновь встретилась с тем же сосредоточенным взглядом. Он, что, всю песню на неё смотрел? Значит, он тоже расстроен, что ей придётся уехать?

И улыбнулся. Развёл наваждение сменой маски, вернее, её возвращением на привычное место. Сыграл нечто задорное, развеселил Анну какой-то старой песней, хотел уважить отца, но тот предложил виртуозную классику, и, закатив глаза, Данте отказался. Концерт закончился под звон кружек.

Секунда. Всего секунду он показывал самого себя, реального и ранимого. Какая мгновенная секунда! А улыбка — его щит, его дистанция или его ложь самому себе? Он так привык, окружающие так привыкли. Но боль никуда не девается, и с годами может блекнуть, но не исчезать, может бить ножом в старые шрамы, напоминать о себе. Она всегда рядом. Как и Нера. Однако Нера скоро уедет, а боль останется.

— Ты неплохо играешь.

Это отцовское «неплохо» звучит, как «великолепно». Она даже чуть возгордилась собой, услышав похвалу. Обхватив её за плечо, он прижал к себе хрупкую фигуру и едва ли не мгновенно отпустил. Забыл, как это делается, или непривычно, что внутри теплеет, а не мёрзнет?

— Спасибо.

— Да, для подпольных рок-клубов пойдёт. Сможешь хоть немного разнообразить их скуку своими запинками и ошибками.

Кто сказал, что она его любит? Ненависть. Чистая ненависть обуяла её, когда Данте открыл рот.

— Можно подумать, ты сразу стал безупречно играть.

Это что? Отец вступился за неё? Не иначе, как снег пойдёт ночью!

— Безупречно — нет, но получше.

— Если ты идеально играл «Кузнечика», это ещё ничего не значит.

— Я его вообще ни разу не играл.

— Тогда какой из тебя гитарист?

— Весьма посредственный.

Ответила Нера за Данте. Тот вскинул брови и, подбоченясь, хохотнул.

— Ладно-ладно, любители нападать на меня. Давай сыграем одно и то же, посмотрим, кто кого.

— Что сыграем? «Пятёрки»? [Guthrie Govan — Fives. Одна из самых сложных гитарных партий.]

— Нера, пожалей его.

Отец с ехидной улыбкой (и такое бывает на его лице?) складывал тарелки. Данте фыркнул, ведь кто-то засомневался в его способностях.

— Уж не знаю, откуда ты в курсе, Верг, но ты, мелочь… знаешь толк в извращениях.

— Папина магнитола и не такое выдавала. 80-е, 90-е, поп, гранж, блюз, индастриал…

— Офигеть, Верг! Ты слушаешь «Nirvana»?

Багровое месиво. Кулак опускался в хлюпкое, тёплое, ещё живое. Из горла рвался то ли отчаянный крик, то ли рык дикого животного, то ли задушенные рыдания. Рука без колец, какая-то особенно жестокая, уничтожала его лицо. Удар, удар. С каждым разом — резче, с каждой секундой — громче.

Остановись! Но кулак не слушался и продолжал бить.

Она вздёрнула его чуть трепыхающееся тело — могла бы поклясться, что среди бордовых клякс и разрывов мелькнула улыбка — и со всей дури швырнула в стену. Глухое столкновение, почти не слышный выдох боли. А следом — громадный штырь в широкую грудь. Сквозь сердце.

Из уголка побежала кровь, затерялась среди алого безумия. Руки безвольно опустились, голова упала на грудь. Она не любовалась своей работой, нет, но нечто зверское, первобытное поднималось в ней, и она то ли не могла это иначе выразить, то ли совсем не справлялась с собой.

— Полегчало?

Голос его, хриплый, измождённый, разнёсся эхом. Внутри неё оборвалось, застыло. Не потому что его избитое до полусмерти, измочаленное существо не должно было теоретически говорить, а потому что её больная душа ныла и трещала по швам. Першащее от ора горло забилось комком слёз, и слова встали в нём, так и не удосужившись произнестись. Глядя на своё смертельное творение, она не понимала, почему не ощущает вины за содеянное. Но великое отчаяние.

Она шагнула к нему. Истерзанные костяшки, кровавые росписи на кулаках. Медленно, будто умирая, он поднял голову, всё ещё пришпиленный к стене. Карминные отблески так отвратительно шли его светлым волосам, а разбитый нос придавал лицу загадочность.

— Наверное, мне стоит сказать тебе «спасибо».

— Тогда это уже будешь не ты.

Улыбка. Чёртова улыбка даже после того, что она сотворила с ним.

— Лучше скажи какую-нибудь гадость.

Всегда готовая язвить, она вдруг растерялась и вместо ядовитых слов улыбнулась. Приблизилась, чувствуя разящий железистый запах, взялась за штырь, из-под которого сочилась кровь. Меж пальцев с кольцами липла остывающая жидкость. Он напрягся, видимо, из последних сил, скривил лицо и шумно задышал.

Он сделал для неё так много — за это она должна ему больше, чем просто благодарность. Он был для неё и радостью, и горем, и водой, и воздухом — а она убила его за это.

Рванула — брызнул алый поток, горячие капли попали на подбородок, на шею. Он качнулся и завалился вперёд, и губы их, окровавленные и обескровленные, коснулись друг друга. Не поцелуй — прощание.

Нера вскочила. Перед глазами в предрассветных оттенках светлела её комната, за окном качались знакомые кривые ветки. Сердце выплясывало чечётку, долбясь в горло и пальцы.

Какой ужас! Она только что прибила во сне Данте! Во сне, но всё же ощущалось так реально… Подняла ладони: кроме мелких чернильных чёрточек, ни чужой крови, ни осколков зубов, ни содранных костяшек — ничего не было. А жгучая жидкость на коже всё ещё чудилась настоящей…

За что била? За что благодарила? Не знала, не помнила. Но так было правильно, так было надо.

Нера выдрала себя из кровати, выпнула в ванную. В сонном отражении читался молчаливый вопрос, и, хотя ледяная вода не ответила на него, душевная тяжесть подсмылась. На секунду чистые ладони показались алыми, липкими, и девушка дёрнулась в страхе. Сердце ёкнуло, и в клетке похолодело. Ужасный сон, ужасное видение!

Непонятно, сколько она просидела на краю ванной, приходя в себя, но, когда дверь скрипнула, на кухне летали вагнеровские валькирии, отец в фартуке дирижировал лопаточкой и чуть запрокидывал голову в одухотворённом порыве. Ну, хоть что-то в этой жизни было стабильно. Не мешая ему, она уселась в ожидании яичницы, отстранённо наблюдая за плавными и внезапно резкими движениями рук, будто он и правда повелевал оркестром, за вертящейся над плечом кухонной утварью, за качающимися кончиками волос. Чем выше взлетали дочери бога Одина, тем выше взметались руки отца.

— Доброе утро.

— Доброе.

Какое, к чёрту, «доброе»? Он сумасшедший или пьяный с самого утра? Она уже успела пережить расставание через жесточайшее избиение, микроинсульт и галлюцинации, а он ей — «доброе».

— Слушай, пап. Можно мне периодически приглашать к нам подругу?

Поднятая бровь — ещё не отказ, и она решила добить отца или добиться чего-нибудь.

— Когда ты уедешь, дома станет скучно, а с подругой повеселее.

— Как её зовут?

— Ника… В смысле, Вероника.

Прямой, абсолютно ничего не выражающий взгляд. Фиолетовые точки на радужке как будто потемнели. Крылья носа чуть расширились: набирает воздуху для гневной или нравоучительной тирады?

— Ты можешь приглашать к нам Веронику при условии, если ты сможешь сохранить в доме порядок. Поскольку теперь ты становишься ответственной за эту квартиру, все мои ранее обязанности переходят к тебе.

Желток чуть растёкся, на белке ровными кружочками зеленел лук.

— Я могу рассчитывать на тебя?

Дурацкий вопрос. Но такой, чёрт бы его побрал, важный. Она ведь действительно перенимала всё хозяйство, говорил это отец или нет. Она ведь и правда через несколько дней станет полноценной хозяйкой квартиры (не по бумагам, конечно же). И это не то чтобы нужно было обсуждать, это было естественным. Но прозвучавший вопрос вдруг наложил на неё почётное клеймо, вручил ей белую метку и посвятил в рыцари домохозяйств.

— Можешь.

И она даже самой себе поверила. Не наврала, не увильнула, не приукрасила — честно ответила.

— Хорошо.

Ямочка. От одного её вида спокойно и уютно становится. Нера наложила сахару в чай, размешала, постукав ложку о стенки, и ямочка исчезла, а сдвинутые брови вернулись на своё привычное место. Да, она будет скучать по этим переменам.

— Почему Вагнер?

Занесённый над хлебом нож с маслом замер на мгновение, пока отец осознавал, что дочь спросила о музыке. О классической, мать её, музыке.

— Не отвлекает.

Издевается, да? Он только что жарил яичницу, размахивая руками, как ясный сокол над добычей.

— Ни разу не слышала у тебя Моцарта. Только Баха или Вагнера.

— Мой преподаватель по сольфеджио не отдавал предпочтений Моцарту.

— Ты ходил в музыкалку?

— Всего пару месяцев. Мне сказали, что я безнадёжен.

Масло наконец размазалось по мякишу. Нера с грандиозным удивлением смотрела на безмятежного отца с лёгкой улыбкой на лице. Вот так да! Чего ещё она не знала? Может, в школе он дёргал девочек за косички или в университете подкладывал кнопки нелюбимому преподу?

— Поэтому твой дед отдал меня на фехтование.

Всё чудесатее и чудесатее! Представили Виталия Сергеевича с рапирой в руке? Вот и дочь представила, и ей, к слову сказать, отменно понравилось. Высокий, статный, со шлемом (чтобы оппонент не умер раньше времени от морозного взгляда), в аккуратном белом костюме, подчёркивающем его плечи и крепкие длинные ноги. Сталь в кулаке — это как нельзя лучше подходит ему.

— Обалдеть… Тебе нравилось?

— Конечно, с музыкой не сравнится, но отторжения не было. Скорее, нравилось, чем не нравилось. Да и призовые места, бывало, занимал.

— Здорово! А ещё куда-нибудь ходил?

Он хмыкнул на её одобрение и восхищение.

— Волейбол, тхеквондо, баскетбол в университете. Как ни странно, я нигде долго не держался.

— Почему?

— Не знаю. По разным причинам: то у меня ничего не получалось, то твоему деду необходимо было переезжать.

— А твой шрам на боку — это от фехтования?

Пригубил чаю и, качнув головой, едва улыбнулся. Где-то под левыми рёбрами у отца белела тонкая полоска ровного шрама. Но тот никогда не рассказывал, да и Нера никогда не спрашивала.

— И да, и нет. Данте возомнил себя великим мечником, доигрался и пропорол меня.

— Ничего себе…

— Не страшно. Я ему давно отомстил.

И острый, как лезвие меча, блеск в глазах.

— Какие планы на сегодня?

— Уроки, что же ещё?

Пожала плечом. Предстоящая неделя будет выматывающей, ибо это последние дни первой четверти. Самостоятельные, контрольные, затирание «хвостов», очередные «Можно, пожалуйста, переписать?» и «Давайте я Вам реферат сдам». Ей, конечно, в этот раз крутиться придётся немного, главное, чтобы все важные тесты и работы вышли не ниже «четвёрок». Поэтому нужно готовиться. Хотя бы почитать что-нибудь.

— Новых двоек не нахватала?

Она хотела ответить открыто, но почему-то внутренний бесёнок решил иначе. Ухмылка прорезалась на лице, веки застенчиво прикрылись.

— Даже если они у меня есть, я бы тебе не сказала.

— Конечно, нет. Но ты могла бы облегчить мне задачу, и тогда не пришлось бы звонить классному руководителю.

— Могла бы. Но не буду.

Кивнул.

— Это было чистосердечное признание.

Неужели у них всё наладилось? Как будто и не было того периода, когда они днями не разговаривали друг с другом, когда она швыряла на пол учебники, чтобы он заметил её отчаяние, когда она игнорировала его просьбы, а он с холодным равнодушием выслушивал увещевания классной. Да, Нера не только курила, но и, бывало, дралась (пристававшие к Кириевской не дадут соврать). Да, Нера тихо ненавидела отца, потому что он не понимал и не хотел понимать её. Да, она мечтала о тёплом, любящем родителе, но не подозревала, что уже обладала таким.

Вода смывала с тарелок пену и остатки пищи. В кружке плавали чаинки, кружась в хороводе.

— Хочешь вечером посмотреть фильм вместе?

— Давай.

Она вообще не помнила, чтобы они когда-нибудь сидели на диване, уставившись в телевизор. Эта коробка с мелькающими картинками, кажется, стоит просто для галочки — тишину заполнять. И уж тем более они не спорили при выборе фильма на вечер, потому что никогда его и не смотрели вместе.

— Эй, соседи! Чего не запираетесь?

Шуршание пакетов. Стук берцев и шорох пяток в коридоре. На стол — коробки с соком, бутылка красного полусладкого, виски и коньяка.

— Хвастаешься, что тебе наконец-то дали ключи от квартиры?

— Наши отношения перешли на новый уровень, Верг.

По-дружески толкнул отца локтем и, скомкав пакет, одарил всех лучезарной улыбкой.

— Только не в качестве зятя — всё остальное я вытерплю.

Нера вдруг вспыхнула, как светлая, летняя заря. Хорошо, что она стояла спиной, делая вид, что домывает посуду. Данте ещё больше расплылся, возвращая себе роль Чеширского кота, навалился на спинку стула и заглянул в лицо другу.

— Ах ты ж чёрт! Я так мечтал звать тебя «папашей».

И расхохотался, громко, от души. Будто он и правда никогда-никогда не грустит, будто вчера не было того напряжённого, сосредоточенного лица, не было разрывающей сердце песни.

— А кто сказал, что я за тебя замуж пойду?

Вытирая руки, она шагнула к нему. Внутри сковало льдом от образов ночного кошмара: кровь, разбитый нос, торчащий из груди штырь, алые дрожащие губы, благословлённые его живительным вином кулаки её… Нет, никому не надо знать эту боль, что она пережила.

— То есть ты отказываешься?

Он выпрямился. Ухмылялся, будто ждал, что она будет делать с брошенным вызовом. Хотя больше звучал провокационно.

— Нельзя отказаться от того, что ещё не предложено.

— Фу, ты с Вергом, что ли, переобщалась? Он тебя заставил «умные книжки» читать?

Он в самом деле болван или просто прикидывается? В ответ закатила глаза и вышла с кухни, оставив взрослых дяденек решать взрослые дела.

Учебники, тетради, ручка, карандаш. А сама прислушивается к звукам: вдруг что-нибудь интересное промелькнёт?

И что это у него за разговоры пошли, всё про поцелуи да про замужество? Не сказать, что он глумился над её чувствами, ведь она никогда о них не сообщала, но в словах его сквозило нечто. Подначивание? Но флиртовать в присутствии отца — это как совать палец в клетку голодного тигра и думать, что тот всего лишь оближет. Скрытая иронией грусть? Припрятанная в шутку правда? Но ведь…

Раздался противный писклявый звонок, и в коридоре закопошились.

— Чёрт! Нихрена без меня не могут. Ну, я погнал. С меня — пицца, с вас — фильм.

Дверь хлопнула. Видимо, слишком срочный вызов, раз он, выехав со двора, даже не отсалютовал ей. И крохотный червячок беспокойства прорыл себе ход в её сердце.

Отец долго смотрел из проёма на дочь, едва ли не прилипшую к оконному стеклу. Лицо его, натянувшее маску беспристрастного судьи, не выказывало ни злости, ни негодования, ни ужаса. Он, наверное, понимал, что творится с Нерой, и лезть с советами, конечно же, не стал бы. Он наверняка понимал, что этим двоим будет чертовски тяжело, поэтому ставить преграды, которые и без него уже установлены обществом, не взялся бы. Страдание — вот будет их удел, если они выберут быть вместе. Но не вся ли наша жизнь — страдание?

Девушка вернулась к заданиям. Она писала, читала, вроде как заучивала что-то, открывала и закрывала книги, мелко выписывала на клочке бумаги термины и формулы, загибала уголки на нужных страницах. Готовилась. В учебном угаре она не заметила, как пришло обеднее время, как всех детишек со двора загнали по домам, как сумерки опустились на город.

Когда казалось, что всё уже сделано и переделано, раздался стук. Отец осторожно приоткрыл дверь и спросил:

— Пойдём ужинать?

Да, такая формулировка ей определённо нравилась больше. Мысленно порадовавшись за тронувшийся лёд, она прошла на кухню.

Как глупо и невозможно быстро пролетели последние перед днём рождения часы. Ожидание размазалось, как масло по хлебу, тонким слоем: пару укусов — и всё, кончилось. А назавтра она станет старше, типа умнее, типа самостоятельнее, типа лучше. Но на деле всё это — брехня.

— «Матрица» или «Гладиатор»?

Впервые в жизни он даёт ей выбор. Хотя нет, решение играть на гитаре — это всегда было её решение.

— А ты бы что хотел посмотреть?

И впервые в жизни она не бросается никчёмным «не знаю» или «без разницы», а спрашивает его.

— Оба. Но, боюсь, времени не хватит.

— Тогда другой мы посмотрим в следующий раз.

В ожидании возвращения соседа они нарезали овощей, наклепали незатейливые канапе, откопали пачку чипсов и солёного арахиса. Последний, видимо, был занесён случайным ветром по имени Данте.

Когда половина столика в гостиной оказалась заполненной, в дверь позвонили. Сердце порхающей птицей шибанулось об клетку и понесло её ноги в прихожую. Следом — размеренный шаг отца.

Дед Серёжа — он же Сергундий, он же Сергей Владимирович, он же по рождению Спартак (нет, не Иванович, настоящее отчество утеряно) — подтянутый мужчина лет шестидесяти семи, с чеховским пенсне на носу, с острой гранью челюсти (осторожно, поранишься!), в белых перчатках из кожзама, с рифлёной тростью в руках, стоял на пороге. Будто из питерского музея сбежал. Экспонатом.

— Что с лицами? Не рады, что ли?

По-хозяйски перешагнул через порог, повесил трость на предплечье и раскинул руки.

— Договор был на завтра, а не на сегодня.

Бр-р! Кажется или температура упала на десяток градусов?

— День раньше, день позже — подумаешь, беда! Лучше бы отца обнял. Айда, внучка, пожамкаю тебя!

Она сто лет не видела деда, вернее, всего лишь лет шесть или семь, отчего неуверенно двинулась к нему, боясь, что объятие окажется капканом. Но нет, тот прижал её на крохотную секунду, похлопал по плечам и отодвинулся. М-да, в этой семье не балуют тактильностью.

— К сожалению, нам негде тебя расположить. Планировалось, что ты останешься, когда уеду я.

— Виталя, расслабь задницу хоть раз в жизни. Я могу поспать на полу, на кухонном диване, да Господи, я могу уйти к твоему соседу, в конце концов!

Дед незаметно для всех разделся, оставшись в строгом костюме-тройке, прошёл в гостиную, расположился на диване, поставив трость рядом. Между отцовскими бровями легла глубокая морщина. Несомненно, приз за испорченное настроение выдавался сегодня деду.

— Вы чем-то заняты? Я отвлекаю?

— Собирались фильм посмотреть.

— Что ж, я не против. Недавно был в Амстердаме, видел занятную картину. Артхаус, я бы сказал. Визуальный ряд впечатляет, а вот с музыкой налажали, считаю.

— Ты сейчас из Нидерландов прилетел?

Нера не выдержала стоять рядом с отцом, физически поддерживая его неудовольствие дедовским поведением, и плюхнулась на диван.

— Нет, в Амстердаме я был в позапрошлом месяце. Уже две недели как здесь.

И взглянул на сына поверх пенсне. Ах, так вот откуда истоки этого морозящего взгляда! Отец, кстати, ни словом не обмолвился о приезде деда, хотя он не то чтобы вообще посвящал её в бурную жизнь старика.

— А как же африканские деревни?

— Какие деревни? Внучка, ты перезанималась что ли? Давайте уже смотреть фильм, а то у ребёнка крыша едет.

Он расстегнул пиджак, открывая взорам тёмно-фиолетовый жилет с красной брошью на груди, закинул ногу на ногу, обхватил колено ладонями. Он явно был готов к просмотру. Отец сложил руки на груди.

— Дед, слушай, мы хотели Данте подождать. Он, наверное, скоро вернётся с работы.

— Понимаю. Что ж, давайте ждать вместе.

Дед, не сделав ни движения, продолжал впиваться в сына взглядом. Молчаливая битва двух поколений: кто победит и можно ли внучке вмешаться?

— Нера, иди к себе.

Поняла-приняла. Вышла, как тень. И дверь в гостиную закрыла, пусть этого и не просили. Но они же явно хотели остаться наедине.

Деда Серёжа — человек настроения, человек-фейерверк: либо он взорвётся, либо у тебя. Он всегда делал только то, что ему хотелось, не спрашивая ничьего разрешения или мнения: и если он тогда захотел сдать маленькую Неру, что она слопала все конфеты из вазочки на кухне, то он взял и сдал. А она его тогда посчитала предателем. Возможно, что отец сейчас тоже считает его таковым.

— Отец, ломать чужие планы — это моветон. Мы договаривались…

— Виталик. Хватит. Ты знаешь, как я ненавижу, когда ты ведёшь себя, как индюк.

Диван скрипнул — видимо, дед поднялся.

— И ты знаешь, что я не заслужил такой тон. Всё, что ты себе придумал, чем запудрил самому себе голову, это всё — твоё. Но я в последний раз повторюсь: я никогда не предавал твою мать, потому что сильно любил её; я бы никогда не оставил ни её, ни тебя, если бы обстоятельства так не сложились. Тебе тяжело: тогда было сложно, сейчас ещё сложнее — думаешь, я не понимаю? У тебя Нерка, а за плечами — бедлам и разруха. На тот момент я сделал всё, что было в моих силах.

Она смутно знала эту историю, хотя никто из них не рассказывал, что случилось с бабушкой и почему Нера, как все нормальные внуки, не ходит к ней в гости. Бабушку Еву от жившего с ней «гражданским браком» Спартака угнал какой-то безумный мудак: он был то ли блатным, то ли цыганом, то ли южных кровей, а может, и всё вместе. Сказал: люблю тебя, поехали, а то прирежу тебя и твоего ребёнка. Ну, она села и поехала. Спартаку пригрозила многочисленная братва: уходи или тебя, её и ребёнка прирежем. Ну, он и ушёл. Обращался в милицию — без толку, разговаривал с отцом этого мудака — как об стенку гоорох. Тогда он выкрал бабушку, как выкрали у него когда-то, но безумец нашёл их, отрезал ей палец, а деду оставил шрам на шее, который он теперь высокими воротниками и шарфами закрывает. А потом Еву угнал другой джигит под названием рак, и за год или два она буквально сгорела. Виталика вернули Спартаку, ибо кому нужен лишний рот без любимой женщины. И сын не мог простить отца, что тот, по его мнению, ничего не сделал, чтобы мать осталась в живых.

Интересная история, достойная сюжетов фильмов для домохозяек. Хотя за её правдоподобность Нера не ручалась.

Так или иначе, отец злился на деда, что тот вечно портит его размеренную и понятную рутину своим хаотичным вторжением. По правде, ему ли жаловаться: у него под боком живёт ходячая катастрофа, а напротив — чувак с беспределом в крови. Привыкнуть уже пора бы.

— Я хотел, чтобы твой приезд стал для Неры сюрпризом.

Не стал бы, папа: Данте уже сделал всю грязную работу за тебя и проболтался. Но формулировка девушку поразила: «я хотел». Всё же этот равнодушный чурбан умеет хотеть. Кстати, когда он переедет, он будет «хотеть» завести себе пассию?

— Она, вроде бы, удивилась. Не бери в голову — это такая мелочь!

— Не для меня.

— Хочешь, я уеду? Я вижу, что мешаю тебе. Вернусь завтра к праздничному ужину.

Шаги, спешившие к двери, внезапно оборвались, будто кто-то задержал их. Минуту-две-три она не слышала ни звука из гостиной. Даже чуть-чуть стала волноваться за деда: вдруг он всё-таки пропал под силой ледяных глаз отца.

— Прости меня.

Непонятно было, кто это сказал. Тишина за дверью сохранялась, но не тугая, напряжённая, а многословная для отца и сына, всепрощающая. Подпирая угол, она тёрла костяшки (да, те самые, что во сне сломали чей-то нос) и со светлой грустью думала, что всё теперь будет хорошо.

Ключ с бабахом повернулся, за порог качнулся Данте с коробками наперевес: шуршание, грохот, скрип — вот вам и вся тишина. Она встрепенулась, отчего-то вдруг ожесточилась против него: такой момент замечательный испортил своим появлением — но взяла из рук горячее, пахнущее сыром и помидорами. Не мог прийти на 5 минут позже?

Он только открыл рот, но ещё не успел ничего спросить, как дверь в гостиную отворилась и отец с дедом вышли в коридор. Живые и невредимые.

— Здравствуйте! С приездом. Как долетели?

— Здравствуй. Неплохо. Отвык от здешней погоды: только прибыл, простудился. Чума!

Данте понимающе улыбнулся.

— Да, октябрь балует: то дождь, то ветер. Ничего, скоро зима начнётся.

— Какая радость, что до этого момента я улечу отсюда.

— Улетишь? А как же.?

Пам-па-пам… Вот и кончилось «жили они долго и счастливо». Очередные планы отца летели коту под хвост. Он выглядел словно большой ребёнок, у которого забрали его любимую игрушку, растерянный и не знающий, как дать сдачи. Дед потёр подушечками карминный камень или кристалл и, положив ладонь на плечо внучки, отрезал:

— Нера — взрослый человек, и сама справится со всем. Не вижу смысла оставлять с ней великовозрастную няньку. Да и потом, что мне тут делать? В вашем захолустье даже приличного музея нет.

Он молча моргал, глядя на старика. Тот беззастенчиво улыбнулся, выхватил коробки и внёс их в гостиную. Переведя замороженный взгляд с пустого места на дочь, Виталий нахмурился ещё сильнее. Переносицу, собравшуюся гармошкой, зажали пальцы. Кажется, он был готов взорваться.

Определённо, дед умел выводить сына из себя и ставил один рекорд за другим. Интересно, доживёт ли нервная система отца до конца дня?

— Пойдём поможешь мне.

Сухо, будто распорядился ввести подсудимого в зал. Они с Данте скрылись на кухне. Думает, что можно найти поддержку в сообщнике? Наивняк.

Три раскрытые коробки, ароматно влекущие рецепторы, зудящие нервы и вызывающие слюну. Схватив первый попавшийся кусок (ветчина, помидоры, зелень и сыр), Нера шлёпнулась рядом с дедом, что, закинув ногу, вертел пальцами трость.

— Ты же это неспециально, правда?

— Ему полезно иногда встряхнуться. Заметила, сколько эмоций за последний час он уже выдал? У-у, это не предел.

— Надеюсь, ты не собираешься разбивать его любимую вазу.

— У него такой нет. А вот любимая фотография есть.

Челюсти зависли, голова повернулась к телевизионной тумбе. Там, среди статуэток, фигурок, коробочек с дисками, джойстиков, стояли две рамочки: в одной — мать в красном платье в тени раскидистого дерева, в другом — Нера с хвостиками и огромным букетом. Она недоумённо посмотрела на деда.

— Ты хочешь её разбить?

— Эх, ребёнок. Всё бы тебе только разбить. Не заморачивайся.

Дожевав кусок, она опасливо взглянула на дверь и вновь на качающего ногой старика.

— Ты же знаешь, что он тебя любит, правда?

Монокль согласно блеснул. Уголок губы потянулся, но уютной ямочке не случилось появиться. Видать, она досталась отцу от бабушки Евы.

— А ты знаешь, что он и тебя любит? Правда-правда.

Какой ужас слышать правду! Это как препарировать себя, вывернуть наизнанку и выйти на улицу. Как будто по новостям объявили, чем пахнут её носки после долгого дня. Очень неприятно, но до смешного правдиво, что не отбрехаешься. Она кивнула, признавая, что дед прав, что и сама она в курсе этого факта, просто давила его тонной неудовольствий, претензий и возмущений.

— Тебе подать?

— Ой, нет. Я цивилизованно дождусь тарелок и салфеток.

Когда друзья-соседи-близнецы вошли в гостиную с полными руками посуды и столовой дребедени, девушка в голодной жадности доедала третий кусок.

— Мелочь, вот ты прожора! Канапе бы лучше пожевала.

На его великое возмущение она состроила рожу и демонстрировала язык. Но очередной кусок перехватили и наглым образом надкусили, победоносно улыбаясь. Она хотела пожаловаться отцу, но его чуть приподнятая бровь умерила её пыл, и, щёлкнув на пульте, девушка подпёрла щёку. Фильм начался.

Дед, наконец обзаведясь тарелкой с пиццей и салфетками, осторожно поедал плебейское блюдо, держа его двумя пальцами и выставив мизинец. Аристократ, ёлки-палки. Отец уселся между дедом и внучкой, и место на диване кончилось. Недолго думая, Данте с отвоёванным куском в руке расположился на полу. Около её ног.

— Пнёшь, и сама на пол сядешь.

— Захочу, я и просто так сяду.

— Давай сюда. Подушку захвати.

Она смотрела на его светлый затылок и не знала, чего ей больше всего хотелось: дать щелбана, дёрнуть за хвостик или звездануть его той самой подушкой. Задрав голову, он лёг ей на колени. Синие глаза, полные ожидания, хлопнули ресницами. Как озёра в ясный день. Она ткнула в макушку пальцем, отодвинула черепушку. Чтобы не смотрел тут на неё и не ставил в неловкое положение.

Больше он не предлагал. Но после паузы, в которую отец убрал пустые коробки, протёр стол, переложил недоеденные овощи в контейнер, поставил чайник, налил всем горячущего напитка, Нера всё же взяла диванную подушку, пухлый квадрат тёмно-серого цвета, и переместилась на пол. Под бок к нему. Хотя на самом деле они соприкасались всего лишь плечами — такой пустяк! А сердце всё равно замирало и стукалось, замирало и стукалось.

Один раз он перепутал кружки, и их пальцы столкнулись, едва не расплескав чайную лаву. Девушка покраснела, бурные возмущения заглохли где-то на стадии формирования. Под ликование толпы с экрана они схватились за одну и ту же чипсинку. Хрупкий кругляш треснул, оставив их по разные стороны. Но за мгновение, что они были вместе, Нера не могла не заметить улыбку.

Рукоять трости легонько опустилась ей на голову.

— Не жадничай. Делись с дедом.

— Ты ж такое не ешь.

— Кто сказал эту гнусную ложь?

Белая гладкая рука опустилась в протянутый пакет и явилась на свет с оттянутым мизинцем. Чёртов господин. Хорошо, что он надолго не останется, а то заставил бы ещё салфетку за шиворот пихать и пользоваться ножом для рыбы. А то и вовсе книксен делать.

Она затаивала дыхание, боясь и внутренне желая столкновения с Данте. А когда ничего не происходило, расстраивалась и думала, что дед испортил ей романтический момент. Но она не обижалась, скорее, просто пыталась обвинить кого-то в том, что сосед больше не ел. Думала, и внимание соскальзывало с сюжета фильма. Передумывала и настраивала себя сделать что угодно: коснуться его, предложить чашку с чипсами, как бы невзначай сдёрнуть резинку с волос. Но останавливалась. Считала, что так поступают только глубоко влюблённые дуры.

Ладони его зажимали локти, будто держали в тисках. И как только она случайно задевала его плечом, дотягиваясь до кружки, он едва заметно отклонялся. Глаза — строго в телевизор, ни лишнего движения, ни косых взглядов, ни мелькающих улыбок. Она сделала что-то не то? Что случилось?..

Несмотря на трагичность концовки «Гладиатора», Нера не ощущала слёз. Герой погиб, да, но теперь его ждёт вечная жизнь с любимыми. Чем не награда за его страдания, ожидание и героизм? А полагается ли ей хоть какая-то награда, она же тоже страдает, пусть и ни одна душа этого не знает?

Дед, отказавшись от предложения заночевать у Данте, удалился. Что-то там наплёл про «рано вставать», «растения не политы» и бла-бла-бла. Обещался прийти завтра вовремя.

Сосед, захватив с собою мусор, тоже ретировался. Ни разу не посмотрел на Неру после долгих титров, мало говорил и почти не улыбался. Быть может, устал, или ему тоже завтра «рано вставать».

Когда спальня отца закрылась, Нера заметила пустующий прямоугольник на месте её детской фотографии.

Ну, что, старушка, с днём рождения! Уже чувствуешь себя умудрённой опытом, повелительницей грабель и великим профессионалом чужих судеб? Или пока только ушибленной на всю голову? Ничего, всему своё время.

Отключив будильник, она ещё пару минут лежала с закрытыми глазами, пытаясь отыскать в себе хотя бы малейшие изменения. Может, ноги стали длиннее? Или вдруг прорезалась деменция? Может, волос седой найдётся? Но всё было то же, что и вчера, и позавчера, и неделю, и месяц назад. Она — всё та же Нера, с теми же тараканами в котелке, с многомудрыми и не очень мыслями, с непонятным будущим. Впрочем, она же так и думала, верно? Никаких перемен.

Готова выслушивать поздравления и пожелания? Как считаешь, что подарят? Библию и сертификат к психологу желательно бы.

— С днём рождения, Нера.

Отец как-то сразу, отвлёкшись от баховских флейт, подошёл к ней, положил ладони на плечи, приблизил к себе. Руки погладили её по спине и отстранили. В глазах блестел талый лёд. На губах — мягкая улыбка.

— Спасибо, пап.

— Вот ты совсем и взрослая.

— Да. И за свои проступки буду по-взрослому отбывать наказание.

— Ты знаешь, что читать чужие мысли незаконно?

— Ты только что придумал это, верно?

Загадочная ямкочка углубилась.

Дочь склонила голову, уперевшись лбом в отцовское плечо, и вздохнула. Как всё казалось просто, легко и возможно. Раньше же она и представить не могла, чтобы поговорить с ним, не то чтобы коснуться его. Раньше она прилагала титанические усилия, чтобы всего лишь терпеть его рядом. Неужели их отношения должны были рухнуть, чтобы наладиться?

Он провёл пальцами по волосам, невесомо, осторожно, будто боясь или не веря самому себе, что она сделала шаг вперёд. И, не веря, что его маленькая дочь так и осталась той же девчушкой с исчезнувшей фотографии, с непослушными, как характер, волосами, с огнём во взгляде, с мятежной душой, он едва коснулся губами её макушки.

— И ты меня теперь не отмажешь?

— Мечтай.

Она фыркнула, ожидая примерно такой ответ.

— Хочешь получить подарок сейчас или за ужином?

Аж дёрнулась, взглянув на него. Конечно, отец никогда не забывал дарить ей что-нибудь, но все предыдущие подарки носили гордое звание «полезных», «нужных», а потому были не очень интересны Нере. Но сегодня, сейчас, она почему-то ощутила уверенность, что всё будет иначе. Менее «полезное».

— Давай сейчас.

Скрылся в коридоре и через полминуты вышел с прямоугольной коробкой в руках. Той самой, что она заметила в багажнике. Завёрнутая в подарочную упаковку, с бантиком на боку. Сложно угадать, что там, хотя варианты были. Она, дрожа пальцами, приняла подарок, взглянула мельком на отца — тот кивнул, как бы давая согласие, — сорвала бант и варварски раздербанила бумагу. Наверное, аккуратизм внутри отца выстрелил себе в висок при виде её кощунства.

— Вау!

«Jackson JS» — гласило огромными буквами, а ниже — «RR Minion». Сбоку нарисована рыжеволосая дамочка с электрогитарой в руках. Дочь взглянула на отца.

— Но ведь у меня уже есть гитара... Да и ты был против.

— Я... пересмотрел свои взгляды. Договорился с соседями, так что ты сможешь в любое удобное тебе время, кроме часов тишины, конечно же, играть на ней.

Не видя ни подвоха, ни сарказма, она потянула картонку и вытащила инструмент на свет. Чёрный корпус с лёгким фиолетовым оттенком, светлый гриф с тёмной накладкой, шесть струн, звукосниматели. Она смотрела и не могла поверить глазам, она касалась чистых, невинных граней и не могла понять, что это был не сон. Мечта, а не гитара! Хотелось броситься сыграть на ней что-нибудь.

— Пойдём завтракать. Потом налюбуешься.

Она как-то даже забыла, что надо бы поесть, что надо бы привести себя в порядок, что надо бы в школу идти, что... ещё много-много всего. Осталась только она и эта прелестная электронная муза. Проведя вдоль струн, услышала приглушённый звук, и сердце счастливо трепыхнулось от новинки, от внимания со стороны отца, от предвкушения.

— Данте помогал выбирать?

— Хуже. Он попросил свою давнюю знакомую дать рекомендации, а она сразу прислала гитару. Кстати, в коробке где-то должен быть её автограф.

— Автограф? Кто-то известная?

— Не имею ни малейшего представления.

Значит, от Данте можно было подарка не ждать, ведь, скорее всего, с него хватило напрягать свою подругу. Зачем ещё что-то делать? Но даже так, она уже рада, она уже на седьмом небе. О таком презенте она и помыслить не могла.

— Спасибо большое. Мне очень приятно.

Вечные айсберги раскололись, вместо них осталась голубая вода, приятная на ощупь, не мёрзлая. Он едва улыбнулся, словно сдерживался показывать, что и ему приятно знать, что дочь оценила душевный порыв.

— Я рад.

На ещё зелёных, чуть жухлых стеблях — белёсый налёт. Видимо, ночью температура опустилась, и воздух дыхнул на всё возможное, оставив роспись. Как-никак осень подбиралась к концу, а Нера до сих пор разгуливала в лёгком плаще — так тепло стояло предыдущие дни.

В животе, несмотря на недавний завтрак, бродила пустота, не давящая и пугающая, а сладкая, томительная. Всего несколько часов, и она сможет опробовать новенькую гитарку: уже представляла, как настроит её, сделает первый, не тот робкий, но уже твёрдый и уверенный трунь, как сыграет нечто знакомое, нечто классное, нечто любимое... А потом её ждут дни и вечера в экспериментах, во вдохновении, в репетициях.

— С днём варенья, старушенция!

Предчувственный трунь ухнул широкой белозубой улыбкой. Повинуясь непримиримой необходимости, Нера толкнула его в плечо, как бы отодвигая и одновременно выказывая свои равные права.

— Теперь я в твоей лиге, старик.

И отзеркалила его улыбку. На что он хмыкнул и сграбастал её в охапку, зажав локтем шею. Костяшки, чуть надавливая на макушку, потёрлись об волосы. Не то чтобы больно, скорее, немного неприятно. Она попыталась вырваться, но держал он крепко, и она лишь могла двинуть кулаком в бок.

— Ауч! Держи свои пакли при себе, драчунья!

— Чего-о? Это у тебя пакли!

Она замахнулась, и он отскочил — кулак пролетел по воздуху. Раскрасневшаяся от напряжения, Нера небрежно зачесала растрёпанные волосы и поправила плащ. Взгляды, один — с хитринкой, другой — прожигающий недовольством, искрились, как оголённые провода. Она подняла левую руку и красноречиво явила средний палец, как раз между двух с кольцами. И бровь поднялась, точь-в-точь как у отца, только с издёвкой. Выкуси, жопа с ручкой!

— Верг!

— Извини, Данте, с сегодняшнего дня я бессилен.

Плечами пожал, как будто ему и правда жаль. Сам, мол, страдаю, но ничего не попишешь. А мы-то знаем, что «Оскар» не недоставили, а он просто затерялся где-то в бардаках «Почты «Пошёл ты!» России».

Руки в скрипящей коже сложились на груди. Данте наигранно вздохнул и покачал головой.

— За гитару спасибо. Мне понравилась.

— Хах, я знал! Но ты не думай, что это всё: вечером подарок чисто от меня.

Сюрпри-из! Как перед вспышкой просят улыбнуться, хотя, подождите, там обычно что-то покушать просят — неважно. А она не надеялась. Правда, всё равно никаких идей, что бы там могло быть, у неё не имелось. Хотела выпытать, но не стала, а жадный блеск в именинных глазах вызвал у него улыбку.

— Нера, поедем.

Да, у отца сегодня последний рабочий день. Вернее, рабочий именно здесь, именно в этом городе. Через три дня он уедет в региональный центр, где ему уже выделили казённую квартиру. Уедет от привычных улиц, коллег, друга и от неё.

— Не, я прогуляться хочу.

Кивнул. Но взгляд погрустнел.

— Ладно. Будь осторожнее!

И дверь захлопнулась. Никаких тебе возражений, протестов и сухих доводов разума. Поразительно!

— Я могу подвезти, если хочешь.

Протянул шлем. Она посмотрелась в своё кривое, до тонкости вытянутое отражение, покачала головой.

— Да не, спасибо. Пройдусь на своих старческих ногах.

— Давай-давай, тебе теперь полезно. Про игру не забыла? Придёшь?

— Во сколько?

Конечно, она забыла. Баскетбольный товарищеский матч с охранным предприятием, как его там, «Варят» или «Буряг», фиг его помнит. Не зря же он тренировался, в конце-то концов!

— В три пятнадцать.

— Я постараюсь.

Улыбнулся. Но почему-то внутренний голос не захотел наклеить ему широкую чёрную изоленту, чтобы удалить улыбку с его лица. Наоборот, хотелось, чтобы Данте улыбался так искренне, так тепло, так душевно всегда и не транжирил пустые лыбы на сокрытие истинных чувств.

— Давай, удачи!

— Пока.

Тёплая ладонь, ещё не облачённая в перчатку, провела по волосам. И как бы сильно ей ни хотелось, чтобы движение повторилось, Нера развернулась и пошла со двора. Не оглядывайся. А то передумаешь и запрыгнешь на мотоцикл. В спину ей длился сосредоточенный, с мучительной грустью взгляд.

Она махнула отцу, когда тот проезжал мимо: он махнул в ответ, и ямочка на секунду показалась. Она отсалютовала двумя пальцами соседу, когда тот чуть затормозил на кочке: за щитком было не видно, но она знала, что тот улыбается.

Чуть сыро, чуть холодно, но в целом не слишком ужасно. Скоро нагрянут снега, что будут периодически таять, оставлять грязь, лужи под ботинками, а потом всё застынет и покроется на несколько сантиметров белым покрывалом. Да, зима не за горами. А потом весна, первое летнее тепло, экзамены и переезд. Но тоска, что наваливалась на неё раньше при мысли о переезде, сейчас не появилась. Было слегка грустно, но тисками рёбра не сдавливало, сердце кровавой болью не вытекало из щелей.

Боги, какой ужас! Вся её жизнь — сплошные волны: то вверх, то вниз. И никогда — штиль. А сегодня что? Будто она на один день поставила на паузу тревоги, боли и разочарования. Просто разрешила себе жить.

Это мелочь, но есть у неё дурацкая традиция — дарить одноклассникам в день её рождения мерендинки. И вот она несла с собою 30 штук на радость им и себе.

— С днём рождения! Спасибо!

— Спасибо! С днём рождения!

На перемене перед вторым уроком раздала. Улыбки, беззаботный смех, быстрые объятия, рукопожатия. Куча-куча пожеланий.

— Пусть тебе повезёт. В смысле... Не так, чтобы раз — и всё. А так... крупно повезёт, чтобы, как в лотерее, на всю жизнь повезло!

Кириевская смущённо улыбалась, вертя в ладони мерендинку.

— Спасибо. Звучит круто.

— И тебе спасибо.

Взгляд в пол, щёки чуть красные. Ну, прелесть, а не девчонка. Её парень будет самым настоящим счастливчиком — вот уж кому точно повезёт!

Учителя не отставали и, прослышав, что у Неры день рождения, вставляли свои пять копеек. Несомненно, желали успехов в учебе, настоящей и будущей. Учитель химии даже в шутку предложил ей не писать самостоятельную, на что она вежливо отказалась. Ещё один повод доказать, что она интуитивно понимает органику? Почему бы и да. Классная руководительница обняла Неру, презентовала набор «пиши-рисуй»: ручки, карандаши, ластик — наговорила уйму лестных слов и, обняв, пожелала сохранить пытливый ум.

Из 30 мерендинок оставалось две: ещё две она раздала классной и учителю математики (не зря ж та мучилась с её хвостами). И, попытав удачу, она двинулась за угол школы.

Моросило, но ученики всё равно выходили на улицу покурить. Вокруг них — дым клубом, запахи разных фирм смешались. Но Нере не нужны были все: только одна.

Ника, смерив приятельницу холодно-удивлённым взглядом, дохнула белой струёй. На очках, словно прозрачные веснушки, оставались капельки. Закрылась, сложив руки на груди, но спустя мгновение, видя, что та не уходит, выстрелила недокуренной сигаретой.

— С днём рождения. Что, жопа уже, поди, сморщилась?

— Спасибо. Да нет, пока только-только начала.

Она протянула сладкий прямоугольник с доброй открытой улыбкой. Ника, смахнув прядь с лица, кивнула на мерендинку.

— Зачем?

— Да просто так. Я так хочу.

Карие глаза засветились, когда Ника всё же приняла небольшое угощение. Осмотрела с разных сторон изумлённым взглядом безумного учёного. Кто-то из толпы позвал её обратно, но та показала фак, и курящие дружно заржали.

— Ты можешь без проблем приходить ко мне после уроков, если хочешь. С отцом я договорилась.

Нахмурилась. Видимо, решила, что Нера хочет поглумиться над её папашей-алкашом, над тяжёлым детством и глупыми решениями. Но, не найдя ни грамма фальши на лице приятельницы, кивнула.

— Спасибо.

— Не за что. Хочешь, познакомлю тебя кое с кем? Он тебя отучит курить.

— Ты, чо, засранка, обалдела? Курево — это я, а я — это курево. Уничтожишь одно — погибнет другое.

— По-моему, ты просто зассала.

— Моя бабуля, величайшая оружейница, курила по пачке в день. И ничего с ней не было.

— Но убил-то её огонь.

— Не от сигареты. Какие-то придурки подожгли её мастерскую. Поэтому, засранка, даже не заикайся мне больше про это!

— Ладно-ладно. Кури на здоровье!

Вороная грива горделиво качнулась, и Ника улыбнулась. В целом, неплохая девчонка, только зубатит временами, но терпеть можно. Закинув руки друг другу на плечо, они двинулись к школе.

В полтретьего прозвенел звонок, и, быстро скатившись по перилам, Нера схватила плащ и вылетела на свободу. Заполошное сердце танцевало в груди то ли польку, то ли румбу. Плевать было, что назавтра куча домашки, а сядет она за неё поздно ночью. Плевать, что надо было подготовиться к контрольной по биологии (но она вчера всё читала, честно-честно). Девушка забежала в магазин, обнаружив, что мерендинок нет, взяла шоколадных конфет, бросилась по улице. Противная морось остужала её лицо, но мешала смотреть на дорогу. Она перепрыгивала лужи, расправив руки, мельтешила на бордюрах, с запозданием мчалась по переходам. Если бы отец увидел, он бы её из дома больше не выпустил. От этой мысли хотелось смеяться.

В десять минут четвёртого она вбежала по ступенькам спортивного комплекса, где проходили городские и — редко — межрегиональные соревнования. Шумные разговоры, хохот, ставки. Зрителей поглазеть на товарищеский матч собралось прилично, отчего её неприметную фигурку захлестнуло толпой, и Данте, вытягивавший шею, до последнего ждавший свою мелочь, так и не увидел её.

Она уселась на верхнем ряду с краю, то ли чтобы замечать даже крохотные детали, то ли чтобы тот, ради кого она бежала через несколько кварталов, смог быстрее её обнаружить. Пальцы тряслись, возможно, после физической нагрузки, сердце колошматилось и просило кислорода. А на лицо то и дело наползала глупейшая улыбка: ей приходилось себя одёргивать, когда замечала напряжение мышц. Внутренний ребёнок топал ножками и на ультразвуке кричал от радости.

Команды, левая — в белых футболках, правая — в чёрных, поравнялись друг напротив друга, пожали руки. Судья дал сигнал к принятию мест игроками. Издали она видела, как куцый хвостик Данте дёрнулся в оглядке. Она была готова махнуть ему, но он смотрел вовсе не в её сторону.

Свисток. Прыжок — мяч у чёрных. Скрип подошв по натёртому полу, один выше и протяжнее другого. Мужчины, все высокие и плечистые, играли резко, с давлением. Белые не отставали и, перенимая инициативу, выбивали себе очки. Толкались, обманывали, кричали для паса, вскидывали руки, сшибались коленями. Не очень понимая, кто куда и зачем, Нера увлекалась эмоциями толпы и следила за мячом либо за Данте.

Тот, как ни странно, не пытался ни через кого перепрыгивать, не старался забить поскорее, а едва ли не сразу передавал мяч. Он иногда восклицал что-то, с досадой улыбался и вытирал подбородок низом тёмной футболки. Когда снаряд оказывался в его руках, Нера ждала, что он выкинет нечто особенное, за что бы его непременно посадили на скамью, но он ничего не делал. Бережёт силы?

В перерыве она спустилась к первому ряду. Благо, скамья чёрных находилась аккурат там.

— Привет.

И расплылась, как масло на горячей сковороде.

— Привет, именинница! Я думал, ты не придёшь.

— Я с самого начала здесь.

Он широко и ласково улыбнулся в ответ. Облокотившись на перила, отделяющие трибуны и площадку, она хотела было коснуться его, убрать выбившуюся прядь за ухо, но остановилась, и рука повисла. Он подхватил её, распрямил ладошку и с задором хлопнул по ней. Громкий хлопок эхом разнёсся по залу. До дури счастливые, сами не зная почему, улыбались друг другу.

— Эй, демон-Димон, это твоя внебрачная дочь?

— Нет, конечно! Это моя невеста.

Мужики загоготали. Данте подмигнул ей, и Нера, неловко махнув, зардевшись щеками и ушами, вернулась на место в самом верху. Снизу, подставив ладонь надо лбом, игрок с коротким хвостиком наконец нашёл своего главного болельщика.

Во второй четверти (товарищеский матч был сокращён до трёх, чтобы не тянуть кота за яйца) он разыгрался. Или скинул все тормоза. То давил противника, не давая тому сделать шаг, то делал обманки, то чуть не подставился, зажатый между двух игроков, то отказывался пасовать, когда сокомандник был открыт. Он, словно бешеный бык, успевал оказываться в разных частях поля, мечась туда-сюда. И игра у товарищей складывалась не ахти. Зато счёт на табло был плюс-минус одинаковый.

— ..Слушай, ты можешь рисоваться после игры? Весь настрой сбиваешь.

— Да, и сам не играешь, и другим не даёшь.

Данте пожимал плечами. Он как будто в самом деле не понимал, что мешает, а не помогает. С виной в глазах смотрел на товарищей, хотя те не слишком журили: так, отчитали. И это было до безобразия странно, ведь он же — их руководитель. Или субординация на баскетбольном поле менялась?

— Эй, невеста! Скажи ему, чтобы игру не портил.

Она вновь спустилась к скамейке в перерыве, и кто-то из команды обратил на неё внимание. Хмыкнув, она сложила кулак и вытянула его в сторону Данте. Конечно, он разыграл ужас на лице, приложил руки к виску и на темечко, мол, слушаюсь и повинуюсь. Не хотела, но всё же улыбнулась, глядя на его пантомиму.

— Без победы не возвращайся.

— Со щитом или на щите, да?

— Только со щитом!

Хвостик мелькнул на прощанье, улыбка скрылась за поворотом головы. Какой чёрт в каком чёртовом аду укусил её влюбиться в него?

Похоже, он рассчитывал на то, что Нера произнесёт мотивационную речь или демонстрирует вескую причину победить. Ведь как ещё объяснить, что после перерыва Данте превратился в образцового игрока? Она ухмылялась, видя его быстрые салютования после голов, и качала головой. На самом деле, ей было без разницы, победят они или проиграют; её сердечко стукало равно от того, был это гол им или их. А когда он поднимал подбородок на верхние трибуны и утирался (только не смотри туда, Нера!), птица в клетке щебетала летние песни, прыгала на жёрдочке и подставлялась яркому солнцу. Солнцу по имени Данте. Вы не знали, но сегодня, в её день рождения, открыли новый парк аттракционов; нет, не в Измайловском парке, а прямо у неё в животе. Там бурлило, пустело, холодело, замирало и ухало в пропасть. А потом снова, а потом по кругу. Продлевать будете?

С разгромным счётом команда чёрных футболок победила в товарищеском матче. Игроки пожали руки и разошлись по раздевалкам.

— Если бы не середина игры, цены б тебе не было, Димон.

— Да-да, хоть сейчас в сборную по баскетболу.

— Да ладно вам. Ну, не успел он жертву принести дьяволу, с кем ни бывало.

Мужики подначивали его, беззлобно шутили. А он, лыбясь, как Чеширский кот, смотрел на девушку. Она протянула товарищам коробку конфет, за что удостоилась сначала удивлённых, потом задорных взглядов. Пусть попьют чай, отметят победу, ну, и её день рождения заодно. Мужики, попрощавшись, скопировали его движение двумя пальцами. С грустью Нера вздохнула.

— Ну, как тебе?

— Я ни черта не понимаю в баскетболе. Но мне понравилось.

— Отлично! Последний гол, кстати, я посвятил тебе.

— Спасибо.

Она не стала напоминать, что, филигранно обойдя оборону противника, он забросил кручёный мяч и свалился на пятую точку. Важно же не исполнение, а намерение.

Вот здесь, да, вот в этом моменте, когда все препятствия преодолены, когда все враги порублены, когда все лавры получены, здесь же обычно главные герои целуются? А потом за кадром говорят: «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день». Сейчас? Уже снимаем?

Блестящий шлем. Пальцы под подбородком регулировали ремень. Закинул ногу, следом села она и обхватила его. Прижалась крепко-крепко — кожа скрипнула, молния на куртке впилась в запястье. Прижалась и затихла, может, молилась, а может, просто радовалась. Чёрт бы с этим со всем!

— Что хочешь? Смотри, даже «Красный бархат» сегодняшний.

— «Наполеон»?

— Ты его, скорее, сломаешь, чем порежешь. Но если хочешь...

— Нет, тогда нет. М-м... Чизкейк?

— Ну, что за молодежь пошла! Ты можешь, пожалуйста, не ругаться?

— А что тогда? Морковный — бе. «Прагу» вот на 1-ое сентября ела. А ты что хочешь?

— Шоколадный или клубничный. Да, больше — клубничный.

Они, едва не прилипнув к витрине, глазели на торты. Высокие и низкие, круглые и прямоугольные, с толстым слоем крема и с творожной прослойкой, с орехами и с курагой — какие угодно. Их было так много, что Нера терялась и взяла бы всё, если бы могла. В задумчивости Данте тёр щетину и примерялся, что ему больше нравится: клубничный или клубничный.

— «Муравейник»?

Небольшая горка из муки и мёда, политая тонкой шоколадной струйкой, спряталась на нижнем ярусе. Девушка взглянула на мужчину с обречённостью и полным пониманием уготованной судьбы. Узнав, что горка тоже сегодняшняя, они взяли её и, на радость продавца, наконец выскреблись на улицу.

— Ты в курсе, что у тебя специфический вкус?

Подняв на него глаза, она вздохнула. Ты даже не представляешь, насколько специфический... Ему показалось на секунду, что Нера хотела что-то сказать, но её сине-зелёные зеркала блеснули грустью, и она ничего не произнесла. Лишь кивнула.

Уже явившийся в назначенное место дед, как чёрт из табакерки, встретил их, с непониманием взглянул на коробочку с муравейником, отнёс её на кухню. Он, похоже, кроме фотографии, ещё и ключи умыкнуть умудрился, раз оказался в квартире без чьего-либо ведома.

— Ну, что, утром прослушала лекцию о законопослушных гражданах?

— Спасибо, мне хватило этого ещё в 14 лет.

— Ах, да! Паспорт же тогда получают.

— Да и потом, не такой уж он плохой лектор. Просто скучный немного. Но повторять не хочется.

— Зануда.

— Дима, если человек разбирается в тонкостях какой-либо темы и готов направить другого в нужное русло, это не значит, что он зануда.

— А кто он по-вашему, Сергей Владимирович?

Дед с секунду думал. Глаза поднялись к потолку. Пожал плечами и выдал:

— Душнила.

Все трое покатились со смеху. Отец бы точно тут устроил морозильник, если б услышал их разговоры. И 911 их не спасло бы. Спасать было б нечего.

Нера принесла в гостиную электрогитару, уселась на диван и ещё раз осмотрела её. Под лампами корпус, казалось, переливался крохотными блёстками, будто в инструменте уже танцевал ритм и плясали звуки. Металлические заклёпки и лады отражали свет.

— Изящная.

Прокомментировал дед, чуть подавшись вперёд. Данте гордо ухмыльнулся и, присев, указал на удлинённую часть деки: там, чуть ли не на самом краю, краснел отпечаток чьих-то губ.

— Невана сказала, что эта гитара принесёт тебе удачу.

— Спасибо. А Невана — это..?

— Мы раньше в одной группе играли: она — на электронке, я — на басах. Правда, она всё ещё гастролирует.

— А ты даже «Кузнечика» сыграть не можешь.

— Мелочь...

Вздохнул, так тяжко, так лживо, что аж сам улыбнулся.

Поиграть она не успела: входная дверь открылась, и отец с развязанным галстуком шагнул через порог. Вот так новости! И, кажется, от него пахло алкоголем. Он, увидев домочадцев, улыбнулся, лениво, плавно, чуть скользко.

Данте присвистнул.

— Как ты доехал?

— Довезли. Изв-вините, я сейчас умоюсь и присоединюсь к вам.

Иногда кажется, что он робот, а не человек. Ну, кто в алкогольном состоянии выдаёт столько связного текста? Пошатываясь, он прошлёпал до ванной, повесил на ручку со стороны коридора пиджак и закрылся. Да, была у отца небольшая слабость организма: пьянел он быстро и беспощадно, притом без разницы, закусывал он или нет.

— Кажется, кто-то снял ручник.

Данте ещё секунду смотрел на дверь, откуда доносился плеск воды, и, бросив на девушку мимолётный взгляд, вернулся в гостиную. Повертев в руках трость, дед скомандовал:

— Давай вызывай доставку. Чего-нибудь сытного и побольше.

Пицца была вчера, шаурму Данте игнорировал, как опровергнутую сто лет назад теорию, бургеры не любил дед за их жирность и «неестественность» соуса. Поэтому она заказала огромный сет роллов, который наверняка, даже если трое взрослых упьются вусмерть, останется назавтра.

Когда дверь за доставкой закрылась, отец вышел из ванной, свежий, идеально зачёсанный, пьяной ленности ни в одном движении. Да, трезвеет так же невероятно мгновенно. Войдя в гостиную, он сконфуженно оглядел собравшихся, но никто не выказал своё удивление, вернее, всемирное изумление поведением идеального отца, сына и друга.

Мало-помалу вечер набирал обороты. Мужчины выпивали каждый своё, Нера — только сок. Жуясь, она рассказывала про поздравления от одноклассников и преподов, смеялась на колкие выпады соседа, журила его единоличную игру в баскетбол. Иногда дед отвлекал её, спрашивая про начинку роллов, и она сбивалась, начинала с конца или середины. Отец тоже поделился, что коллеги всё же уболтали его выпить за последний рабочий день в этом здании суда, заговорили его, и он опоздал к назначенному времени. Дед пошутил, что сын женился второй раз на самой беспристрастной женщине — Фемиде. И внучка про себя согласилась.

— Мой, чур, первым открывай.

Дед протянул умело спрятанный на диване и чудом не раздавленный подарок.

— Мне тут птичка донесла, что Вы, мадам, не брезгуете пробовать табак. Соответственно, я нашёл то, что может прийти Вам по вкусу.

Отец пронзил его уничижительным взглядом, но дед сделал вид, что не заметил. Она прикусила губу изнутри в страхе, что сейчас развернётся лекция о вреде курения, о потакании вредным привычкам, о зыбкости численного значения возраста. Но, пока раскрывала коробку, не услышала ни слова.

В прямоугольном футляре на фиолетовом бархате лежала вырезанная из кости курительная трубка, белая, с песчаными подтёками. Мундштук, чуть загнутая трубочка с просверленной дырочкой, крепилась к стаммелю, украшенному искусным, но невычурным орнаментом. Кант выхода для дыма блестел позолоченным металлом. Чуть дотронулась — поверхность гладкая, чуть прохладная.

— Красивая... Настоящая?

— Курить всё равно из неё не сможешь: это муляж.

Эх, а она на секунду понадеялась, что попробует раскурить эту прелесть! Как в старых фильмах про джентльменов и леди. Он достал трубку и повертел: чаша, куда в теории толкают табак, была запаяна. Единственное, что можно было туда засунуть, — одну фалангу, но даже так она бы не выкурила собственный палец. Нера усмехнулась и вернула подарок на бархат.

— Спасибо.

Отец заметно расслабился, видимо, мысленно перетрухнув после слов деда. И удостоил трубку строгим взглядом ценителя прекрасного.

— Из Амстердама?

— Нет. Один знакомый из Стамбула подарил занятные вещицы, в том числе и эту трубку.

— Как начало коллекции, я думаю, вполне сгодится.

Она улыбнулась на приподнятые в удивлении брови отца. Машинально коснувшись красной броши на груди, дед солидарно кивнул внучке.

— Теперь моё.

Данте подал аляповатый пакет, перевязанный бантом. Она нахмурилась, поскольку там было явно нечто, не требующее картонной коробки. Одежда? Подушка? Игрушка? Гадая, краем глаза девушка замечала взволнованный взгляд мужчины.

Когда упаковка разодралась (да простит её отцовская правильность), наружу явилась чёрная кожанка, почти такая же, как у Данте. Только на ключицах значился ремешок на заклёпке, и на тыльной стороне рукавов бряцали застёжки. Обладеть! Ну, и выдумщик! Покрутила её, осмотрела, потрогала подкладку. Она поднялась под любопытственные взгляды, набросила куртку и... ощутила себя, как надо. Как родная сидела. Будто сам подаривший заволок её, обнял, стал второй кожей. Тепло, уютно, комфортно. Всё. Никогда не будет снимать: только мыться, спать и есть без кожанки, а во всё остальное время — в ней. А как он выбирал? Неужели отец с размером подсказал?

— Офигенно круто! Спасибо.

В ответ губы расплылись, и он, внимательно осматривая именинницу, кивнул.

Куртка, возможно, была особенным подарком для неё, да и для него тоже. Как будто он дал ей не просто моток ниток, скреплявших скрипящую ткань, не просто блестящие и звенящие замки, а отдал часть себя. Не одежду, а собственную душу. Звучит слишком слащаво, но сердце от такой мысли сжималось радостью и наивной, просящей надеждой. Как вогнать внутрь себя то, что не имеет выражения в её словарном запасе? Как сделать его единым с её существом?

Она провела ладонью по рукаву и нехотя, с сожалением сняла кожанку. Отец решил благосклонно не обращать внимания на горящие глаза дочери.

— Ну, что, внучка. Уже чувствуешь себя старой?

Нера, жадно жуя ролл, скривила рот. А потом оказалось, что она так усмехнулась.

— Не старее тебя, дед.

Он засмеялся, пенсне на носу подпрыгивало вместе с плечами.

— Ну, хотя бы опытнее? Или мудрее?

Не задумываясь, она выпалила:

— Да всё так же, дед, всё так же.

— Оно всегда так кажется. Пока не оглянешься назад и не окинешь взглядом пройденную дорогу. Вроде, изо дня в день одно и то же, а оно, гляди, как получается: шаг за шагом меняешься, день за днём становишься лучше.

Сухая, жилистая, чуть дряблая рука тепло опустилась на молодую.

Уже потом, лёжа в темноте, глядя в мрачное окно с голыми ветками, она согласится с дедом. Всё-таки что-то, едва видимое, крошечное, меняется в ней, крутится, движется. Невооружённому взгляду не видно, но знающему — заметно очень ясно.

— Спокойной ночи, Нера. Всё хорошо?

В щели показалась голова отца. Он, в халате, с упавшей на лоб прядью, шептал ей, как тать в ночи.

— Да, всё замечательно. Спасибо за сегодня.

— Не за что. Отдыхай.

Она хотела оттянуть момент одиночества, хотела сказать что-то ещё. Но оно должно быть важным, предельно необходимым, достойным его внимания.

— Пап... Спасибо за всё...

Наверняка он не планировал услышать эти слова. Бесспорно, он надеялся их услышать вообще когда-нибудь, может, в отдалённом будущем, но не сейчас. Тишина с его стороны, замешательство, даже робость перед искренним выражением чувств. Как же редко, оказывается, она его благодарила! Быть может, вовсе никогда?

— Спокойной ночи, пап.

Он кивнул и, прикрыв дверь, удалился к себе.

Подумаешь, сказала «спасибо». Они сегодня все трое дали ей частичку себя, а это намного-намного дороже.

Завтра будет сложным днём, да и через неделю выдастся пару дней, когда она будет чувствовать себя на дне. Да и следующий месяц не застрахован от провалов. Но пусть так, она будет готова встретить трудности и боль, усталость и разочарование. У неё ведь появились новые знания, с близкими людьми, оказывается, не так ужасно иногда поговорить по душам, а шкаф пополнится очередными сломанными граблями. Но разве она такая одна?

И то чувство — любовь или нет, называйте, как хотите, — что заставляет её существо дрожать в восторге при виде Данте, — настоящее оно или нет — делает её живой. Наивно? По-детски? Плевать. Зато сердце воистину поёт, губы улыбаются искренне, а глаза замечают всё больше прекрасного. Ей хочется верить в лучшее, но она не требует ничего из того, что не принадлежит ей. В затаённом уголке души она надеется, но не более. Зачем просить у ветра грома? В долгие ночи она будет молиться — не чтобы полюбил её, а чтобы он был счастлив — и не просить этой участи себе. Она будет ждать, с улыбкой на лице прятать слёзы и находить в мире миллионы его частичек.

А любовь? Ну, разве ж это не она?

Гриф прислонённой к стене гитары поблёскивал в лунном луче. На спинке стула покоилась кожанка. В коробочке отчаянно дожидалась курева декоративная трубка. И рядом лежала последняя мерендинка.

— Па, выгуляй Цербера, пожалуйста! Я уже не успеваю.

На звук своего имени в коридор бодро вышагала рыже-коричневая овчарка. Уши поднятые, язык высунут — готов ко всему, что бы ни предложили. Следом показался отец, в морозной рубашке, с очками в тонкой оправе, с прошитым делом в руке. Нера зашнуровывала высокие сапоги на устойчивом каблуке, пыхтела и ругалась губами.

— Хорошо. Постарайся успеть к ужину.

Наконец она выпрямилась: щёки красные от напряжения, глаза горели ужасом и счастьем. Отец шагнул к ней, положив свободную ладонь на плечо, сжал его и кивнул, как бы поддерживая дочь в грядущем событии. Она повторила, принимая поддержку. Вильнув хвостом, Цербер поднялся на задние лапы, уцепившись за пояс джинс. Тоже поддерживал, но по-своему.

— Будь хорошим мальчиком. Не скучай!

Погладила пса между ушей и по шее — тот довольно облизнулся. Закинула на спину чехол с гитарой, дрожа улыбнулась и вышла за порог.

В серебристо-грязном минивэне, долбясь по баранке, дымила Ника. Завидев приятельницу, повернула ключ, опустила ручник. Та плюхнулась в салон, перебросила гитару назад, и машина тронулась.

— Скорее дьяволу душу отдашь, чем тебя дождёшься.

— И тебе доброго утра.

Белый дым вылетел в приоткрытое окно. Минивэн мчался по утренним, ещё сонным улицам. Небо светлело, белело и тонкой полоской у горизонта розовело. Высокие дома многочисленными окнами смотрели за всеми сторонами света, как вечные стражники. Острый шпиль правительственного здания прорезал низкие облака.

Она не слишком любила этот город. Но по прошествии лет привыкла к нему и считала своим.

Открыла окно со своей стороны, чтобы табачный дым не лез в лёгкие, и короткие волосы суматошно задёргались в ритме ветра. Облокотилась, глядя на проплывающие знаки, столбы, рекламы. В ухе блестела одинокая серьга с сиреневым камнем. Кольца давно убраны в шкатулку, на запястье поблёскивает простенькая побрякушка в виде цветка. На плечах — потёртая куртка с массивными замками, её вечная спутница.

— Не дёргайся, всю машину раскачала.

Она вздохнула и впилась в колено ногтями. Что, если она налажает? Что, если скажет что-нибудь не то или сделает какую-либо глупую хрень? Что, если..? И всё. Карьера разрушится, даже не успев начаться.

— Пусть твой душка-лапочка приедет.

— Мой провал не должен видеть никто.

— А я за человека не считаюсь?

— Ты — монстр.

— Спасибо, засранка.

Ухмыльнувшись, Ника дунула на прядь и дала газу.

Шёл третий год как она играла по вечерам в баре. Не самое людное место, но приличное, и платили неплохо. Нера подумывала о чём-то покрупнее, когда к ней обратился директор бара и предложил записать в студии хотя бы трек, так сказать, запечатлеть её голос и игру. У него был знакомый, сотрудник звукозаписывающей студии, что и выбил девчонке утреннее время. А теперь она ехала и думала, что сегодня, в её день рождения, случится судьба: либо всё, либо ничего.

Подъехав к небольшому дому, затесавшемуся среди бизнес-высоток, приятельница свистнула. Остановилась на стоянке, осмотрела местность.

— Ладно тебе. Не первый раз обсираешься.

— Спасибо за поддержку. Даже как-то полегче стало.

— Правда?

— Нет.

Гитара — в руки, сапоги — по вычищенной плитке, плечи — в крутящиеся двери. Её проводили в одну из узких дверей. Сидела на краю стула, держа ладони на коленях. Как примерная школьница. От этой мысли стало нервно смешно.

— Здравствуй, Нера.

Высокий загорелый мужчина в шляпе протянул ей руку, за которую она резко схватилась, кивнула, не в силах проговорить ни слова.

— Зови меня Джей-Ди. Псевдоним, и всё такое.

Широкая расслабляющая улыбка. Если б она не волновалась до тошноты, тоже бы улыбнулась. Он поманил её за собой, и они оказались в комнате с пультами, экранами и огромным стеклом. Открыл дверь в соседнее помещение, где стояли стулья, висели микрофоны, в углах чернели колонки.

— Сегодня это — твоя обитель. Выбрала песню?

— Д-да.

— Хорошо. Если хочешь, можно распечатать текст и ноты, чтобы тебе было не так волнительно.

— Нет. Спасибо.

— Собственное сочинение? Понимаю. Что ж, присаживайся сюда, а я всё настрою.

Освободив электрогитару от чехла, заняв место, она с восторгом и боязнью оглядела комнату. Отсюда, кстати, не видны пульты и экраны. Джей-Ди регулировал микрофоны, подкручивал держатели, разматывал провода, иногда он бросал на неё взгляды и подбадривающе улыбался. Нера хотела ещё на секунду задержать звуковика, чтобы он просто побыл рядом, но дверь закрылась, и она осталась одна.

Почти одна. Под ладонью, с упором меж раздвоенного корпуса, пока молчаливо ожидала гитара.

— Надень наушники.

Выполнила и услышала голос Джей-Ди уже не в колонках:

— Торопиться не нужно: у нас куча свободного времени, Нера. Давай сделаем тренировочный заход. Если собьёшься, ничего страшного — начнём заново.

Глядя в тёмное окно, примерно где сидел звуковик, она кивнула. Но не поверила самой себе, что сможет успокоиться, не спешить, не сломать ничего. Инстинктивно коснулась длинного конца деки, где некогда известная гитаристка Невана оставила «автограф».

Отступать некуда. Сзади — уже ничего нет, впереди — пока ничего не видно. Пан или пропал. Не вся ли твоя жизнь такова?

Вдохнула поглубже, пальцы переместились на гриф. Неторопливые звуки, как начало реки, утекали, струились, журчали. Перерастали во что-то стремительное, но всё ещё сдерживаемое, зажатое в рамках и правилах. Рот открылся произвольно — слова полились вслед за мелодией. И слова эти были её радостью, её болью, её моментами, её мечтами. Всё, что так долго скрывалось в железной клетке и рвалось наружу. Всё, о чём думалось бессонными ночами и плакалось в подушку от невозможности, недостижимости. Слова её были о любви. И когда они кончились, — когда сказать больше ничего было нельзя — вновь вступила музыка. Без тормозов, без оков: пальцы перебирали струны, соревнуясь друг с другом в скорости, зажимали лады и едва-едва скользили, для большей печали. Музыка убегала, летела, мчалась. Вслед за ней не поспевало сердце, придумавшее её, выстрадавшее её. А потом, как только голос вновь вернулся, ритм успокоился, входя в плавность, задумчивость. Три финальных аккорда — три важных слова.

Сглотнув, Нера спустя минуту нашла в себе силы поднять голову и посмотреть в тёмное окно.

— Это было отлично! Чувственная вещь, Нера!

В восклицаниях звуковика не слышны приторная похвала и снисхождение. Кажется, ему действительно понравилось, и он не пытался рисоваться или выставлять мусор конфеткой. Спустя перерыв они повторили.

— Всё, как говорил Ви. У тебя есть потенциал. Может, рок-дивой не станешь, но своих людей обязательно найдешь. Давай так...

Джей-Ди, развалившись на стуле, предложил ей прийти через неделю. Увидеться с менеджером студии. Тот мог помочь раскрутить её детище или хотя бы указать направление, в котором юному творцу стоит двигаться. На прощание звуковик тепло улыбнулся и выразил надежду на новую встречу.

С горящими глазами и шандарахающим в груди сердцем девушка вышла на улицу. Ника тут же высунулась из минивэна. Чёлка нетерпеливо качалась.

— Ну, что? Что ты молчишь?

— У меня будет своя песня!

Как девчушка, наконец получившая клубничный леденец, она от радости сжала кулаки и подпрыгнула на месте.

— Ну, вот. А я что говорила? Что ты всё сможешь, если не будешь мандражировать.

— Фух... Думала, с ума сойду там.

— Просто ты слишком много думаешь. Это тебе вредно.

Сначала она хотела позвонить отцу и обрадовать его, но отказалась от этой затеи, решив оставить сюрприз до праздничного ужина. Задержав взгляд на чехле с верной музыкальной подругой, Нера подумала о ком-то далёком, таком призрачном и недосягаемом. Но это была краткая секунда, почти и не было. Когда машина тронулась, мысль улетучилась без остатка.

Они забрали её кофты с пайетками из химчистки, съездили за струнами, забежали в магазин купить вкусняшек Церберу и торт к чаю. Выбора не было, и пришлось брать «Банановый экстаз». Дико голодные, они перекусили в первом попавшемся бистро, и Ника уехала разгружаться, а Нера побежала в бар. В качестве подарка ей уступили дневные часы.

— Джей-Ди без умолку хвалил тебя, называл талантом. Такое с ним нечасто — видимо, ты и правда что-то стоящее. Даже страшно представить, что здесь случится, когда ты станешь звездой.

— Я уже звезда. Просто мой свет ещё до Вас не дошёл.

Директор обнобоко улыбнулся и лениво зачесал смоляные волосы назад. Чёлка всё равно упала на лицо.

— Возможно, что время ещё не пришло и ты пока не взорвалась.

— Обязательно взрываться?

— Разве может быть преобразование без взрыва?

Она хмыкнула, вдумываясь в его слова. Ему бы с отцом поболтать: тоже поэт чёртов.

На крохотной сцене, где разместить можно было только два стула, она играла многим знакомые мотивы. Чтобы не испугать посетителей, к репертуару допускались только лёгкие, ненапрягающие мелодии. Временами, когда людей в зале было мало, например, как сегодня, она импровизировала, подбирала себе канву для новых песен.

И не заметила, как пальцы стали играть нечто знакомое. Будто во сне услышанное. Или в старом-старом фильме, названия которого уже никто и не помнит. Но такое тёплое, до невозможности нежное. Аж в груди растеклось счастливым желтком. На губах дрогнула улыбка. Увы, это знакомое не принадлежало ей. Ему.

Три года она не приезжала в родной город. Сессии, экзамены, работа, творчество, Цербер. Сначала она на дух не переносила столицу региона: шумно, людно, лживо, чересчур красиво. Готова была кататься обратно чуть ли не каждую неделю, но отец остудил её рвение. Вдвоём приезжали на праздники, летом (на те самые две недели на даче), Новогодние каникулы. А потом как отрезало. Всё некогда да некогда: то Ника просила помочь с инженерными проектами, то отец звал в санаторий, то Цербер хватал какую-то болячку, то устроилась работать в бар. Хотелось отдыхать, а ехать никуда не хотелось.

И три года Нера не видела его. Она не писала, чтобы не казаться назойливой, глупой девчонкой, чтобы не бередить в себе рану невысказанных чувств. Он не писал тоже. В ней заморозилось то былое воодушевление, восторг поугас, но в глубине души всё ещё краснели угли молодой любви. С томительной грустью она вспоминала проведённое вместе время, многозначительные взгляды, скрытый флирт, случайные прикосновения. Этого было мало, чтобы пылать. Но достаточно, чтобы тлеть.

— Как публика сегодня?

Её сменщик, серьёзный мужчина с небольшой острой бородкой и чересчур ровной стрижкой, вытащил свою гитару.

— Тухловато.

Он скривился, расположив инструмент на коленях. Упаковав свой, она махнула и уже в проходе услышала:

— С днём рождения.

— Спасибо. До завтра.

В суматохе событий и обязанностей она совсем перестала ощущать себя именинницей. Это же просто цифра, да?

Директор, заметив, что она собралась смыться, приманил её к себе пальцами. На стойке — два бокала с вином и открытая бутылка.

— Я не пью, Вениамин Соломонович.

— Если не выпьешь ты, это замечательное вино пропьёт кто-то другой.

Директор выглядел, как её ровесник, но спокойно отзывался на полное имя. Хотя друзьям, видимо, позволялось называть его Ви. Неру же до сих пор коробило и выворачивало от собственного ФИО.

— Тем более повод позволяет. С днём рождения.

Длинные пальцы взялись за ножку бокала и припухлые губы пригубили напиток. Ему бы не баром владеть, а картины рисовать или скульптуру ваять (начать мог бы с себя). Боясь задеть директора отказом, она всё же отпила вина. Сладко-кислое, чуть освежающее, не оставило горького послевкусия. Кивнула в знак того, что ей понравился напиток, что она приняла поздравление. Молодой руководитель, вытянув палец в сторону бутылки, словно опытный полководец, сказал:

— Забирай всю. И помни, что у твоей жизни нет второго прохождения. Срывай день, пока можешь.

Он то ли прищурился, то ли подмигнул ей, обхватил бокал и удалился из зала. Бармен бесшумной тенью упаковал вино, и обёрнутая в переливающуюся бумагу бутылка оказалась в её руках.

«По магазинам. К 7 буду».

Если в жизни отец мог растекаться «мысью по древу», то в сообщениях был более краток, чем сам Чехов. Правда, неясно, что за магазины нарисовались, ведь они же всё купили для ужина. Хотя ей-то что, лишь бы Цербера выгулял, а то он с ума спрыгнет.

Во дворе его машина не стояла, но край глаза зацепил красный мотоцикл. Она стала убеждать себя, что марка не та, что оттенок темнее, грязнее, что номера не те, что боковые зеркала чуть вытянутые, а не круглые, что он остановился где-то за парковкой, на отшибе. Нет, это не может быть он. Но сердце в сокровенной надежде уже пропустило пару ударов.

Сумасшедшая. В лифте фыркнула со своей богатой фантазии и переключилась на то, что ещё требовало её внимания до ужина. Перекус для пса, тарелки из посудомойки, воду в цветы, уборка на столе...

Ключ — в замок, за дверью — когти по линолеуму. Цербер огромными карими глазами во всю смотрел на хозяйку, удивлённо склонил морду. Пушистый хвост удовлетворённо бил пол.

— Хей, привет, приятель! Как ты тут без меня? Погулял? Представляешь, мне сказали, что я — талант. А через неделю у меня встреча с менеджером студии.

Поставив гитару к стене, бутылку на комод для шапок, она присела на колено перед псом, гладила его и говорила, говорила. Будто он понимал. Наверно, просто улавливал приподнятые нотки в голосе хозяйки. А потом Цербер вдруг уклонился от ласки и убежал в коридор.

— Ну, что за невоспитанная собака! Даже не дослушала...

Пожала плечами. Стащила куртку под нарастающий шорох шагов. Обернулась и не поверила собственным глазам.

— Я с радостью послушаю свою мелочь...

Сорвалась. В два шага настигла его и запрыгнула. Крепко-крепко обвила ногами, взяла его щетинистое лицо в ладони и поцеловала. Коктейль ужаса и счастья бурлил в ней: пальцы тряслись, сердце трепетало, губы горели. Будто очнувшись, Нера отстранилась в попытке сбежать, исчезнуть, умереть. Но уверенный, чуть настойчивый поцелуй остановил её, и, расслабляясь, растворяясь в долгожданной близости, подалась к нему. Голова взрывалась фейерверками, глаза жмурились в боязни, что всё окажется сном или дурацкой шуткой, удары в горло эхом отражались в низ живота. Она просила, чтобы эта секунда, когда пальцы вплетались в его волосы, стягивая резинку, когда дыхание жило одним лишь его запахом, пыльным, терпким, близким, когда губы, словно дорвавшись до любимого лакомства, не желали останавливаться, чтобы эта секунда не заканчивалась никогда. Он прижимал её к себе, гладя по спине и ягодицам, он рвано дышал, припадая раз за разом для нового поцелуя. И ему казалось, что если бы девушкой можно было жить, то он бы делал это вечно.

Цербер, лишний на этой встрече двух судеб, хватался передними лапами за кожаные штаны, просил внимания. Устав его ждать, он гавкнул, мол, не вы одни тут хотите лобзаться.

С великой неохотой Нера отпрянула от Данте. Губы красные, воспалённые общими чувствами. Улыбка на двоих, до безобразия широкая, абсолютно счастливая. Она хотела вновь коснуться его, понять, что это действительно не сон и не галлюцинация, но со стороны раздался ворчливый гавк.

— Ну, что за несдержанность! Цербер, марш на кухню.

Большие карие глаза блеснули предвкушением лакомств, и хвост вильнул в проходе.

— Это ты о себе? Про несдержанность.

Наклонив голову, она укусила его за нос и слезла. В спину — искренний смех.

Пока угощала ушастого вымогателя, чесала его под мордой и на спине, она ощущала присутствие Данте на клеточном уровне. Вот он, рядом, на расстоянии вытянутой руки, слишком близко, чтобы быть правдой. Но, прислонившись к косяку, он действительно был здесь, наблюдал за ней, и с лица всё никак не сползала улыбка. А девушка думала и не знала, как ей теперь быть: всё вышло так стремительно, так необдуманно — радоваться или мучаться? Что теперь им делать?

Она не видела его три года. И за это время щетина, кажется, стала жёстче, белее, волосы отросли, во взгляде появилось спокойствие, понимание окружающего. А она? Изменилась ли она?

— Тебя отец впустил?

— Нет. Твоя безумная подружка. Сказала, что не простила меня за то, что отучил тебя курить.

— Какая потеря... Значит, ты уже часа два тут?

— Три с половиной. Но у меня была прекрасная компания.

Он присел рядом, почесав Цербера между ушей. Их пальцы встретились, и Нера потупилась. Пёс облизнулся и внимательно посмотрел на этих двоих.

— Мог бы написать вообще-то.

— И получить угрюмую и ко всему готовую мелочь? Нет, спасибо. Обалдевшая ты мне нравишься больше.

Она не поняла, отчего сердце врезало её под подбородок: то ли от слова «нравишься», то ли от прикосновения его тёплых губ к щеке, то ли от расчётливого плана. Он знал, что она будет слишком много думать, и наконец, толкнул то, что давно требовало толчка. Смущённо почесала переносицу, отведя взгляд. Цербер вопросительно склонил голову, встретившись с хозяйкой глазами.

Ей было странно и приятно ощущать Данте рядом. Как будто она никуда не уезжала, как будто родной город привезли сюда, в другой, шумный и суетливый, как будто душу залили тёплым янтарём. Все её просьбы, обращённые в ночи к кому-то высшему, все её слёзы, выплаканные и выстраданные, все мучительные защемления, холодеющие пальцы, тупая боль в висках, обмирающее сердце — всё в один миг стало неважным, далёким и серым.

Она обняла его. Тепло, как будто куртку надела, распространилось по всему телу, охватило её трепещущее существо. Данте ответил на объятие, положил щёку на макушку. Старая причёска исчезла, но от его любимой мелочи пахло, как и несколько лет назад: солнцем, клубникой, свободой.

— Я скучала...

Удивившись собственной смелости, Нера взглянула на него, боясь услышать смех или то, что бы разрушило её хрустальные надежды. Но вместо этого нашла улыбку, его чёртову улыбку, безмятежную, искреннюю. Подцепив костяшкой её подбородок, он прижался к ней губами, как к нежному цветку среди холодного снега. Её пальцы, впившиеся в кофту на спине, как за спасательный круг, её неглубокое дыхание, боящееся потерять и его, и себя, и всё на свете, её податливость губ, тонкость её фигуры. Желания сбываются, верно?

— Знаю. Потому что тоже скучал.

Как гром, ключи повернулись в замке. Объятия разорвались, и она, смущённо взглянув на мужчину, прошла в коридор. С затаённой опаской он проследовал за ней. На пороге оказался отец, в руках пластмассовая коробочка с муравейником.

— Па, мы же купили торт.

Ту банановую радость, что они взяли уже с витрины, последнюю.

— Мне казалось, тебе этот нравится большего всего.

— Ты, что, ездил за ним?

— Да.

Абсурдно, что за самым нетривиальным угощением пришлось ехать в другую часть города. Абсурдно, что она никогда не любила эти сухие горки муки и мёда, изредка покрытые маком и шоколадом. Абсурдно, что «Муравейник» стал сладостью её дня только лишь потому, что однажды не было ничего другого.

Она взяла контейнер, и бесконечная благодарность распустилась в ней. Улыбнувшись, помогла отцу повесить пальто.

— Спасибо, пап.

Чуть заметная ямочка. Которая исчезла в тот же момент, как на пути встал Данте. С секунду они смотрели друг на друга, то ли не зная, зачем оказались здесь, то ли сомневаясь, хотели ли они в принципе видеть своего бывшего соседа-друга-товарища. Поручкались. Отец хлопнул его по плечу, отчего брови подскочили и улыбка прорезалась на лице Данте.

— Какими судьбами?

— Дочь твою поздравить. Как сам?

Под приветственный гав они вошли в гостиную. И крохотное мгновение ущемило её чувством одиночества, которому она тут же фыркнула в ответ.

В этом году дед приехать не грозился: он планировал провести пару месяцев в Мексике, после чего отправиться в Чили и Перу. Возможно, отец был даже внутренне рад этому, ведь никто (почти никто) не рушил его планы. Поэтому дед, не объявившись здесь собственной персоной, послал ей открытку со шкатулкой, в которой, конечно же, оказалась резная курительная трубка.

Когда к вечеру объявилась Ника, на стол накрывали, дожидались голодных ртов салаты, горячее. Цербер у каждого ни по разу выпрашивал вкусняшки, тыкаясь носом в колени, ладони. Он вилял хвостом, пока его гладили, и облизывался, глядя людям в лица.

— Чудесное вино. Твой директор подарил?

— Да.

— У него есть вкус...

С видом великого знатока отец читал на этикетке нужные слова, вертел бутылкой и принюзивался к напитку в бокале. Со стороны казалось, что он боялся отравиться, на деле же — предчувствовал соприкосновение с прекрасным. Заметив напротив себя ироничную усмешку, Нера не могла не улыбнуться.

— Мне предложили встречу с менеджером через неделю. Обсудим, что делать с моим «хитом».

— Прекрасно. Надеюсь, это будет продуктивно.

Отец поправил очки, съехавшие с переносицы. Он был не слишком рад перспективе в музыкальной карьере дочери, но всё же поддерживал её, пусть и сухими комментариями. Хмыкнув, Данте проговорил:

— Что, значит, люди уже забывают меня? А как же порванные струны?

— Значит, придётся мне придумать нечто задорное и произвести это в твою честь.

— В мою честь? Ох, это слишком.

— Вы играли на сцене?

Ника, смахнув чёлку, ткнула вилкой в сторону Данте.

— Было дело. После университета год или полтора мотался по барам и кабакам. А потом надоело.

— Вау!

Нера закатила глаза, заметив восхищение Ники: улыбку до ушей, внезапно прорезавшуюся плавность в движениях. Можно подумать, её подруга не играет баре. Или это всё потому, что она именно подруга? А, кстати, куда делось её презрение к нему?

— В этом нет ничего такого. На сцене удержаться несложно: просто играй. А вот удержать себя на сцене сложнее: все мы выгораем иногда.

И грустно улыбнулся, словно знал, о чём говорил. В Данте, и правда, поселилось нечто спокойное, простое, как пять копеек. Или оно и раньше было, только она не замечала?

— Держи, мелочь. С днём рождения.

Когда-то она бесилась, заслышав это ироничное «мелочь». Теперь же была ему до дрожи в коленях рада.

Приняв коробку, украшенную бантиком, она бросила на Данте вопросительный взгляд — тот лишь кивнул. Под замысловатой обёрткой лежала кожанка. Именинница улыбнулась и достала бурую кожу, на плече выложенную бутафорскими шипами, с огромными звонкими замками и косой застёжкой. Почти такая же, как у Данте, только более вызывающая. В такой надо выступать на сцене, а не по улицам разгуливать. Она взглянула на нежданного гостя: тот невинно, почти мягко улыбался, в глазах блестело довольство. Хоть что-то в этом мире ещё было неизменным.

Ника, оставив в качестве подарка свой электрический шар (он имитировал электричество, а не вырабатывал его), ретировалась, прихватив часть «Бананового экстаза». Бывший сосед тоже засобирался, хотя Нера, весь вечер глазевшая на него, не хотела отпускать. Тот опускал ресницы всякий раз, как сталкивался с ней взглядом: то ли стыдно, что днём он целовал её, а вечером уходит, как трус, то ли неловко перед другом. Пёс лапами задерживал его за пояс, печально скулил и пригибался. Может, чувствовал желание хозяйки. Словно чужой, Данте топтался на проходе. Он ласково погладил Цербера, сжал губы и махнул на прощанье. Когда кожаные плечи скрылись, а дверь хлопнула, Нера вприпрыжку вылетела с этажа, крикнув отцу:

— Па, я провожу его.

Даже если б он успел сказать хоть слово, даже если б она его услышала, в словах этих не было бы отказа.

Он стоял у мотоцикла, и во рту нещадно требовало сигареты, хоть он никогда и не курил. Она впечаталась в него, обхватив со спины, крепко прижимая себя. Вот оно, счастье, не упусти его!

— Почему..? Зачем ты вышла?

Шёпот. Ответа не было, пусть и слышала вопрос. Руки впивались в расстёгнутую молнию, сердце долбилось в его широкую кожаную спину, дыхание сбивалось. Чёрт её дёрнул выскочить за ним, бежать, как угорелой, по подъезду и двору. Она совсем потеряла страх, раз решилась на такое.

— Ты же знаешь...

Что она знала? А чего ещё не знала? Юная, глупая, наивная? Да, да, да! Пустые, ненужные вопросы. Она отпустила его, чтобы он развернулся. И, схватив за шею, притянула к себе. Быстрый, смазанный поцелуй. Горящие щёки, взгляд на асфальт.

Пан или пропал, помнишь? Стреляй!

— Не хочу ничего знать.

Голос дрогнул от сухости во рту, от затаённого страха быть отвергнутой, от крутанувшегося вихрем сердца.

— И мне плевать, что скажут другие. Совершенно насрать.

Её глаза горели странным огнём. Огнём решительности уверенной женщины и мучительной боли маленькой девочки.

— Я... слишком долго ждала. Я думала, что всё прошло для меня, всё кануло куда-то к чертям, но...

Она с трудом сглотнула. Пальцы сжались в кулаки, будто она искала поддержки в самой себе.

— Но ни фига. Я люблю тебя.

Выпалила. Самое дурацкое признание на свете! Слова вырвались, и Нера, чуть удивившись своему безумию, наконец подняла взгляд на него. Данте, казалось, то ли не слушал, то ли задумался, то ли уснул на месте. Лицо его застыло, палец теребил замок. Её похолодевшие от нервов подушечки коснулись локтя, и мужчина дёрнулся. Схватив шлем, молча натянул его на неё, как обычно шершаво поправляя под подбородком, и без улыбки предложил:

— Прокатимся?

Готовая высосать из него всю кровь, разорвать на части и сжечь в брандспойте под мостом, она залезла на мотоцикл. Вот гад, мог бы хоть что-то ответить! Ну, что за дурдом? Её пожизненно будет штормить от этого балбеса?

Темнота опустилась на город. Жёлтые, бледно-жухлые фонари освещали им ещё живые дороги. Лужи отражали зазывающую рекламу и несонные окна. В воздухе пахло сыростью и тревогой.

Нера прижималась к нему, и слёзы несдерживаемо щипали под веками. Так обидно, так до защемления обидно! Хоть бы предложение, хоть бы слово... Вот бы они на огромной скорости въехали куда-нибудь, чтобы прекратить медленное погружение шила в сердце. Зачем он её увёз, кстати?

Длинное невысокое здание встретило их. На подъезде красовалась неоновая вывеска. Быстро утирая слёзы, девушка взялась за протянутую руку и последовала за Данте.

Скромная комната. В таких обычно спят по семь часов, чтобы уехать скоренько по делам, а потом вернуться лишь за вещами. Дорожная сумка у шкафа. Заправленная постель.

— То, о чём ты сказала...

Ему тяжело. Он дважды сглотнул, прежде чем открыть рот, трижды окинул взглядом комнату, прежде чем начать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Зачем ты привёз меня сюда?

— Чтобы поговорить без лишних ушей.

— Говори.

— Мы обречены заранее, разве ты этого не знала? Ни Верг, ни твоя безумная подружка, ни даже твой пёс — никто не поймёт нас.

Он уговаривал себя или её?

— Данте. Ты врёшь.

Он удивлённо хлопнул ресницами. Не ожидал сопротивления или что кто-то раскроет обман?

— Ты врёшь, когда говоришь про других. Им пофиг! Ты врёшь, что говоришь, будто думаешь, что мы — это плохая идея.

Выдохнул. Плечи опустились. Хмыкнув, он улыбнулся. И покачал головой.

— Вру. Ещё как вру. Чтобы ты передумала.

Данте шагнул к ней. И она, будто последнее слово — последняя капля в реке, больше не сдерживала себя. Упёрлась взглядом в лицо, обхватила себя за локти, тут же отпустила, раскинув руками.

— Передумала что? Что испытываю к тебе что-то? Что меня кандыбает каждый раз, когда я вижу тебя? Или что, надевая куртку, я думаю о твоих объятиях? Или что я теряю себя, когда думаю, что ты улыбаешься не мне?..

Он приблизился. Его взгляд бродил по её обалдевшему лицу. Когда пальцы дотронулись щеки, девушка вздрогнула, будто только осознала, что он здесь, рядом с ней.

— Нет. Чтобы ты передумала уходить от меня.

— Данте, ты ненормальный?

Широкая-преширокая улыбка Чеширского кота. Встав на цыпочки, Нера коснулась тёплых губ. И он ответил, обняв её за талию, углубив поцелуй. Движения выходили суматошными: то она медленно пробовала его на вкус, то прикусывала, то жадно хватала, будто боялась, что он сейчас исчезнет. Взялась за куртку, впервые в жизни не завидуя её близкому скрипу, не без его помощи стянула. Данте, шагнув к кровати, подхватил девушку под ягодицы, ноги уже привычно обвились вкруг. Не отрываясь от поцелуев, Нера мысленно просила, чтобы происходящее не стало тыквой после полуночи, чтобы ощущения, горящие на коже, были настоящими. Чтобы потом, если будет это «потом», чернела лишь дорожка пепла.

— Это самый дурацкий способ заставить девушку остаться.

— Знаю. Но другого у меня не было.

И в груди замирало от радости, от дикой близости, от чужого дыхания в ушах. Он целовал её щёки, за ушами, шею, ключицы, и она хотела рыдать. Вот он, так рядом, так необходимо присутствует для неё, а она эгоистично хочет затолкать его в себя. Ногти впивались в кофту, глаза зажмуривались, когда он прижался губами под горлом, где раньше её касались лишь пальцы, застёгивающие шлем. В теле разгорался пожар: лицо покраснело, в клетку подбрасывали дрова, живот тлел углями. Нера рвано дышала и тихо стонала под его ласками в страхе спугнуть кратковременное счастье.

Стянув кофту, Данте уложил девушку на кровать. В блёклом свете с улицы виднелся рельеф мышц. Ладонь осторожно коснулась пресса и провела вверх. Под кожей неистово стучало сердце, во взгляде полыхало желание. Вновь притянула за шею и вновь впилась в горячие губы, уже соскучившись, опять трепеща. Она потянула за ремень, и его бёдра вжались в её: отвердевшая выпуклость льстила девушке и распаляла ещё больше. Пальцы шустро расстегнули ремень и ширинку. Данте прикусил ей нижнюю губу, и на выдохе Нера простонала.

Костёр, что раньше лишь алел углями, заходился в жарком пламени.

Шершавые подушечки пробрались под водолазку, и мурашки побежали по спине. Чуть щекотно, супер приятно. Они задрали ткань выше и стащили одежду. Гладя по накачанным плечам, по вздувшимся венам на предплечьях, девушка подбадривала его дотронуться до неё ещё где-нибудь и получала прикосновения-ожоги на рёбрах, на талии, на шее. Ей было мало, хотелось большего. Срывай день!

Перебросила ногу через него, свалив на спину (или он сам свалился?), сняла с него штаны, уселась на бёдра, потеревшись промежностью по бугорку. Он то ли ахнул, то ли застонал. А между ног уже влажно-влажно. Жадные ладони прошлись по бёдрам и схватили её за ягодицы, привлекая ближе. Сине-зелёные зеркала искрились вожделением. Втянула носом его терпкий запах, прикоснулась губами под мочкой, лизнула её, уловив глухой хохот. Она бы помолилась сейчас, чтобы вечно ощущать этот запах на себе, но голова была забита немного другим.

Обнажённые, голодные, полыхающие, они ласкали друг друга и сходили с ума. Их пучина, в которую они так боялись прыгнуть, разверзлась, но не сломала их, а будто дала новые силы, новую жажду, новое вдохновение. Они не могли насытиться долго сдерживаемым влечением и касались, касались, касались. Руками, носами, пальцами, животами. Их тела тянулись к другому, идеально подстраиваясь.

Он хотел видеть её пьяный от него же взгляд. Он хотел видеть распахнутые влажные губы, зацелованные сегодня миллионы раз. Он хотел видеть в ней экстаз своего вторжения. Сочащейся головкой член прижался к вульве, и Нера схватила его за плечо. Толкнулся легонько, медленно, и брови нахмурились. Остановился, целуя в горячую щёку, и двинулся обратно ещё аккуратнее. Хотелось сделать хоть что-то верно. Мягкие губы принимали его юркий язык, и ноги сцепились за копчиком. Он вошёл глубже, дальше, туда, где жарче. Она выдохнула с удивлённо-удовлетворённым охом. И он повторился, облизывая ей рот, гладя языком по языку.

Он чуть отклонялся, беря её под колено или приподнимая её таз, поворачивал её спиной, подложив подушку под живот или расставив ей ноги, как надо. Его углы, его скорость вырывали из неё стоны, и они мелкими мурашками приподнимали волосы на его затылке. Нера льнула к нему, требуя прикосновений к ягодицам, к груди, к губам, жадно прикусывая то шею, то плечо, впиваясь ногтями в спину. Лопатки сходились от боли, и его бёдра волнами вкалачивались в неё. Старая кровать скрипела под их пожаром. Тонкая простынь смялась, как неправильно начатое письмо.

Она не знала, возможно ли стать двум единым целым, но, замирая и ощущая давление на стенки, лёгкие подёргивания члена в себе, чутко реагировала на них, выгибаясь к нему. И Данте не оставлял её без внимания, нащупывая новые и новые нежные точки, чуть оттягивая голову за короткие волосы, прихватывая сосок губами, ведя подушечками по внутренней стороне бёдер.

Сердце стучало в такт шлепкам, скакало вверх, опустошая голову, и ухало вниз, увлажняя вульву до безобразия. Она трогала себя пальцами: раздвигала складки, нажимала на клитор, пока он лежал под ней и голодно любовался её медленными движениями. Она прикладывала его ладонь к груди, и шершавые подушечки прихватывали твёрдые соски. Оттягивали их, покручивали, сжимали. Член блестел от их перемешавшейся смазки. Ей казалось, что этот секс стал её самым величайшим бунтом в жизни. Намного круче, чем сигарета в зубах.

Огненное дыхание в ухо, от которого локти дрожали и спина выгибалась сильнее. Некрепкий хват на шее. Властная дорожка по позвоночнику — и она насаживалась на него сама, не узнавая в своих стонах себя. Прикосновение к клитору шершавого пальца, и её рука повела его в скорости, в направлении, в интенсивности. По телу бежали волны, когда он задевал особые места, и хотелось этих волн больше и быстрее. Её вдохи срывались, его выдохи рычали, между кож становилось тесно, мокро. И когда думалось, что уже нельзя хотеть больше, она замечала страстный взгляд и делилась собой через поцелуй. И когда представлялось, что далее — только ад или рай, он чувствовал её прикосновение и вновь входил в горячее лоно.

Она таяла в его объятиях и ласках, забывалась в обжигающем дыхании. Он сходил с ума от её пылкости и дурманящей чувственности.

Они любили друг друга без остатка, будто первый и последний раз. Они не знали, выпадет ли им ещё одна радость быть рядом, и брали от ночи всё возможное.

Рисуя на хрупком плече абстрактные узоры, Данте обнимал её и безмолвно спрашивал у потолка, как так случилось его внезапное счастье. Она пальцами выводила круги на его прессе, ощущая напряжение мышц, и ловила спокойствие во всём своём существе. Поцелуй в макушку, чмок под ключицу. Подняла голову, заглянула в его блестящие глаза. Во мраке комнаты Данте казался задумчивым, хотя зыбкая улыбка присутствовала. Губы, найдя чужие, истёртые, припухлые, влажно поцеловали их. Оттянув конец прикосновения, он вторгся в жадный рот, и Нера простонала ему от вновь накатывающего возбуждения. Он сжал в ладони мягкую ягодицу, заставляя девушку закинуть на него ногу. С неохотой отстранился и, вдохнув запах её волос, поцеловал в покрытый страстной испариной лоб.

— Я люблю тебя, моя мелочь.