Четверо детей, полный чемодан магии и ни минуты покоя (гет)

Пляж у Марли был пустым — днём здесь почти никто не гулял, потому что солнце палило нещадно, и даже Финский залив, лениво накатывающий на песок мелкими волнами, не спасал от духоты.

Высокий кудрявый мужчина в расстёгнутом синем камзоле нёс на руках маленького мальчика. Мальчику было около года, он был кудрявым, как отец, и злым, как… ну, как ребёнок, у которого только что украли любимую игрушку.

— А я тебе говорила — следи за ним и не позволяй ему есть песок! — донеслось сзади, и Пётр вздохнул.

Он обернулся. По пляжу, размахивая сухой веточкой как указкой, спешила Екатерина. Живот у неё уже округлился заметно — шестой месяц, и с каждым днём ходить становилось всё тяжелее, но она упрямо отказывалась сидеть во дворце и «киснуть». Петер на руках у отца выгнулся оглушительным рёвом. Он даже не заметил, что мама подошла — он был занят великой трагедией. Его любимый кораблик, деревянная щепка с бумажным парусом, уплыл в Финский залив, медленно покачиваясь на волнах, и теперь удалялся к горизонту, как надежда на справедливость в этом жестоком мире.

— Петенька, ну тише, — Пётр прижал сына к груди, безуспешно пытаясь укачать его. — Я тебе новый сделаю. Лучше! С красным парусом!

Петер не слушал. Петер орал так, что чайки на соседней скале возмущённо переглянулись.

— Тише, Петька, — Пётр поцеловал сына в висок, чувствуя, как тот горит. — Скоро домой придём… Жарко ему. И обдулся ещё.

Он нахмурился. Мальчик был красным, потным, и рёв явно не помогал — Петер захлёбывался слезами, переходя на визг.

— Тогда идите быстрее, — Екатерина кинула взгляд в сторону дворца, поднимающегося на холме. — А я за вами следом.

Петер продолжал реветь, но Пётр задержал взгляд на её круглом животе, выделяющемся под корсетом. В глазах его мелькнула тревога.

— А ты как? Дойдёшь сама?

— Дойду. Просто устала, — Екатерина приблизилась и поцеловала мужа в щёку, оставив влажный след — губы были солёными от морской воды. — Идите уже. Знаешь же, что не угомонится, пока своего не получит.

— Знаю, — Пётр усмехнулся и слегка подбросил сына, но тот не успокоился, только зашёлся новой порцией рёва. — Ну, Петька, полетели!

Он быстро зашагал по песку, унося с собой орущего Петера. Тот бил отца кулачками по груди, но Пётр только крепче прижимал его к себе, бормоча что-то успокаивающее. Екатерина не спеша побрела следом, прижав одну руку к спине, а другую к животу. Живот слегка тянуло — ребёнок ворочался, видимо, тоже возмущался происходящим, — а спина уже ныла после прогулки.

«Меньше полугода прошло после рождения Петера, как я снова в положении, — подумала она, глядя, как удаляется высокая фигура мужа. — Я словно и не выходила из беременности».

Она усмехнулась. Пётр обрадовался, когда узнал. Она боялась, что он рассердится — так скоро, едва оправившись после первых родов, — но он буквально сдувал с неё пылинки. Особенно теперь, на шестом месяце. Он стал другим. Из буйного, своенравного императора, который два года назад казался ей чужим и опасным, он превратился в любящего мужа и хорошего отца. Она сама не заметила, как это произошло. Наверное, в тот момент, когда он впервые взял Петера на руки — и его руки дрожали, а в глазах стояли слёзы.

До дворца пришлось идти минут десять. Когда Екатерина вошла в прохладу покоев, Пётр уже стоял посреди детской, пытаясь переодеть сына, а Петер, уставший от рёва, вяло сопротивлялся, надувая пузыри.

— Дай я, — сказала Екатерина, подходя к ним.

Пётр обернулся, взглянул на неё.

— Ты сама сядь. Я справлюсь.

— Вижу, как ты справляешься, — фыркнула она, стягивая с Петера перепачканные штанишки.

Петер всхлипнул, дёрнул ногой, но сил на активное сопротивление уже не осталось.

Она ловко, за несколько секунд, переодела его в сухие пелёнки, проверила, не натёрло ли где, и подняла голову. Петер уже клевал носом.

— На ручки хочешь? — тихо спросила она, но Пётр перехватил её руки:

— Я его укачаю. Ложись.

Она послушно опустилась на кушетку у окна, закинув ноги на пуфик. Пётр взял сына на руки, прижал к груди и начал медленно ходить по комнате, что-то напевая. Мелодия была странной — даже не колыбельная, а, кажется, солдатская песня, переработанная на тихий лад.

Петер всхлипнул в последний раз, вздохнул прерывисто — и затих. Руки его бессильно свесились вниз, головка упала на плечо отца, и он заснул.

Екатерина, лёжа на кушетке, наблюдала, как Пётр продолжает носить спящего сына на руках, не решаясь опустить его в кроватку. Пальцы его гладили кудрявую головку Петера, а сам он смотрел на сына так, будто держал в руках всё сокровище мира.

— Он весь в тебя, — тихо сказала Екатерина. — Упрямый, громкий и знает, чего хочет.

— Он весь в тебя, — поправил Пётр, не отрывая взгляда от сына. — Только ещё громче.

Она фыркнула, прикрыла глаза. В окно дул лёгкий ветер, принося запах моря. Ребёнок в животе затих, убаюканный ровным шагом и голосом отца.

Хорошо, — подумала она. — Как же хорошо.

— Катя, — позвал Пётр.

— Мм?

— Спасибо.

Она приоткрыла один глаз.

— За что?

— За всё, — он наконец опустил Петера в кроватку, укрыл одеялом и повернулся к ней. — За Петьку. За этого. — Он кивнул на её живот. — За то, что ты здесь.

Екатерина улыбнулась, потянулась и погладила его по руке.

— Глупый. Ты же мой муж. Где мне ещё быть.

Он наклонился, поцеловал её в лоб, задержавшись на мгновение, а потом присел рядом, положив голову ей на колени.

Она запустила пальцы в его кудри — влажные после прогулки, с песчинками, — и они сидели так, слушая, как дышит спящий Петер и как где-то далеко шумит Финский залив.

И это было счастье.