Гравити Фолз: Архивы Невозможного. Том I: Теневая Сторона Лета (гет)

Блок I: Утро в деревянной клетке

Первый звук, прорвавшийся сквозь ватную пелену сна, был ложью.

Это был дребезжащий, искаженный гитарный рифф, выплюнутый из динамиков старого кассетного магнитофона, который Венди использовала в качестве будильника. Бодрый, анархичный поп-панк, кричащий о лете, свободе и разбитых сердцах. Звук из другого мира, из мира асфальтовых джунглей и неоновых огней, который она знала только по выцветшим постерам на стенах.

Но этот звук был тонким, бумажным. Он не мог пробиться сквозь настоящую музыку этого утра.

ТУК.

Звук пришел снаружи. Глухой, тяжелый, проникающий сквозь бревенчатые стены, сквозь стекло, сквозь подушку. Он вибрировал в самой структуре дома, в её костях.

ТУК.

Это был настоящий будильник Гравити Фолз. Ритм, отбиваемый её отцом. Мэнли Дэн уже был на ногах. Он уже был во дворе. Он уже рубил дрова.

Венди не открывала глаза. Она лежала в своей кровати, в этой деревянной клетке, и

слушала, как два звука борются за её сознание. Панк-рок из магнитофона — это то, кем она хотела быть. Удары топора — это то, кем она была.

ТУК.

Воздух в комнате был холодным, влажным, настоянным на запахах, которые въелись в дерево за десятилетия. Он пах сосновой смолой, острой и терпкой, как джин. Пах старой, сухой древесиной, пылью и чем-то еще — слабым, едва уловимым ароматом мха, который приносил с собой утренний туман, просачивающийся сквозь щели в оконной раме.

Она наконец открыла глаза.

Мир был серым. Туман за окном был таким плотным, что превращал лес в размытый, акварельный фон. Не было ни деревьев, ни неба. Только белая, клубящаяся пустота.

Её комната была полем битвы.

Стены, сложенные из массивных, грубо отесанных бревен, были реальностью. Темные, прочные, надежные, как тюремная камера. Они были наследием её деда, её отца, всех Кордроев, которые вросли в эту землю, как корни вековых сосен.

Но на этих стенах, приколотые ржавыми кнопками, висели порталы в другие миры.

Выцветшие постеры. The Smashing Pumpkins, Green Day, Bikini Kill. Лица, полные ярости и меланхолии, смотрели на неё из глянцевого прошлого. Рядом — вырезанные из журналов фотографии. Ночной Сиэтл, залитый дождем и неоном. Мост Золотые Ворота, тонущий в тумане. Улица в Портленде, забитая фриками и музыкантами. Места, в которых она никогда не была, но которые казались ей более реальными, чем её собственная кровать.

ТУК.

Она сбросила с себя тяжелое лоскутное одеяло и села. Ноги коснулись пола. Не холодного линолеума или мягкого ковра. Её ноги коснулись меха.

Старая медвежья шкура, трофей её отца, лежала посреди комнаты, её стеклянные глаза тускло поблескивали в утреннем полумраке. Голова медведя, с оскаленной пастью, смотрела прямо на дверь, словно вечный, молчаливый страж.

А на этой шкуре, прямо между ушами мертвого хищника, стоял он. Её скейтборд.

Доска, покрытая царапинами и наклейками, была её единственным настоящим средством передвижения. Не просто кусок дерева на колесах. Это было обещание. Обещание скорости, побега, другого ритма жизни, который не подчинялся ударам топора.

ТУК.

Венди поднялась. Её тело двигалось на автопилоте, выполняя ритуал, который не менялся годами. Она знала, что если она не спустится через пять минут, отец войдет сюда, чтобы «по-мужски» вытащить её из кровати, и от него будет пахнуть потом и опилками.

Она подошла к магнитофону и с силой нажала на кнопку «стоп». Панк-рок оборвался на полуслове.

Теперь в комнате остался только один звук.

ТУК.

ТУК.

ТУК.

Звук, который означал, что начался еще один одинаковый день. В её королевстве

ржавчины и хвои.

Кухня в доме Кордроев была сердцем этого бревенчатого зверя, и, как любое сердце, она была темной, тесной и пахла кровью. Ну, не совсем кровью. Она пахла чем-то столь же первобытным: дымом, застарелым животным жиром, пропитавшим дерево, и острой, бодрящей вонью свежесваренного кофе, такого черного и густого, что в нем могла бы утонуть ложка.

Венди спустилась по скрипучей лестнице, и этот запах ударил ей в лицо, как пощечина, окончательно вырывая из остатков сна.

В центре этого царства чугуна и дерева, спиной к ней, стоял он.

Мэнли Дэн Кордрой не был просто человеком. Он был геологическим образованием. Горой из мышц, сухожилий и упрямства, увенчанной спутанной копной седеющих волос и бородой, в которой, казалось, могли бы вить гнезда птицы. Он стоял у плиты, одетый лишь в старые, выцветшие джинсы, и его широкая, покрытая шрамами спина была похожа на карту неизведанных, диких земель.

Он не готовил. Он вел войну.

В его руке, огромной, как ковш экскаватора, была зажата чугунная сковорода. Он не

держал её за ручку. Он держал её за раскаленный край.

Венди замерла на последней ступеньке, глядя на его руки.

Это были не руки офисного работника или городского жителя. Это были инструменты, выкованные из боли и тяжелого труда. Кожа на них была грубой, дубленой, как старая кожаная куртка. Костяшки пальцев были сбиты в кровь бесчисленное количество раз. А в саму плоть, как драгоценные камни в корону варвара, были вкраплены десятки темных точек. Занозы. Старые, глубоко въевшиеся осколки дерева, которые стали частью его

ДНК. Длинный, рваный шрам пересекал тыльную сторону его левой ладони — память о соскользнувшем топоре, история, которую он рассказывал с гордостью на каждом городском пикнике.

Он не чувствовал жара. Или, если и чувствовал, то считал боль просто еще одним ощущением, таким же, как дуновение ветра или вкус кофе.

Ш-ш-ш-ш-ш.

Он вылил на сковороду ковш жидкого теста, и кухня наполнилась шипением и запахом горящей муки.

— А, вот и мой лучший дровосек! — пророкотал он, не оборачиваясь. Его голос был низким, густым, как рев медведя, только что вышедшего из спячки.

— Готова завалить свой первый завтрак?

Он перевернул сковороду, и на деревянный стол с глухим стуком шлепнулось нечто.

Это был не блин. Это было оскорбление кулинарного искусства. Огромный, толщиной в палец, круг теста, подгоревший до черноты с одной стороны и предательски-бледный, сырой — с другой. Он занимал почти всю тарелку.

— Медвежья лепешка! — с гордостью объявил Мэнли Дэн, наконец повернувшись к ней.

— Заряжает энергией на целый день валки леса! Или... чем вы там, девчонки, занимаетесь. Перебираете ленточки?

Он подмигнул, и эта попытка пошутить была такой же неуклюжей, как его стряпня.

Венди молча села за стол. Она взяла вилку и нож и начала пилить край «лепешки». Это было все равно что резать автомобильную покрышку.

— Слушай, — начал он, наливая себе в кружку черный, как смола, кофе. Он сел напротив, и старый деревянный стул протестующе скрипнул под его весом.

— Вчера, когда точил цепь на бензопиле, подумал... Тебе уже скоро шестнадцать. Пора бы тебе научиться обращаться с настоящим инструментом. Хватит уже на этом... скейтборде кататься. Это для городских. А ты — Кордрой. У тебя в крови опилки.

Он отхлебнул кофе, не поморщившись.

Венди продолжала пилить. Она не смотрела на него. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе. Длинные, тонкие пальцы. Коротко остриженные ногти, под которыми не было грязи. Это были не руки лесоруба.

— Я мог бы показать тебе, как правильно валить сухостой, — продолжал он, не замечая её молчания.

— Это целая наука. Нужно рассчитать угол, учесть ветер... Это тебе не в куклы играть. Это настоящая, мужская работа.

Он говорил о «мужской работе». Он называл её «дровосеком». Он предлагал ей научиться валить деревья.

Он любил её. Венди знала это. Эта подгоревшая лепешка, этот неуклюжий разговор — это был его язык любви. Единственный, который он знал. Язык силы, труда и выживания в лесу.

Но он не видел её.

Он смотрел на свою дочь и видел лишь свое отражение. Маленькую, рыжеволосую версию себя. Он не видел девушку, которая слушала панк-рок и мечтала о Сиэтле. Он видел будущего лесоруба.

И от этого осознания кусок подгоревшего блина в её горле стал еще более горьким и тяжелым.

Вернувшись в свою комнату, в свое убежище из дерева и грез, Венди закрыла дверь.

Глухой стук отрезал её от мира топоров и подгоревших блинов. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь её собственным дыханием, она могла снять одну маску, чтобы надеть другую.

Она подошла к старому деревянному шкафу, который скрипел так, словно в нем жил призрак. Она распахнула дверцы.

Внутри, на разномастных вешалках, висела её коллекция. Её арсенал. Её броня.

Фланелевые рубашки.

Десятки. Всех цветов и оттенков, которые только могла породить осенняя палитра. Зеленые, как мох на северной стороне сосны. Красные, как кровь на снегу. Синие, как предгрозовое небо над горами. Коричневые, как влажная земля после дождя. Каждая в клетку. Крупную, мелкую, диагональную.

Это не было модой. В Гравити Фолз не было моды. Была только необходимость. И эта одежда была необходимостью.

Это была униформа. Камуфляж. Способ слиться с окружающей средой, стать частью этого леса, этого города, который она одновременно любила до боли в груди и ненавидела до скрежета зубов. В фланелевой рубашке она не была просто Венди. Она была Кордрой.

Она была частью пейзажа. Незаметной. Неуязвимой.

Её пальцы скользнули по мягкой, ворсистой ткани. Каждая рубашка была историей. Вот эта, темно-зеленая, с прожженной дыркой на рукаве от искры костра. Эту она носила в ту ночь, когда они с Нейтом пытались забраться на водонапорную башню. А вот эта, выцветшая, почти серая — отцовская. Он отдал её Венди, когда та была еще ребенком, и она носила её, как платье. От неё до сих пор пахло им — дымом, смолой и чем-то горьким, похожим на одиночество.

Она выбрала ту, что висела с краю. Классическая, красно-черная. Она натянула её поверх старой футболки с логотипом группы, которую никто в этом городе не знал. Ткань легла на плечи привычной, успокаивающей тяжестью. Она застегнула пуговицы, одну за другой, словно задраивая люки перед выходом в открытый космос.

Закончив, она повернулась к зеркалу.

Зеркало на стене было старым, с амальгамой, пошедшей темными пятнами по краям. И оно было треснувшим. Тонкая, паутинная трещина пересекала его по диагонали, разламывая её отражение на две части, которые никогда не сходились идеально.

Она посмотрела на девушку в зеркале.

И не узнала её.

Она видела не «крутую девчонку», которой её считали друзья. Не «беззаботную пофигистку», которой она так отчаянно пыталась казаться.

Она видела существо, пойманное в ловушку между двумя мирами.

Её лицо, усыпанное веснушками, как летнее небо звездами, было лицом этого места. Кожа, тронутая легким загаром, волосы, рыжие, как осенняя листва, — все это было порождением этого леса, этой земли.

Но глаза...

Её глаза были чужими. Зеленые, как хвоя, но в их глубине не было спокойствия леса. Там была тоска. Усталость, которая не свойственна пятнадцатилетним. Взгляд человека, который слишком долго смотрит на один и тот же пейзаж, зная, что никогда не увидит то, что находится за горизонтом.

Трещина в зеркале проходила прямо через её лицо. Одна половина — Венди Кордрой, дочь лесоруба, королева этого маленького, затерянного в лесах королевства. Другая — просто Венди. Девушка, которая слушала панк-рок и мечтала о дождливых улицах

Портленда.

Она видела не человека. Она видела лесного духа, дриаду, которая отчаянно хотела бы стать человеком и сбежать из своего проклятого дерева, но не могла, потому что её корни слишком глубоко вросли в эту проклятую землю.

Она провела пальцем по трещине на стекле. Холодная, острая грань.

«Ты никогда отсюда не выберешься», — прошептал ей её собственный усталый взгляд из зазеркалья. — «Ты можешь носить любую униформу, но ты всегда будешь просто частью этого леса. Дикой. Одинокой. И навсегда запертой здесь».

Она отвернулась от зеркала. Незачем было смотреть на то, что и так знаешь.

Венди натянула на голову свою ушанку, не по сезону, но привычно, как корону, схватила со шкуры скейтборд и вышла из комнаты, не оглядываясь.

Время идти на работу. В другую клетку.

Старый велосипед Венди, ржавый и скрипучий, как суставы столетнего старика, выкатился на дорогу. Гравий хрустнул под изношенными покрышками. Она нажала на педали, и цепь, которую она не смазывала с прошлого лета, издала протестующий стон. Это был звук её жизни в этом городе. Усилие, порождающее лишь скрип и медленное, неотвратимое движение в никуда.

Она ехала на работу. На каторгу. В Хижину Чудес.

Мир вокруг неё был выцветшим, как старая фотография. Утренний туман, цеплявшийся за верхушки сосен, рассеивал солнечный свет, превращая его в бледное, безжизненное сияние. Воздух был чистым, прохладным, пахнущим влажной землей и хвоей. Этот запах должен был бодрить, но для Венди он был запахом клетки.

Она ехала по главной улице Гравити Фолз, и её мозг, работающий на автопилоте, фиксировал детали с тошнотворной, въевшейся в память точностью.

Это был не город тайн и чудес, каким его мог бы увидеть приезжий. Это был город застывшего времени. Музей скуки.

Она знала каждую трещину на асфальте. Вот эта, похожая на молнию, у магазина «Все для охоты». В прошлом году Томпсон зацепился за неё на скейте и сломал руку. А вот та, у почты, в которую всегда забиваются осенние листья, и они гниют там до самой весны, источая сладковатый запах распада.

Она знала каждое лицо. Мистер Джонс, владелец скобяной лавки, уже выставлял на улицу свой товар, его лицо было таким же серым и морщинистым, как мешки с цементом, которые он таскал. Ленивая Сьюзен, протирающая окно своей закусочной, её единственный, вечно подведенный глаз следил за улицей с маниакальным оптимизмом.

Она помахала Венди. Венди вяло подняла руку в ответ. Один и тот же ритуал. Каждый день.

Она знала каждый закрытый магазин. Вот этот, с вывеской «Видеопрокат», где окна были заклеены пожелтевшими постерами фильмов десятилетней давности. А вот этот, бывшая пекарня, где за грязным стеклом все еще стояли манекены, одетые в свадебные платья, покрытые толстым слоем пыли, похожие на призрачных невест, вечно ждущих своих женихов.

Город не жил. Он имитировал жизнь.

Её путь лежал мимо окраины, туда, где асфальт сменялся разбитой грунтовкой. Здесь стояли они. Призраки прошлого. Титаны, павшие в битве со временем.

Старая лесопилка.

Огромное, почерневшее от дождей и времени здание, похожее на скелет доисторического кита, выброшенного на берег. Ржавые, зубчатые диски пил, каждый размером с человека, смотрели в небо, как глаза мертвых богов. Здесь когда-то работал её дед. Отец любил рассказывать истории о том, как дед мог повалить вековую сосну одним ударом топора, как его смех был громче, чем рев машин.

Теперь здесь была только тишина. И запах гниющего дерева. Лесопилка умерла, и вместе с ней умерла и та часть города, которая умела работать, а не только обманывать туристов.

Венди проехала мимо, не сбавляя скорости. Этот памятник былому величию её семьи вызывал в ней не гордость, а лишь глухую, ноющую тоску.

А дальше, на холме, возвышался другой призрак.

Магазин «Dusk 2 Dawn».

Даже днем он выглядел зловеще. Заколоченные досками окна, как зашитые глаза. Облупившаяся краска на стенах, похожая на кожу больного проказой. Вывеска, на которой неоновые буквы давно умерли, оставив после себя лишь стеклянные трубки, наполненные мертвым газом.

Для неё и её друзей это было просто «заброшка». Место, куда можно было забраться от скуки, чтобы выпить дешевой газировки и почувствовать себя бунтарями. Она не знала его истории. Не знала о том, что произошло здесь много лет назад. Для неё это были просто руины. Еще один символ того, что в этом городе все лучшее уже случилось. Давно.

И без неё.

Она нажала на педали сильнее. Скрип цепи стал громче.

Она ехала мимо этих призраков, мимо этих застывших во времени декораций, и чувствовала себя такой же. Частью этого музея. Экспонатом под названием «Рыжеволосая девушка-подросток. Местная. Перспектив не имеет».

Впереди, за поворотом, показалась знакомая, уродливая крыша Хижины Чудес.

Каторга ждала.

Велосипед с последним, протестующим скрипом замер у покосившегося крыльца. Венди соскочила с него, не дожидаясь полной остановки, и с привычной, отработанной до автоматизма грацией прислонила ржавую раму к перилам. Она подняла голову.

Хижина Чудес.

В утреннем, рассеянном свете, который был безжалостен к любой фальши, это место выглядело особенно убого. Это был не просто дом. Это был памятник обману, слепленный из гниющих досок, дешевого пластика и отчаяния. Краска на вывеске «MYSTERY SHACK» облупилась, обнажая серую, мертвую древесину. Гигантское чучело «Сасквотча» у входа, свалянное из старого ковра и политое чем-то липким, за ночь покрылось росой и теперь, казалось, плакало грязными слезами.

Воздух здесь был другим. Запах леса — чистый, острый, честный — здесь, на границе двора, умирал, уступая место другому аромату. Запаху пыли, которая была старше, чем сама Венди. Запаху нафталина, которым Стэн травил моль в чучелах. И тонкой, едва уловимой, кисловатой нотке лжи, которая, казалось, сочилась из самих стен этого проклятого места.

Дверь открылась прежде, чем она успела к ней прикоснуться.

На пороге, заслоняя собой темный провал дверного проема, стоял Стэнли Пайнс. Он был уже в полной боевой готовности: мятая майка, шорты, феска на голове и выражение вселенской скорби на лице. В одной руке он держал кружку с чем-то дымящимся, в другой

— карманные часы на цепочке, которые он, вероятно, украл у одного из туристов.

Он посмотрел на часы, потом на Венди. Его губы скривились в знакомой, саркастической усмешке.

— Девять ноль три, — проскрипел он. Его голос был сухим, как старый пергамент.

— Опоздала на три минуты, Кордрой. Это... — он сделал вид, что считает в уме,

— ...минус тридцать центов из твоей зарплаты. Поздравляю, ты только что оплатила мне один глоток этого отвратительного кофе.

Венди молча прошла мимо него, в душный полумрак магазина. Она не стала спорить. Не стала оправдываться. Этот ритуал был таким же неизменным, как смена времен года.

— На прилавке пыль, — бросил он ей в спину.

— Туристы жалуются, что наши фальшивые артефакты выглядят слишком... пыльно. Хотят свежей фальши. Протри. И проверь мышеловки. Вчера ночью кто-то сожрал голову воскового Линкольна.

Она бросила свою сумку за прилавок. Глухой стук. Она взяла тряпку, которая была такой же старой и серой, как её мечты.

Это не был диалог. Это была смена караула. Она пришла, чтобы занять свой пост на этом тонущем корабле, сменить у штурвала старого, уставшего пирата, который будет до вечера сидеть в своем кресле, смотреть телевизор и медленно травить себя дешевым кофеином.

Это была не работа. Это было служение. Унылое, бессмысленное, но необходимое.

Каждый цент, который она зарабатывала здесь, падая в ржавую банку из-под кофе, которую она прятала под своей кроватью, был шагом. Маленьким, почти незаметным, но шагом. Шагом прочь от этого города, от этого леса, от этой Хижины, от запаха пыли и обмана.

Каждый цент был пулей в обойме её надежды. И однажды, она знала, этих пуль наберется достаточно, чтобы прострелить себе билет в один конец. Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

Она начала протирать пыль со стеклянной банки, в которой плавали фальшивые глазные яблоки. Одно из них, повернувшись, уставилось на неё своим пустым, нарисованным зрачком.

Венди безразлично посмотрела в ответ. В этом городе даже фальшивые монстры выглядели уставшими.

Блок II: Суд королевы

Её трон был липким.

Это была не метафора власти, а физический факт. Столешница кассового прилавка, вырезанная из цельного куска дуба еще во времена, когда президенты носили бакенбарды, была покрыта слоем археологических отложений. Десятилетия пролитой

«Питт Колы», растаявших леденцов, пота ладоней и пыли спрессовались в полупрозрачный лак, который, казалось, хотел впитать Венди в себя. Приклеить её локти к дереву навсегда, сделав еще одним экспонатом Хижины.

Венди сидела, ссутулившись, на высоком барном стуле, из сиденья которого торчал кусок поролона, похожий на грыжу.

Её пальцы жили своей жизнью.

Тук-тук-тук. Тук-тук.

Она барабанила по дереву. Подушечки пальцев прилипали к поверхности на долю секунды, издавая влажный, чмокающий звук при отрыве. Это был ритм апатии.

Она знала эту столешницу лучше, чем собственное лицо. Она могла бы нарисовать карту её увечий с закрытыми глазами. Вот здесь, у края — глубокая борозда, оставленная ножом какого-то пьяного туриста в девяностых. Она напоминала русло пересохшей реки.

А вот здесь, под кассовым аппаратом — темное пятно, ожог от сигареты, похожий на пулевое отверстие.

Венди провела ногтем по трещине, которая змеилась через все дерево, уходя в бесконечность. Трещина была забита грязью. Венди вычищала её вчера. Сегодня она снова была полной. Энтропия в этом месте работала быстрее, чем уборщица.

В магазине было тихо. Тишиной, которая давит на барабанные перепонки.

Единственным звуком, имевшим значение, был маятник.

На стене, среди чучел рыб и фальшивых лицензий на отстрел йети, висели часы в форме кота. Их хвост мотался из стороны в сторону. Глаза двигались в такт.

ЩЕЛК. Секунда умерла.

ЩЕЛК. Еще одна.

Время здесь не текло. Оно капало. Густое, вязкое, как смола. Каждая секунда была тяжелой каплей, падающей ей на темя. Китайская пытка скукой.

Венди опустила взгляд в журнал, лежащий перед ней. «Teen Zone». Глянцевая обложка обещала «10 способов узнать, что он в тебя влюблен» и «Секреты идеальной вечеринки». Цвета были слишком яркими, кислотными. Люди на фото улыбались так, словно им только что сделали лоботомию.

Она перелистнула страницу. Бумага была гладкой, холодной. Чужеродной.

В проходе между стеллажами шаркали туристы. Семья из трех человек. Отец в панаме и с поясной сумкой, мать с выражением вечного страдания на лице и ребенок, липкий от мороженого.

Они были призраками. Фоновым шумом.

— Простите, мисс? — голос мужчины прозвучал неуверенно.

— А этот... э-э-э... череп белки с рогами... он настоящий?

Венди даже не подняла головы. Она смотрела на тест «Какая ты пицца?», но буквы расплывались перед глазами.

— Все настоящее, если вы в это верите, — монотонно произнесла она. Это была заготовленная фраза №4. Она вылетала из её рта автоматически, не затрагивая мозг.

— О... спасибо.

Шарканье удалилось.

Венди снова начала барабанить пальцами.

Тук-тук.

Она чувствовала, как дерево под её руками вибрирует. Ей казалось, что она врастает в этот прилавок. Что если она просидит здесь еще час, её ноги превратятся в корни, пробьют гнилой пол и уйдут глубоко в землю, сплетаясь с фундаментом Хижины. И она останется здесь навечно. Стражем пыли. Королевой сувениров, которые никто не покупает.

Она посмотрела на часы-кота.

Прошла всего одна минута.

Венди выдохнула, и этот звук был похож на сдувающуюся шину. Она перевернула страницу журнала. «Как сбежать от рутины».

Ирония была такой острой, что можно было порезаться.

Колокольчик над дверью не звякнул; он поперхнулся собственным язычком, издав короткий, металлический кашель.

Дверь распахнулась, впуская внутрь волну раскаленного воздуха, пахнущего плавящимся асфальтом и выхлопными газами. Вместе с жарой в затхлый аквариум магазина ввалилась жизнь. Громкая, потная, неуклюжая жизнь в мешковатых джинсах и футболках с логотипами групп, которые распались еще до их рождения.

Свита прибыла.

Первым вошел Ли. Высокий, тощий, как жердь, с обесцвеченными волосами, торчащими в разные стороны, словно он только что сунул пальцы в розетку. Он двигался с развязной грацией человека, которому принадлежит весь мир, хотя на самом деле ему не принадлежали даже собственные кеды.

За ним, пиная дверь ногой, ввалился Нейт. Смуглый, коренастый, с вечным выражением скучающего превосходства на лице. Он жевал жвачку с такой агрессией, будто пытался перекусить кому-то горло.

Замыкал шествие Томпсон.

Бедный, потный Томпсон. Он был вьючным мулом этого маленького племени. В обеих руках он сжимал запотевшие двухлитровые бутылки дешевой газировки, прижимая их к груди, как младенцев. С его лба катился пот, футболка прилипла к животу. Он улыбался той заискивающей, жалкой улыбкой, которая говорила: «Пожалуйста, любите меня, я принес сахар».

Они не подошли к кассе, чтобы что-то купить. Они даже не посмотрели на полки с

товаром. Для них это был не магазин. Это был тронный зал, и они пришли на аудиенцию.

— Боже, здесь воняет, как в подмышке у снежного человека, — объявил Ли вместо приветствия.

Он прошел к центру зала и, не церемонясь, рухнул на пол прямо перед прилавком Венди. Нейт последовал его примеру, с грохотом уронив на доски пакет чипсов «Cheez-O’s».

Томпсон, пыхтя, опустил бутылки на пол. Пластик глухо стукнул.

Венди не сдвинулась с места. Она возвышалась над ними, сидя на своем высоком стуле, подперев щеку кулаком. Королева на деревянном троне, взирающая на своих шутов.

— Стэн экономит на кондиционере, — лениво бросила она.

— Говорит, что пот — это естественная смазка для характера.

Нейт фыркнул, разрывая пакет с чипсами. Звук рвущейся фольги прозвучал в тишине как выстрел. В нос ударил резкий, химический запах искусственного сыра и глутамата натрия. Запах подросткового отчаяния.

— Характер, — передразнил Нейт, запихивая в рот горсть оранжевых хлопьев.

— У моего деда тоже был характер. Теперь он орет на тостеры в доме престарелых.

Томпсон, наконец отдышавшись, сел по-турецки, скрестив пухлые ноги.

— А я слышал, — начал он, с надеждой глядя на Венди снизу вверх, — что вчера полиция нашла в лесу чью-то ногу. В ботинке.

Ли закатил глаза, откидываясь на спину и глядя в потолок, где муха билась о липкую ленту.

— Томпсон, ты идиот. Это был манекен. Старик МакГакет украл его из универмага и пытался жениться на нем в лесу. Мой брат видел, как шериф Блабс тащил его обратно.

— Нога была в ботинке! — настаивал Томпсон, но в его голосе уже не было уверенности.

— МакГакет тоже был в ботинке. В одном, — Нейт бросил в Томпсона чипсину. Она отскочила от его лба, оставив жирное оранжевое пятно.

— Заткнись и открывай колу.

Венди смотрела на них.

Они сидели у её ног, в круге света, падающего из грязного окна. Они жевали, пили теплую газировку из пластиковых стаканчиков, которые Томпсон достал из кармана, и говорили.

Они говорили ни о чем.

Слова вылетали из их ртов, кружились в душном воздухе и оседали пылью на полках.

— ...жара будет до августа...

— ...Тэмбри снова рассталась с тем парнем из Портленда по смс...

— ...в кинотеатре крутят тот же фильм, что и в прошлом месяце, только пленка порвалась на середине...

Это был ритуал. Они пережевывали одни и те же слухи, как Нейт пережевывал свою жвачку. Вкус давно исчез, осталась только механика движения челюстей.

Венди слушала их, и ей казалось, что она смотрит повтор старого ситкома, который видела уже тысячу раз. Она знала, когда Ли засмеется своим лающим смехом. Она знала, когда Томпсон попытается пошутить и никто не оценит. Она знала, когда Нейт сделает вид, что ему все равно.

Это были её друзья. Её племя. Единственные люди в мире, которые понимали этот язык пустоты.

Но глядя на них сверху вниз, она чувствовала не близость, а холодное, отстраненное одиночество. Они были здесь, чтобы убить время. Но Венди знала правду: время убивало их. Медленно, секунда за секундой, под тиканье часов-кота на стене.

— Ску-у-ука, — протянул Ли, вытягивая длинные ноги и едва не сбив стойку с брелоками.

— Венди, сделай что-нибудь. Развлеки нас. Ты же здесь босс.

Венди посмотрела на него. В её зеленых глазах на секунду мелькнуло что-то темное, похожее на тень хищной птицы.

— Я не босс, Ли, — тихо сказала она.

— Я просто сторож в музее ваших несбывшихся надежд.

— Чего? — переспросил Нейт с набитым ртом.

— Ничего, — она отвернулась к окну.

— Дай чипсов.

Воздух в магазине сгустился. Это произошло мгновенно, словно кто-то выкачал из помещения весь кислород и закачал вместо него смесь дешевого одеколона, лака для волос и запаха тлеющей гвоздики.

Дверь снова открылась, но на этот раз колокольчик не просто кашлянул — он звякнул жалобно, как будто просил пощады.

В полосе света возник силуэт. Узкий, угловатый, закутанный в черное, несмотря на тридцатиградусную жару.

Робби Валентино не входил в комнату. Он вторгался в нее.

Он двигался с нарочитой, шаркающей медлительностью, ссутулив плечи так, будто нес на них всю тяжесть мировой скорби. Его узкие джинсы были натянуты до предела, черная толстовка с капюшоном поглощала свет, а челка свисала на глаза жирной, залакированной шторкой, сквозь которую он взирал на мир с презрительным прищуром.

Он прошел мимо Ли и Нейта, даже не повернув головы. Для него они были мебелью.

Пылью. Статистами в фильме, где он играл главную роль трагического героя.

Томпсон, сидевший на полу, попытался отодвинуть ноги, но Робби просто перешагнул через него. Его тяжелый ботинок опустился в сантиметре от руки Томпсона. Это был жест короля, переступающего через придворную собаку.

Робби подошел к прилавку. Он вторгся в личное пространство Венди, нависая над стойкой, опираясь на нее локтями. От него пахло химической вишней и подростковым потом, замаскированным под «аромат ночи».

— Привет, — выдохнул он. Его голос был хриплым, специально заниженным на октаву.

— Ты сегодня выглядишь... как затмение.

Венди почувствовала, как мышцы челюсти непроизвольно сжались. Это была не романтика. Это была липкая паутина, которую он плел вокруг нее каждый божий день.

— Привет, Робби, — ответила она. Её голос был ровным, отшлифованным до блеска годами практики.

— Как жизнь?

Он не ответил. Вопросы о его жизни были слишком банальны для его сложной души. Вместо этого он полез в карман своей толстовки и вытащил его.

Блокнот.

Черный, с обтрепанными краями, перетянутый резинкой. Его гримуар. Его оружие.

Он положил его на липкую столешницу, прямо поверх журнала «Teen Zone», перекрывая яркие картинки своей черно-белой реальностью. Его пальцы, с обкусанными ногтями, выкрашенными черным маркером, медленно открыли нужную страницу.

— Меня накрыло вчера ночью, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза сквозь свою сальную челку.

— Вдохновение. Оно пришло из тьмы. И оно шептало твое имя.

Он развернул блокнот к ней.

Венди опустила взгляд.

На пожелтевшей бумаге, вдавленный в лист с такой силой, что грифель местами прорвал страницу, был рисунок.

Это была она. И не она.

Робби нарисовал её профиль. Но он исказил его. Он удлинил её шею, сделал глаза огромными, черными провалами без зрачков. Её волосы, обычно просто рыжие и спутанные, на рисунке превратились в клубок змей или увядших лоз. Вокруг её головы он нарисовал венок. Не из полевых цветов, которые росли за городом. Из черепов.

Маленьких, скалящихся черепов и черных роз, с которых капало что-то густое — кровь или слезы.

Это было технически неплохо. У Робби был талант. Но этот талант был направлен на то, чтобы убить её настоящую.

Он не нарисовал Венди Кордрой, девушку, которая любит фланелевые рубашки и лазать по деревьям. Он нарисовал «Музу». Свою собственную готическую куклу. Мертвую, холодную, принадлежащую только ему и его депрессии. Он взял её живой образ, выпотрошил его, набил своими комплексами и повесил в рамку.

Венди смотрела на этот графитовый труп самой себя, и внутри у нее поднималась холодная волна отвращения. Ей хотелось взять ластик и стереть это. Стереть эти пустые глаза, эти черепа, эту претенциозную тьму. Ей хотелось закричать: «Я не такая! Я живая!

Я ем чипсы и смеюсь над тупыми шутками!».

Но она не закричала.

Она подняла глаза на Робби. Он ждал. Он смотрел на нее с жадным, собственническим ожиданием, уверенный, что она должна быть польщена тем, что он убил её на бумаге.

Венди натянула на лицо улыбку. Тонкую, как лезвие бритвы.

— Круто, Робби, — сказала она. Слово было пустым, как эхо в колодце.

— Очень... атмосферно. Черепа — это мило.

Робби самодовольно ухмыльнулся, принимая её вежливость за восхищение. Он захлопнул блокнот, пряча свою добычу обратно в карман.

— Я знал, что ты поймешь, — сказал он, наклоняясь ближе.

— Остальные... они просто шум. А мы с тобой... мы слышим тишину.

Венди откинулась на спинку стула, увеличивая дистанцию. Ей вдруг захотелось принять душ. Смыть с себя этот взгляд, этот запах гвоздики и ощущение, что её только что похоронили заживо в чьем-то карманном блокноте.

Тишина в магазине стала физической величиной. Она имела вес, плотность и вкус — вкус старой пыли, оседающей на языке. Часы-кот на стене продолжали свою садистскую работу: щелк-щелк. Каждое движение хвоста отсекало еще одну секунду жизни, которая уходила в никуда, растворяясь в душном полумраке сувенирной лавки.

Нейт не выдержал первым.

Он скомкал пустой пакет из-под чипсов. Звук сминаемой фольги прозвучал в этом вакууме как взрыв шрапнели.

— Я сейчас сдохну, — объявил он, глядя в потолок пустым, остекленевшим взглядом.

— Серьезно. Мой мозг только что попытался переварить сам себя от скуки. Я чувствую, как нейроны совершают массовое самоубийство.

Ли, лежавший на полу в позе морской звезды, лениво пнул его кроссовком.

— Не драматизируй. Ты просто переел сырного порошка. Это токсикоз.

— Нет, чувак, это Гравити Фолз, — Нейт резко сел, и в его темных глазах загорелся лихорадочный огонек. Это был не энтузиазм, а отчаяние зверя, запертого в слишком тесной клетке.

— Мы сидим здесь и смотрим, как сохнет краска на стенах. Нам нужно что-то сделать. Что угодно. Иначе я начну грызть прилавок.

— И что ты предлагаешь? — спросил Томпсон, нервно теребя шнурки.

— Пойти кидать камни в водонапорную башню? Опять?

— Нет. Что-то настоящее, — Нейт обвел их взглядом, и его губы растянулись в кривой ухмылке.

— «Dusk 2 Dawn».

Название повисло в воздухе, тяжелое и холодное.

Венди перестала барабанить пальцами по столу. Она медленно подняла голову.

«Dusk 2 Dawn». Заброшенный магазин на холме. Местная легенда, пугалка для детей, руины, мимо которых она проезжала каждое утро, стараясь не смотреть на заколоченные окна.

— Тот старый магазин? — фыркнул Ли, но в его голосе проскользнул интерес.

— Там же все заколочено. И говорят, там крысы размером с таксу.

— И призраки, — вмешался Робби. Он все еще стоял у прилавка, нависая над Венди, как грозовая туча. Он поправил челку, и в его голосе зазвучали нотки наигранного мрака.

— Я слышал, там погибли люди. В девяностых. Говорят, если зайти туда на закате, можно увидеть, как тени отделяются от стен.

Он посмотрел на Венди, ожидая, что она испугается или восхитится его познаниями в

области загробного мира.

Но Венди не испугалась. Она почувствовала другое.

Она представила себе этот магазин. Темный. Пыльный. Запретный. Место, где время остановилось не так, как здесь, в Хижине — вязко и липко, — а резко, катастрофически.

Место, где пахнет не фальшью, а настоящим распадом.

Это было опасно. Это было незаконно. Это было глупо.

И это было единственным, что могло заставить её сердце биться чуть быстрее, чем ритм маятника-кота.

— Там наверняка осталась еда, — мечтательно протянул Томпсон.

— Просроченная на двадцать лет, но...

— Дело не в еде, идиот, — оборвал его Нейт. Он встал, отряхивая крошки с джинсов.

— Дело в том, чтобы зайти туда, куда нельзя. Взломать систему. Почувствовать, что мы еще живы. Ну так что?

Все взгляды скрестились на Венди.

Она сидела на своем троне, и тяжесть их ожидания давила на плечи. Они ждали её решения. Если она скажет «нет», они останутся здесь, пить теплую газировку и гнить заживо. Если она скажет «да»...

Венди посмотрела на часы. Стрелки показывали вечность до конца смены.

Она посмотрела на пыльный прилавок. На журнал с идиотскими тестами. На Робби, который уже приготовил какую-то пафосную фразу про тьму.

Внутри неё была пустота. Огромная, серая дыра, которую нужно было чем-то заполнить. Адреналином. Страхом. Пылью заброшенного дома. Чем угодно, лишь бы не этой звенящей тишиной.

Она пожала плечами. Жест был легким, почти небрежным, но за ним скрывалась капитуляция.

— А почему бы и нет? — сказала она, и её голос был ровным, лишенным эмоций.

— Хуже, чем здесь, все равно не будет.

Нейт издал победный клич. Робби самодовольно ухмыльнулся, словно это была его идея. Томпсон испуганно икнул.

Венди сползла со стула. Она не чувствовала радости. Она чувствовала лишь холодную решимость человека, который выбирает меньшее из двух зол: рискнуть сломать шею в заброшенном доме или умереть от скуки в сувенирной лавке.

— Только сначала мне нужно отпроситься у тюремщика, — бросила она, направляясь к выходу.

Венди соскользнула с высокого стула, и её ботинки коснулись пола с глухим, тяжелым звуком, который тут же был поглощен пыльным ковром. Она оставила свою свиту позади

— Нейта, уже начавшего строить башню из пустых банок, Робби, мрачно черкающего в блокноте, и Томпсона, который просто дышал с открытым ртом.

Она шагнула в коридор, ведущий в жилую часть дома.

Это был переход через границу. Из зоны коммерческой фальши в зону бытового распада.

Воздух здесь был гуще. Он пах не просто пылью, а старостью. Запахом нестираной одежды, дешевых сигар и той особой, кисловатой затхлостью, которая бывает в домах одиноких стариков, давно переставших ждать гостей.

Гостиная была погружена в искусственные сумерки. Шторы были задернуты, отрезая внешний мир, превращая комнату в бункер вне времени. Единственным источником света был телевизор.

Пузатый, кинескопный ящик гудел, как трансформаторная будка. Его экран мерцал мертвенно-синим, заливая комнату холодным, радиоактивным сиянием. Тени плясали по стенам, удлиняясь и искажаясь, превращая обычные предметы — торшер, стопку газет, кресло — в гротескные силуэты.

В центре этого синего марева, в продавленном кресле, обивка которого помнила еще времена Рейгана, сидел Стэнли Пайнс.

Он не просто сидел. Он врос в это кресло. Он стал его частью, еще одним узлом в пружинах, еще одним пятном на ткани.

Он сидел в одних трусах и майке, выставив напоказ свои бледные, волосатые ноги. На его животе, который мерно вздымался и опадал, покоилась миска с попкорном. Попкорн был старым, нераскрывшиеся зерна лежали на дне, как зубы.

Венди остановилась в дверном проеме.

Стэн не шелохнулся. Его глаза, скрытые за толстыми линзами очков, в которых отражался синий экран, были прикованы к черно-белой драме, разворачивающейся в ящике. Какая-то женщина в шляпке плакала. Какой-то мужчина в смокинге кричал. Статика шипела, проглатывая половину слов.

Венди набрала в грудь воздуха. Воздух был спертым, на вкус как пепел.

Ей нужно было солгать.

Ложь была валютой этого дома. Стэн лгал туристам. Туристы лгали себе, что им весело. Венди лгала, что работает. Это был естественный порядок вещей. Но сейчас, глядя на эту неподвижную, загипнотизированную фигуру, она почувствовала странную тяжесть на языке.

— Стэн, — произнесла она. Её голос прозвучал плоско, безжизненно, утонув в гуле телевизора.

Стэн не повернул головы. Он лишь слегка дернул ухом, как старый пес, отгоняющий муху. Его рука механически опустилась в миску, пальцы нащупали горсть попкорна и отправили её в рот. Хруст. Хруст.

— Стэн, — повторила она громче, делая шаг вперед, в зону синего света. — Я отойду.

Старик замер с рукой у рта. Он медленно, с видимым усилием, оторвал взгляд от экрана и скосил глаза на неё. В этом взгляде не было узнавания. Только раздражение человека, которого разбудили посреди глубокого, наркотического сна.

— Чего? — буркнул он. Кусок попкорна выпал у него изо рта и затерялся в складках майки.

— На склад, — солгала Венди. Слова вылетали легко, гладкие и скользкие, как галька.

— Там... крыша протекла. Кажется. Надо проверить коробки с футболками. Пока их не сожрала плесень.

Это была плохая ложь. На улице не было дождя уже неделю. Небо было чистым, как стекло. Любой человек, хоть немного связанный с реальностью, рассмеялся бы ей в лицо.

Венди напряглась, ожидая вопроса. Ожидая ворчания. Ожидая, что он скажет: «Какой дождь, Кордрой? Ты меня за идиота держишь?».

Но Стэн лишь моргнул.

Его взгляд расфокусировался. Он смотрел сквозь неё, сквозь ложь, сквозь стены. Ему было все равно. Ему было настолько все равно, что это граничило с нигилизмом.

Дождь, солнце, плесень, крысы — какая разница? Пока касса не пуста, пока телевизор работает, пока мир не требует от него усилий — все остальное было просто шумом.

— А... — выдохнул он, теряя к ней интерес еще до того, как закончил звук.

— Валяй.

Он махнул рукой.

Это был вялый, небрежный жест. Отмашка. Так отгоняют назойливого комара. Так священник отпускает грехи, в которые не верит.

— Только не включай там свет, — добавил он, уже снова поворачиваясь к экрану, где женщина в шляпке достала револьвер.

— Электричество не казенное. И если найдешь дохлую крысу... ну, ты знаешь. В суп.

Он хохотнул собственной шутке, сухой, кашляющий смешок, который тут же перешел в хрип.

Венди стояла и смотрела на его затылок. На редкие седые волосы, торчащие над ушами. На пятна на спинке кресла.

Она получила свободу. Она получила разрешение уйти.

Но внутри неё что-то сжалось. Холодный, липкий комок в животе.

Она могла бы сказать: «Стэн, я иду взламывать заброшенный дом, где, возможно, умру».

Она могла бы сказать: «Стэн, я увольняюсь и уезжаю в Мексику». Она могла бы сказать: «Стэн, я поджигаю твой дом».

Он бы так же махнул рукой.

Она была для него не человеком. Она была функцией. Мебелью, которая иногда подает голос.

— Ладно, — прошептала она.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя его в его синем, мерцающем саркофаге.

Она вышла на заднее крыльцо, и свежий вечерний воздух ударил ей в лицо, но он не принес облегчения. Она чувствовала себя прозрачной. Призраком, который только что получил подтверждение своей невидимости.

— Пошли, — бросила она друзьям, которые ждали её у велосипедов.

— Он даже не посмотрел.

Она села на велик и рванула с места, пытаясь ветром выдуть из себя это ощущение. Ощущение того, что в этом городе всем на всех наплевать. И что если она исчезнет сегодня в «Dusk 2 Dawn», Стэн заметит это только тогда, когда некому будет протереть пыль с банок с глазами.

Блок III: Вторжение в царство пыли

Солнце умирало над Гравити Фолз.

Это был не тот открыточный закат, который печатают на туристических брошюрах. Это была агония небес. Светило, распухшее и красное, как воспаленный глаз, проваливалось за зубчатую стену леса, окрашивая облака в цвета гематомы: грязно-фиолетовый, болезненно-оранжевый и цвет свернувшейся крови. Тени от сосен удлинились, превратившись в черные пальцы, которые тянулись через всю долину, пытаясь схватить уходящий день за горло.

Венди нажала на тормоз. Велосипед пошел юзом по гравию, подняв облако серой пыли, и замер.

Они стояли у подножия холма, на вершине которого, словно надгробие на могиле здравого смысла, возвышался магазин «Dusk 2 Dawn».

«От Заката до Рассвета».

Название на вывеске выцвело настолько, что буквы казались тенями самих себя. Пластик потрескался, и внутри букв, в их полых желудках, виднелись гнезда ос. Само здание было скелетом. Окна, когда-то витрины, были заколочены фанерой, которая от времени и влаги посерела и вздулась, напоминая струпья на ране. Крыша просела, словно позвоночник зверя, уставшего нести тяжесть собственного существования.

Парковка перед магазином была морем мертвой травы. Асфальт, растрескавшийся от жары и морозов, пророс сорняками — жесткими, колючими стеблями, которые пробивались сквозь камень с упорством могильных червей.

Здесь было тихо.

Не той тишиной, что в библиотеке или в пустой комнате. Это была тишина вакуума. Тишина места, которое мир выплюнул и забыл. Даже цикады, оравшие в лесу внизу, здесь, на холме, замолкали, словно боясь привлечь внимание того, что спало внутри.

— Жутковато, — голос Томпсона прозвучал слишком громко и тут же был проглочен пространством. Он переминался с ноги на ногу, прижимая к груди скейтборд, как щит.

— Это не жутко, это винтаж, — фыркнул Робби, поправляя челку. Он старался выглядеть скучающим, но Венди видела, как его пальцы нервно теребят край черной толстовки.

— Эстетика распада. Вы просто не шарите.

Венди не слушала их. Она смотрела под ноги.

Она слезла с велосипеда и сделала шаг по растрескавшемуся асфальту. Подошва её ботинка наступила на что-то белое.

Она опустила взгляд.

На сером, зернистом покрытии, едва различимые в сумерках, были линии.

Мел.

Это был не детский рисунок. Не классики и не солнышко. Это были геометрически строгие, ломаные линии. Контур.

Она проследила взглядом дальше. Еще один. И еще.

Два силуэта, обведенные мелом прямо на асфальте перед входом.

Дождь и ветер стирали их годами. Они стали призрачными, почти невидимыми, как шрамы, которые побелели, но не исчезли. Но они были там. Свидетельство чего-то, что произошло здесь очень давно. Чего-то, что потребовало присутствия полиции, желтой ленты и человека с куском мела, который обводил то, что осталось от людей.

Холод коснулся затылка Венди. Не ветер. Инстинкт.

Она не знала истории этого места. Никто из них не знал. Для них это была просто «заброшка». Но эти линии... они говорили на языке насилия. Они кричали шепотом.

— Эй, Венди, ты идешь? — окликнул её Нейт. Он уже стоял у крыльца, пиная пустую банку из-под пива, которая гремела, как кости в мешке.

Венди моргнула, отрывая взгляд от асфальта.

— Да, — сказала она. Голос был хриплым.

Она перешагнула через меловой контур.

Это было похоже на пересечение невидимой черты. Воздух стал холоднее. Запах сухой травы сменился запахом сырости и старой штукатурки, который сочился из щелей заколоченных окон.

Она посмотрела на своих друзей. Ли и Нейт толкали друг друга, смеясь. Робби делал селфи на фоне гнилой стены, выпячивая губу. Томпсон оглядывался по сторонам, как испуганный сурикат.

Они не видели линий. Они видели декорацию для своего скучного вечера.

Венди сунула руки в карманы своей фланелевой рубашки, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала себя канарейкой в шахте, которая уже почуяла газ, но шахтеры продолжали долбить породу, не замечая, что птица перестала петь.

— Давайте покончим с этим, — бросила она, поднимаясь на крыльцо. Доски под её ногами прогнулись с влажным, чавкающим звуком.

Магазин «Dusk 2 Dawn» смотрел на них слепыми глазами-окнами, и в сгущающихся сумерках казалось, что он улыбается трещинами в фундаменте. Он ждал гостей. Давно ждал.

Они переступили порог, и мир изменился.

Снаружи был вечер, душный и тревожный. Внутри было безвременье.

Воздух в магазине был густым, плотным, как вода на глубине. Он не двигался десятилетиями. Он пах сухой бумагой, мышиным пометом и химической сладостью просроченных продуктов, которые медленно разлагались в своих ярких упаковках.

Венди сделала вдох, и вкус пыли осел на языке. Это была не просто грязь. Это была кожа этого места. Частички прошлого, которые висели в воздухе, отказываясь падать.

Последние лучи солнца пробивались сквозь щели в заколоченных окнах. Они резали темноту торгового зала тонкими, кинжальными полосами света. В этих лучах танцевали мириады пылинок. Они кружились в гипнотическом, бесконечном вальсе, вспыхивая золотом, прежде чем снова исчезнуть во тьме.

Магазин был капсулой времени.

Ряды стеллажей уходили в темноту, как ряды надгробий. На полках стояли коробки с хлопьями, лица маскотов на которых выцвели до призрачной бледности. Банки с газировкой, логотипы которых принадлежали эпохе, когда Венди еще не родилась.

Упаковки «Smile Dip», розовый порошок в которых, вероятно, превратился в яд.

Все было покрыто слоем серой, пушистой пыли, похожей на мех. Казалось, что если прикоснуться к банке, она рассыплется в прах.

— Ого... — прошептал Томпсон. Его голос прозвучал глухо, словно вата впитала звук.

— Тут как в музее.

Венди прошла вперед, её шаги поднимали маленькие облачка пыли. Пол под ногами скрипел, но это был не скрип дерева. Это был звук ломающегося пластика и мусора.

Она чувствовала себя археологом, вскрывшим гробницу фараона. Но вместо золота здесь были чипсы.

И здесь было что-то еще.

Тяжесть.

Она давила на плечи, на затылок. Ощущение чужого присутствия. Не конкретного монстра, прячущегося за углом, а самого пространства. Стены наблюдали. Тени в углах, куда не доставали лучи солнца, казались слишком густыми, слишком материальными.

Венди поежилась, плотнее запахивая фланелевую рубашку. Ей вдруг захотелось оказаться снаружи, на парковке, рядом с пугающими меловыми контурами. Там была смерть, но она была прошлой. Здесь смерть была настоящей. Она была в воздухе.

— Эй, смотрите! — голос Нейта разрушил наваждение.

— Тут есть автомат с жвачкой! Спорим, она еще вкусная?

Он побежал вглубь зала, его смех эхом отразился от пустых стен.

Венди осталась стоять в луче света. Она смотрела на танцующие пылинки и думала о том, что они — единственное, что здесь движется. Все остальное было мертвым. И они, пятеро подростков, были всего лишь бактериями, вторгшимися в труп.

В центре торгового зала, под сводами, с которых свисала паутина толщиной с рыболовную сеть, разыгрывалась битва. Или, скорее, её жалкая пародия.

Нейт нашел коробку «Sugar Paws» — хлопьев в форме собачьих лап, срок годности которых истек еще тогда, когда Буш был президентом. Он разорвал картон, и содержимое вырвалось наружу не веселым, хрустящим дождем, а слипшимся, пыльным комом.

— Граната! — заорал он, швыряя горсть в Ли.

Хлопья ударились о грудь Ли с глухим, мягким звуком. Они не рассыпались. Они отскочили, как камешки, и упали на грязный линолеум.

— Вкус детства! — захохотал Ли, пиная коробку в ответ.

— Вкус картона и смерти!

Томпсон, вечный шут, поднял одну «лапу» с пола и сунул в рот. Он жевал с выражением мученического восторга на лице.

— Хрустит... как песок, — выдавил он, и изо рта у него вырвалось облачко розовой пудры.

Венди стояла в центре этого хаоса. Она тоже бросила горсть хлопьев. Она даже улыбнулась. Но эта улыбка была тонкой пленкой на поверхности глубокого колодца.

Веселье умерло так же быстро, как и родилось.

Эхо смеха Нейта ударилось о дальнюю стену, вернулось обратно и заглохло, поглощенное пыльными стеллажами. Тишина магазина была хищником. Она не терпела шума. Она навалилась на них, тяжелая и душная, заставляя смех застрять в горле.

Нейт опустил руки. Ли пнул пустую коробку, и та проскользила по полу пару метров, оставив в пыли широкую борозду, похожую на след от волочащегося тела.

Венди замерла.

Она посмотрела на своих друзей.

В лучах умирающего солнца, пробивающихся сквозь щели, они выглядели не как бунтари. Они выглядели как дети, играющие на кладбище. Их яркие футболки, их громкие голоса, их попытки казаться живыми — все это было таким мелким, таким незначительным на фоне монументальной, давящей пустоты этого места.

Холодное, острое осознание пронзило её грудь, словно осколок льда.

Это ничего не меняет.

Они взломали дверь. Они проникли в запретную зону. Они нарушили закон. И что?

Скука никуда не делась. Она просто сменила декорации. Раньше они скучали на крыльце Хижины, теперь они скучают среди гниющих продуктов. Они тащили свою пустоту за собой, как улитки тащат свои раковины.

Венди почувствовала себя бесконечно, невыносимо одинокой. Она стояла в кругу друзей, но между ней и ними была пропасть. Они видели приключение. Она видела тупик.

— Хех... — раздался голос прямо у её уха.

Венди вздрогнула, но не от страха, а от отвращения.

Робби.

Он подошел неслышно, как тень. Запах его дешевого одеколона смешался с запахом старой пыли, создав тошнотворный коктейль.

Он стоял слишком близко. Его плечо касалось её плеча. Он смотрел на пустые полки, на танцующие пылинки, и на его лице играла самодовольная ухмылка режиссера, который доволен своей сценой.

— Жутковато, да? — прошептал он, понизив голос до той самой «роковой» хрипотцы.

— И романтично. Только мы и призраки.

Его рука, обтянутая черной тканью худи, поползла вверх. Тяжелая, влажная ладонь легла ей на плечо. Он попытался притянуть её к себе, сделать этот момент «кинематографичным», вписать её в свой сценарий, где он — герой-любовник, а она — испуганная дева, ищущая защиты.

Его пальцы сжались на её фланелевой рубашке. Это было собственническое движение.

Венди замерла.

Внутри неё не было страха. Не было смущения. Была только ледяная, кристальная усталость.

Она не оттолкнула его. Она не устроила сцену. Она просто повела плечом.

Это было короткое, резкое движение. Сброс балласта.

Его рука соскользнула.

Венди повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был пустым и твердым, как камень на дне реки.

— Не надо, Робби, — сказала она. Тихо. Спокойно. Без вопросительной интонации.

Это был не отказ в флирте. Это была констатация факта. Здесь нет романтики. Здесь есть только пыль и мы, идиоты, которые дышат ею.

Робби отдернул руку, словно обжегшись. Его лицо дернулось, маска уверенности треснула, обнажив обиженного ребенка.

— Я просто... атмосфера же... — пробормотал он, отступая на шаг.

Венди отвернулась от него. Она посмотрела на выход, где сквозь проломленную дверь сочился вечерний свет.

— Пойдемте отсюда, — бросила она в пустоту.

— Здесь воняет тухлятиной.

И она не имела в виду продукты.

Пыль не хотела их отпускать.

Она вцепилась в их одежду, осела серой пудрой на ресницах, забилась в складки джинсов. Она была паразитом, микроскопическим напоминанием о том, что они вторглись туда, где живому не место.

Они шаркали к выходу, и этот звук — звук резины кед, волочащейся по грязному линолеуму — был похож на шепот больных легких.

Никаких шуток. Никакого смеха. Адреналин, тот дешевый наркотик, который заставил их взломать дверь, выветрился, оставив после себя лишь химическое похмелье. Пустоту.

Робби шел первым. Он сутулился еще сильнее, чем обычно, спрятав руки в карманы худи. Его плечи были напряжены, словно он ожидал удара в спину. Он перешагнул через сломанный замок, валяющийся на пороге, и пнул его носком ботинка.

Металл звякнул о бетон и отлетел в траву. Слабый, жалкий жест. Попытка оставить последнее слово за собой в споре с тишиной.

Нейт и Ли вышли следом, щурясь от света.

Снаружи вечер уже перешел в ту стадию, когда цвета умирают, уступая место оттенкам серого и синего. Воздух был прохладным, влажным, пахнущим остывающим асфальтом и близким лесом. После спертой, мертвой атмосферы магазина этот воздух должен был казаться сладким.

Но он казался просто... обычным.

Венди задержалась на пороге.

Она стояла одной ногой в прошлом, другой — в настоящем. Её рука вцепилась в ржавый косяк двери. Металл холодил ладонь, оставляя на коже рыжие пятна коррозии.

Она оглянулась назад.

Торговый зал погружался во тьму. Лучи солнца исчезли, и тени выползли из углов, пожирая пространство. Стеллажи превратились в черные монолиты.

Но на полу, в толстом слое вековой пыли, остались следы.

Хаотичная вязь отпечатков подошв. «Vans», «Converse», тяжелые ботинки Робби. Они петляли, пересекались, топтались на месте. Это была карта их бессмысленного бунта.

Они пришли. Они увидели. Они наследили.

И это было всё.

Магазин не изменился. Он просто проглотил их присутствие, как кит глотает планктон, и остался таким же равнодушным и мертвым. Они не победили скуку. Они просто испачкали её.

Венди почувствовала, как тяжесть возвращается. Не физическая усталость, а та самая гравитация Гравити Фолз, которая тянула все вниз, к земле, к корням, к неподвижности.

— Эй, Венди! Ты идешь? — голос Томпсона с парковки прозвучал неуверенно, словно он боялся, что она останется там, станет еще одним манекеном.

Венди отпустила косяк. Она посмотрела на свои пальцы, испачканные ржавчиной.

— Иду, — сказала она.

Она переступила порог, выходя в синие сумерки.

За её спиной дверь, лишенная замка, медленно, со скрипом, начала закрываться под собственным весом, словно склеп запечатывал сам себя, стирая доказательства того, что здесь вообще кто-то был.

Блок IV: Королева без королевства

Они шли по обочине дороги, и их тени, отбрасываемые редкими, мигающими фонарями, были длиннее и тоньше, чем они сами. Тени казались истощенными.

Гравити Фолз погружался в ночь. Это не была мягкая, бархатная тьма. Это была тяжелая, зернистая серость, которая сочилась из леса, заполняя впадины и трещины в асфальте. Уличные фонари гудели — низкий, электрический зуд, от которого ныли зубы. Их свет был болезненно-желтым, натриевым, превращающим лица подростков в восковые маски.

Эйфория от взлома выветрилась окончательно, оставив после себя лишь привкус пыли во рту и холодную, липкую усталость.

Они дошли до перекрестка, где главная улица разветвлялась, уходя в разные концы этого чистилища.

Здесь гидра их компании должна была потерять свои головы.

— Ну... — Томпсон остановился первым. Он все еще прижимал к груди пустую бутылку из-под газировки, словно это был священный грааль.

— Это было... типа... круто?

Его голос прозвучал вопросительно. Он искал подтверждения. Он умолял, чтобы кто-нибудь сказал ему, что этот вечер имел смысл. Что они не просто потратили три часа жизни на вдыхание плесени.

Ли зевнул, широко, до хруста в челюсти.

— Ага. Круто, — бросил он, глядя куда-то поверх головы Томпсона.

— Моя бабушка веселится больше, когда перебирает свои таблетки.

Нейт пнул камешек. Тот с сухим стуком улетел в темноту.

— Завтра что? — спросил Томпсон, не теряя надежды.

— Может, на озеро? Или... я могу достать фейерверки у дяди?

Тишина. Только гудение фонаря и далекий лай собаки.

— Завтра я сплю, — сказал Ли.

— До понедельника.

— Я занят, — буркнул Нейт. Он не был занят. Все знали, что он будет лежать на диване и смотреть в потолок. Но ложь была вежливым способом сказать «отвали».

Они даже не пожали друг другу руки. Ритуал прощания был таким же выцветшим, как и все в этом городе.

Ли и Нейт просто свернули влево, растворяясь в темноте. Их силуэты стали плоскими, двумерными, а потом исчезли, проглоченные тенью старой водонапорной башни.

Томпсон постоял еще секунду, переминаясь с ноги на ногу. Он посмотрел на Венди, ожидая от неё какого-то знака. Благословения королевы.

Венди стояла, опираясь на руль своего велосипеда. Металл холодил ладони. Она смотрела на Томпсона, но видела не его, а пустоту за его спиной.

— Бывай, Томпсон, — сказала она. Голос был ровным, лишенным интонаций.

— Ага... пока, Венди! — он попытался улыбнуться, но вышло жалко. Он развернулся и потрусил в сторону своего дома, его широкая спина в потной футболке выглядела бесконечно одинокой.

Остался только Робби.

Он стоял на краю тротуара, засунув руки в карманы своих узких джинсов. Капюшон снова был на голове, скрывая лицо, но Венди чувствовала его взгляд. Тяжелый, липкий, обиженный.

Он хотел что-то сказать. Она видела, как дернулось его кадыком горло. Он хотел превратить этот момент в сцену из нуарного фильма. Сказать что-то загадочное, что-то, что заставило бы её думать о нем всю ночь.

— Тьма сгущается, — наконец выдавил он.

Венди моргнула. Это было так пафосно и так глупо, что ей даже не захотелось закатывать глаза.

— Это называется «ночь», Робби, — сказала она.

— Иди домой.

Он скривился, словно от зубной боли. Пнул воздух, развернулся на каблуках и зашагал прочь, сутулясь сильнее обычного, чтобы его силуэт выглядел более трагично на фоне желтого света фонарей.

Венди осталась одна.

Она стояла посреди перекрестка, под гудящим фонарем. Вокруг неё была тишина. Не спокойная тишина природы, а мертвая тишина остановленного механизма.

Её свита распалась. Её двор разбежался по своим норам, чтобы завтра выползти снова и повторить тот же самый бессмысленный цикл.

Она сжала руль велосипеда так, что побелели костяшки пальцев.

Она была королевой. Но её королевство состояло из пыли, ржавчины и людей, которые были пустыми внутри, как те банки из-под газировки, что валялись в заброшенном магазине.

Холодный ветер спустился с гор, пробираясь под фланелевую рубашку, касаясь кожи ледяными пальцами. Он пах дождем, который скоро пойдет, чтобы смыть их следы, но не их скуку.

Венди поставила ногу на педаль.

Ей нужно было вернуться в Хижину. В еще одну пустую коробку.

Гравий под колесами велосипеда хрустнул, как перемалываемые кости. Венди остановилась.

Она вернулась к началу координат.

Хижина Чудес ночью не спала. Она впадала в кому.

Двор был залит болезненным, пульсирующим светом. Неоновая вывеска на крыше, этот электрический паразит, присосавшийся к гнилой древесине, билась в агонии. Буква «S» в слове «SHACK» коротила.

Бззз-т. Щелк. Бззз-т.

Этот звук был похож на жарку насекомых на электрической мухобойке. Он сверлил череп, проникая под кожу, заставляя зубы ныть. Свет был неровным, грязно-розовым, превращая все, чего касался, в воспаленную плоть.

Венди стояла, перекинув ногу через раму велосипеда, и смотрела на свое королевство.

Днем это место было просто убогим. Ночью оно становилось гротескным.

Гигантское чучело Сасквотча у входа, которое Стэн с гордостью называл «Самсон», в этом свете выглядело как жертва неудачного эксперимента по воскрешению. Его искусственный мех, свалявшийся от дождей и птичьего помета, висел клочьями, обнажая проволочный каркас — ребра, которых у него быть не должно. Один стеклянный глаз отвалился и висел на ниточке клея, уставившись в землю, словно стыдясь своего существования. Другой смотрел на Венди с мертвым, бессмысленным укором.

Запах здесь стоял густой. Озон от коротящей проводки смешивался с запахом сырой земли и той специфической затхлостью, которая бывает только в старых чердаках и склепах.

Венди сжала резиновые ручки руля. Резина была липкой от ночной влаги.

Ничего не изменилось.

Она ушла искать приключений. Она взломала дверь. Она вдохнула пыль заброшенного мира. И что? Она вернулась сюда же. К тому же самому чучелу. К той же самой мигающей вывеске. К той же самой пустоте.

Это была петля.

Она чувствовала себя хомяком в колесе, который бежит изо всех сил, думая, что покоряет новые земли, а на самом деле просто вращает ржавый механизм чужой жадности.

Ветер качнул вывеску. Тень от буквы «M» упала на её лицо, перечеркнув его черной полосой.

— Привет, урод, — прошептала она чучелу.

Сасквотч не ответил. Он просто стоял, гниющий и фальшивый, вечный страж этой свалки.

Венди оттолкнулась ногой от земли. Ей нужно было домой. В другую деревянную коробку, где пахло потом отца и где стены были увешаны мечтами, которые никогда не сбудутся.

Она развернула велосипед. Спиной к Хижине.

Но она знала: завтра утром, ровно в девять ноль ноль, она будет здесь снова. Протирать пыль с фальшивых глаз и продавать ложь туристам.

Королева не может покинуть свой трон, даже если этот трон сделан из мусора.

Венди уже перенесла вес тела на педаль, готовясь разорвать гравитационную связь с этим местом, когда тьму прорезали два ножа.

Свет фар ударил из-за поворота, жесткий, галогеновый, ослепляющий. Он выхватил из небытия стволы сосен, превратив их в белые, плоские декорации, и ударил Венди по глазам, заставив зажмуриться.

Рев двигателя, натужный и хриплый, заглушил электрическое жужжание вывески.

К обочине, поднимая облако пыли, которое тут же окрасилось в красный свет габаритных огней, подвалил автобус. «Speedy Beaver». Железная коробка на колесах, которая возила души из цивилизации в это чистилище и обратно.

Венди опустила ногу на землю. Она не уехала. Любопытство — этот рудиментарный инстинкт, который еще не до конца атрофировался в ней — заставило её задержаться.

Пневматика дверей выдохнула с шипением, похожим на вздох умирающего дракона. Двери разъехались.

Из чрева автобуса, пахнущего перегретым винилом и чужими жизнями, на гравий выпали двое.

Первым появился мальчик.

Венди прищурилась, сканируя его силуэт на фоне яркого света салона. Ему было лет двенадцать, может, тринадцать. На голове — кепка с синей сосной, которая казалась слишком большой для его головы. Он не вышел — он вывалился, спотыкаясь под тяжестью огромного рюкзака.

Он выглядел... неправильно.

Его плечи были подняты к ушам в защитном рефлексе. Он озирался по сторонам так, словно ожидал, что из леса по нему откроют огонь. Его лицо было бледным пятном в темноте, а глаза, даже с такого расстояния, казались огромными черными дырами, полными тревоги. Он смотрел на Хижину Чудес не как на туристический аттракцион, а как на эшафот.

«Невротик», — поставила диагноз Венди. — «Городской мальчик, который боится комаров и отсутствия Wi-Fi. Стэн сожрет его с потрохами».

Следом за ним выпрыгнула девочка.

И это был взрыв.

Если мальчик был воплощением тревоги, то она была воплощением хаоса. На ней был свитер. Не просто одежда, а вязаная галлюцинация цвета фуксии с какой-то нелепой аппликацией на груди. Она не спустилась по ступенькам, она спрыгнула, приземлившись на обе ноги с глухим стуком.

Она вибрировала.

Венди почти физически ощущала эту энергию, исходящую от неё волнами. Девочка улыбалась. Широко, демонстрируя металл брекетов, который блестел в свете неоновой вывески. Она раскинула руки, словно пытаясь обнять этот гнилой воздух, этот запах озона и плесени.

«А эта — сумасшедшая», — подумала Венди. — «Она еще не поняла, куда попала. Дайте ей пару дней, и этот лес высосет из неё все цвета, оставив только серый».

Автобус, не желая задерживаться в этом проклятом месте ни секундой дольше, захлопнул двери и рванул с места, обдав их облаком сизого, едкого выхлопа. Красные огни растворились в ночи, оставив их одних.

Двое детей стояли перед Хижиной. Маленькие фигурки перед лицом огромного, мигающего монстра.

Мальчик что-то сказал сестре, указывая на вывеску, где буква «S» продолжала биться в припадке. Девочка рассмеялась, и этот смех прозвучал в тишине леса как звон разбитого стекла — слишком звонко, слишком неуместно.

Венди смотрела на них с ленивым, отстраненным интересом энтомолога, наблюдающего за мухами, которые только что влетели в банку.

Очередные туристы. Очередные родственники, которых сослали сюда на лето, чтобы они не мешались под ногами. Очередные жертвы для кассового аппарата Стэна.

Они купят пару брелоков, сфотографируются с Сасквотчем, а через неделю будут умолять родителей забрать их домой.

Венди хмыкнула. В этом звуке не было злобы, только усталость.

Она не знала, что смотрит на катализатор. Она не знала, что этот бледный мальчик с параноидальным взглядом вскроет вены этому городу, чтобы посмотреть, что у него внутри. Она не знала, что эта девочка в безумном свитере станет единственным ярким пятном, которое не сможет поглотить местная тьма.

Она не знала, что её скучная, серая жизнь только что закончилась.

Для Венди Кордрой это был просто вечер вторника.

Она отвернулась от них. Нажала на педаль.

Цепь велосипеда привычно скрипнула, и Венди покатила в темноту, прочь от Хижины, прочь от новых переменных, оставляя их наедине с монстрами — фальшивыми и настоящими.

Колеса шуршали по асфальту, унося её домой, в то время как за её спиной, в тени сосен, начиналась история, которая перепишет реальность. Но Венди не оглянулась.

Дверь захлопнулась, отсекая остальной дом, как гильотина.

Венди не стала включать свет. Ей хватало того, что просачивалось с улицы — бледного, призрачного сияния луны, профильтрованного через туман и хвою. В этом полумраке её комната казалась не частью дома, а батискафом, опустившимся на дно океана.

Она рухнула на кровать, не разуваясь. Пружины старого матраса взвизгнули, принимая её вес, и затихли.

Венди лежала на спине, глядя в потолок. Бревна. Темные, тяжелые, давящие. Они были над ней, под ней, вокруг неё. Она жила внутри дерева, как личинка короеда.

Её рука нашарила на тумбочке плеер. Пластик был теплым. Она надела наушники — большие, громоздкие, с потрескавшимися амбушюрами, которые пахли её волосами и старой кожей.

Щелчок. Play.

Мир Гравити Фолз исчез.

Его заменила стена звука. Грязный, перегруженный дисторшном гранж. Голос вокалиста, который, казалось, кричал из подвала на другом конце страны, рвал тишину в клочья. Бас-гитара била прямо в затылок, выбивая из головы мысли о пыльных сувенирах, о Робби, о фальшивых улыбках.

Это была анестезия.

Венди закрыла глаза, позволяя музыке заполнить её черепную коробку, вытесняя оттуда скуку. Но даже сквозь закрытые веки она видела их.

Постеры.

Они покрывали стены сплошным ковром, не оставляя ни сантиметра свободного дерева. Это были не просто картинки. Это были окна. Иллюминаторы.

Она открыла глаза и повернула голову.

С глянцевой бумаги на неё смотрел ночной Сиэтл. Мокрый асфальт, отражающий неоновые вывески. Люди под зонтами, спешащие куда-то по своим делам. Никто из них не знал, что такое рубить дрова на рассвете. Никто из них не знал, каково это — быть дочерью Мэнли Дэна.

Рядом висел постер группы из Портленда. Парни с гитарами, стоящие на фоне кирпичной стены, исписанной граффити. Они выглядели уставшими, но свободными.

Венди протянула руку и коснулась бумаги. Она была холодной и гладкой.

Это были её иконы. Она молилась им каждый вечер перед сном. Молилась богам бетона, дождя и анонимности. Она мечтала оказаться там, где никто не знает её имени. Где она будет просто девушкой в толпе, а не «той самой Кордрой».

Музыка в наушниках сменилась на медленную, тягучую композицию. Гитара плакала.

Венди перевернулась на бок, поджав ноги. Свет луны упал на её лицо.

Если бы кто-то сейчас посмотрел на неё, он бы не узнал ту Венди, которая сидела за кассой.

Маска «крутой пофигистки» сползла, растворилась в темноте.

На подушке лежала не королева подростков. Там лежала уставшая, одинокая девочка, чье лицо в мертвенном лунном свете казалось старше на десять лет. Под глазами залегли тени, глубокие, как овраги. В уголках губ застыла горечь, которую не могла смыть даже самая громкая музыка.

Она свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона. Поза защиты.

Снаружи, за толстыми стенами сруба, ветер царапал дерево когтями веток. Скряб. Скряб. Лес просился внутрь. Он хотел забрать её обратно, растворить в своей зеленой, мшистой утробе, напомнить ей, кто она такая. Дочь дровосека. Наследница топора.

Венди прибавила громкость. Гранж взревел, заглушая шепот леса. Но она знала: когда батарейки сядут, лес все равно будет там. Он умел ждать.

Музыка медленно затихала, переходя в коду — длинный, вибрирующий гитарный фидбэк.

Венди лежала с открытыми глазами, глядя, как пылинки танцуют в луче лунного света.

События дня прокручивались в голове, как пленка в старом проекторе. Заевшая, поцарапанная пленка.

Завтрак с отцом. Вкус горелого теста.

Скука в магазине. Липкий прилавок.

Робби и его потные ладони. Его жалкие попытки быть загадочным.

Пыль в заброшенном супермаркете. Меловые контуры на асфальте.

И те двое. Новые.

Мальчик с дерганым взглядом и девочка-фейерверк.

«Туристы», — подумала она, и это слово прозвучало в её голове как приговор.

— «Счастливчики. У них есть билет обратно».

Она перевернулась на спину, глядя в темноту под потолком.

Она знала, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. Она будет сидеть на своем троне из потертого дерева, править своим королевством из ржавчины, хвои и дешевых сувениров, и медленно, незаметно превращаться в часть интерьера. Как то чучело у входа.

— Я — королева этого города, — прошептала она в пустоту. Её голос был тихим, лишенным всякой гордости.

— Королева свалки. И я бы отдала свою корону, свой топор и свою душу за один билет на автобус.

Она закрыла глаза.

Сон навалился на неё тяжелой, душной волной.

Венди Кордрой заснула, уверенная, что в Гравити Фолз никогда ничего не меняется.

Она не знала, что в этот самый момент, в нескольких милях от её дома, на чердаке Хижины Чудес, мальчик с дерганым взглядом открывает книгу, которая подожжет её королевство с четырех углов.

Она не знала, что её скука закончилась.

Начался кошмар.