Песня для вечности (джен)

Демон снова пришел, когда опустились густые сумерки. Сегодня он принес новое лекарство, которое должно было действовать чуть дольше. Но на крыльце его никто не встретил.

Дверь в дом была открыта, и Доума вошел. Воздух был пропитан запахом сухих трав, масел, болезни и смерти. Девушка лежала на футоне в углу пустой комнаты. Лицо ее казалось практически прозрачным, темные глаза закрыты. Доума прислушался к ее дыханию. Оно было поверхностным, с длинными паузами. Рядом стояла чашка с недопитой водой и лежал увядший полевой цветок.

— Я принес новое лекарство, — демон присел на колени рядом с ней. — Выпей, это даст тебе больше времени.

Веки прекрасной девушки дрогнули. Она с трудом открыла глаза. Ее взгляд был мутным, а тлеющего огонька жизни больше не наблюдалось. Она узнала его, своего слушателя.

— Наконец-то пришла моя очередь. Мое освобождение, — прошептала она.

— Нет, — возразил Доума. — Я не разрешаю тебе умирать. Останься со мной еще на одну ночь.

— Это невозможно. Во мне нет больше сил, — девушка медленно, с нечеловеческим усилием покачала головой. — Время не купить. Его можно только потратить. Мое время уже растрачено.

Она закашлялась, словно внутри пересыпалась сухая листва. Доума видел, как с каждым выдохом жизнь покидает это хрупкое человеческое тело. Он завернул ее в одеяло и взял на руки.

— Я отнесу тебя в город к врачу, он поможет. Ты не приняла мое предложение о бессмертии, но я не хочу, чтобы вот так быстро угас твой миг. Мы о многом еще не поговорили, ты не спела мне всех своих песен.

— Не нужно. Оставьте меня. Мои дни сочтены, — прошептала девушка.

Доума не послушал. Он вышел из дома, держа ее в своих холодных руках, и отправился в сторону города. Прижимая ее тело крепче к себе, демон чувствовал, как уходит тепло жизни. Впервые он испытал страх. Страх не успеть спасти то, что обрело для него значение. Ночной город был совсем пуст. Спросить, где живет врач, было не у кого. Доума шел по легкому запаху лекарств и вскоре нашел дом врача.

— Господин… — из одеяла донесся тихий шепот и глубокий вдох. Доума остановился и посмотрел на девушку. Она открыла глаза. В них не было больше боли и тоски, только блаженство и благодарность. — Спасибо вам, что слушали мои песни. Спасибо за то, что беседовали со мной. Люди боялись меня как прокаженную из-за болезни. Мои последние дни не прошли в одиночестве. Спасибо, что хотели сохранить то, чего нельзя.

Девушка смотрела на Доуму. Она знала и понимала его демоническую сущность, но не видела в нем монстра. Она видела одинокого маленького мальчика в пустой комнате вечности. В этот момент, глядя ей в глаза, Доума наконец-то понял ценность мига, ценность наличия чего-то, что можно потерять. Она в последний раз улыбнулась ему светлой улыбкой, и взгляд ее потух навсегда.

Доума медленно опустился на колени, все еще держа ее на руках. Вечность, на которую он так полагался, оказалась совсем пустой. А миг, который он только что потерял, стал бесконечно полным. Он не стал забирать бездыханное тело девушки к себе в Бесконечный замок, чтобы увековечить в своей коллекции «прекрасного». Он отнес его домой и уложил обратно на футон. Рядом с крыльцом демон нашел цветы паучьей лилии, сорвал один и положил ей на грудь. Внутри его тела разливалось какое-то новое и непонятное чувство. Название ему было — пустота. Он ушел до первых лучей солнца и больше никогда не возвращался сюда.

В Бесконечном замке Вторая Высшая Луна сидел в окружении своей коллекции и разглядывал по отдельности каждый череп своих увековеченных «цветов». Практически каждый из них застыл в крике. Рядом лежал увядший цветок паучьей лилии, который подарила ему та, что пела свои песни для него и летней ночи.

— Ты что-то потерял, Доума? — спросил Мудзан.

Он стоял у него за спиной и чувствовал в демоне какую-то перемену.

Доума повернулся к нему, а на лице расцвела привычная, безупречная и мертвая улыбка.

— Нет, господин. Но я наконец-то понял, что такое красота. Оказывается, она в том, чего больше нет.

Произнеся эти слова, он солгал господину. Потому что Доума впервые обрел что-то значимое, но не смог сохранить навсегда. Это знание было страшнее и прекраснее, чем вся его вечность.