Пуховое чудо Фимы (джен)

Вечерний холод пробирал до костей даже в относительной "теплоте" главной горницы. Огонь в камине (скорее, большой печи с открытым устьем) жадно пожирал поленья, но тепло рассеивалось в сыром, плохо прогретом помещении. Дым щипал глаза и оседал сажей на уже не первой свежести побелке. Фима сидела на самом краю грубой скамьи, втиснутая между холодной стеной и массивным секретером. Её место — не за столом. Её место — в тени, на границе света и мрака, как и подобает приживалке.

Она пыталась слиться с этой тенью, стать невидимой. Пока это станет ей защитой. Каждый мускул в её новом, хрупком теле болел после дня каторжного труда: ношение бесконечных вёдер воды из колодца (оказавшегося в конце ухабистого спуска за овином), чистка загаженного хлева, бесконечная стирка грубого, почти домотканого белья в ледяной воде из того же колодца, и наконец отдраивание сапог толстого борова Оттона. Этот скот ну хоть бы почаще мылся! Руки её горели огнём, спина казалась сплошным узлом боли, а в ушах, поверх привычного звона, стоял гул истощения. Она чувствовала себя разбитой старухой, запертой в теле разбитой девчонки.

За столом, освещённом потускневшей от неправильного использования не то масляной, не то керосиновой лампой с красивым расписным абажуром (сейчас заросшим липкой грязью) и отблесками огня, восседала "семья". Тётка Агата, устроившись в главе стола, на самом почётном месте (где когда-то сидел её отец) с причмокиванием пила из красивой чашки тонкого фарфора что-то по запаху похожее на кофе. Её братец Оттон, уже изрядно навеселе, с шумом уплетал густое мясное рагу, громко чавкая и роняя куски хлеба на засаленную скатерть, пусть даже и украшенную простоватой вышивкой. Ефимия Петровна машинально отметила качество ткани — грубое льняное полотно, плохо отбелённое, с узелками и разной толщины нитью. Брак. Даже для домашнего употребления. Кузина Клара ковыряла сладкий пирог, попивая то же, что и её мамаша, из фарфоровой чашки, и восхищённо таращилась на родственничка, чья тупая физическая сила, видимо, представлялась ей вершиной мужских достоинств.

Тишину нарушила Агата. Она громко крякнула, поставив кружку, и устремила на Фиму тяжёлый, оценивающий взгляд. Взгляд хозяина, разглядывающего ненужную скотину на базаре.

— Ну что, Алфимия, — начала она, и в её голосе зазвучала фальшивая, медово-приторная сладость, от которой Фиму передёрнуло. — Отошла малость? Привыкаешь к дому? К любящей семье? — Она сделала паузу, давая яду слов впитаться. — Пора бы и о будущем подумать. Девка ты видная... ну, была видная, пока не зачахла как тряпка. Пора замуж. Сидеть на шее у родни — не дело.

Фима напряглась. Каждое слово "любящей семьи" било по нервам, как молоток. Она знала, что дальше будет. Её старые пальцы (внутри она всё ещё ощущала их, сильные, узловатые) непроизвольно впились в колени.

— Да уж, пора! — фыркнула Клара, завистливо оглядывая хотя бы остатки былой стройности Фимы. — Места за столом лишнего нет. Да и кормить лишний рот — накладно.

Оттон оторвался от миски, утирая рукавом рот. Его тупое лицо расплылось в похабной ухмылке.

— Замуж? Эту? — Он фривольно щёлкнул языком, глядя на Фиму так, что у неё по спине пробежали мурашки от омерзения. — Да кто её возьмёт, худющую да гордячку? Разве что старику Томасу на забаву. Он, слышь, баб любит молодых, чтобы покрепче были... — Он скрипуче захохотал, делая непристойный жест рукой. — ...а то сломаются! Хе-хе!

Волна ярости, горячей и всепоглощающей, захлестнула Фиму. Ефимия Петровна, пережившая войну, блокаду, потерявшая близких, выстоявшая перед лицом несправедливости системы, никогда не позволяла так унижать себя. Внутри неё рвануло: "Сволочь! Тупая, пьяная скотина! Я тебе покажу, кто сломается! Я видала таких, как ты, на фронте — их в землю вколачивали как гвозди!" Она вскинула голову, глаза, чужие глаза Алфимии, вспыхнули холодным, стальным огнём праведного гнева. Она открыла рот, чтобы выплюнуть всю накипевшую ненависть, уничтожить их словами, как когда-то уничтожала оппонентов на производственных совещаниях...

Но её тело снова предало. Грудь сжало спазмом от усталости и недоедания. Горло перехватило. Она закашлялась, глухо, надрывно, сгибаясь пополам. Кашель вырвал из неё последние силы, заставил слёзы выступить на глазах. Физическая немощь снова погасила пламя духа. Она не могла даже закричать от ярости. Она могла только кашлять, беспомощно и жалко, под хохот Оттона и презрительную усмешку Клары.

Что ж ты немощная такая — проскользнула досадливая мысль. Хотя откуда силам-то взяться? Кормят помоями, ровно ледащего поросёнка, нагружают работой, какую и здоровая-то баба не каждая потянет.

— Видишь, Оттон? — Агата покачала головой с ложным сожалением. Её голос стал особенно противным из-за ложного сочувствия. — И без того слабая, а ещё и кашляет. Кто ж такую возьмёт? Разве что... — Она прищурилась, размышляя. — Старый Хайнес, вдовец с дальнего хутора. Ему уж за шестьдесят, батраки разбежались, хозяйство в упадке. Ему бы бабу покрепче, да чтоб задарма. Он, чай, и за такую дармовую рабочую силу согласится. Да и видом он... неказист, — она зловеще усмехнулась. — Говорят, нос разбит, да и рука кривая от драки. Зато работящ. И тебя, милая, пристроит. Крепко пристроит. Не разленишься.

Картина, нарисованная Агатой, была отвратительна и страшна. Старый, грубый, уродливый мужчина. Заброшенный хутор. Работа до изнеможения. И полное бесправие. Фима сглотнула ком в горле, стиснув зубы так, что челюсти свело судорогой. Нет. Ни за что. Лучше смерть. Лучше сбежать в лес и замёрзнуть. Она чувствовала, как ногти впиваются в ладони, но эта боль была ничтожна по сравнению с внутренней пыткой.

— Или, — продолжила Агата, словно торгуясь сама с собой, — фермер Карел из долины. Мужик здоровый как бык. Жена у него третья, слышь, померла — не выдержала... — Она многозначительно замолчала. — Хозяйство большое, работников надо. А он... крутенек бывает, особенно под хмельком. Но заплатит хорошо. За твою долю в наследстве, может, и добавит...

Наследство! Слово, как кинжал, пронзило мрак отчаяния Фимы. У неё есть … наследство? Она инстинктивно насторожилась, стараясь не выдать интереса. Какое наследство? У этой затравленной девчонки?

— Наследство? — фыркнула Клара, брезгливо морщась. — Да кому оно надо, это ваше козье захолустье? Туда ещё и добираться — день пути в горы! Лачуга разваленная да десяток одичавших козлов на голых скалах! Велика ценность! Мамонька, да разве это наследство? Это обуза!

— Молчи, дура! — огрызнулась Агата, но без настоящего гнева. — За лачугу и землю хоть что-то дадут. А козлов тех... — Она махнула рукой. — ...хоть шкуры содрать. Или на мясо пустить. Всё польза. Главное — сбыть с рук нашу дорогую Алфимию да получить за неё хоть медяк. А козлиное царство — приданое. Пусть новый хозяин разбирается с этими рогатыми чертями на Козьих Скалах.

"Козьи Скалы"... "Десяток одичавших козлов"... Слова Клары и Агаты, произнесённые с презрением, ударили по сознанию Фимы неожиданной стороной. Ефимия Петровна, технолог с полувековым стажем в прядильном производстве, знавшая историю Оренбургского пухового промысла как свои пять пальцев, вдруг ощутила странный, острый толчок где-то в глубине памяти.

Козы... Горные козы... Одичавшие... "Козьи Скалы"... В её сознании всплыли пожелтевшие страницы старых книг, музейные образцы, рассказы старейших мастериц... Горные козы. Суровый климат. Грубая шерсть, но... подшёрсток! Пух! Тот самый драгоценный, тонкий, тёплый пух, из которого столетиями плели знаменитые платки! Пух, который ценился на вес золота!

Мысли закипели в голове, пока она сидела, опустив голову, чтобы не выдать вспыхнувшую надежду. Память девушки подсказывала — да, точно, есть такое место, там очень красиво, там милые белые козлята и вкусное молоко.

Фима внутренне хмыкнула, эх, девонька, домашний цветочек, попалась ты вот тварям в людском обличье… а я выгребай.

Но! С этим уже можно было как-то работать. Во-первых — Алфимия помнила, что козлята были белоснежные, как и козы, пушистые, руки помнили мягкую шёрстку животных. Даже если они и одичали — не беда, приручим снова, лишь бы не попортилась порода. И вроде там и овцы были…

Второе — “Козьи Скалы” — это горы, климат там довольно суровый, что в плюс для качества шерсти, но требует определённой подготовки и выносливости. Для неё. Молоко… ну это вторично, куда важнее шерсть.

Там наверняка есть какие-то травы, для крашения. Стоп. “Лачуга”, говорите? А с чего неплохой и крепкий дом стал лачугой? Там и фабрика была же… Любопытно. Это вы такие хреновые хозяева, или?

В любом случае — всяко не с нуля начинать.

Кипящие в груди ярость и отчаяние отступили, сменяясь профессиональным азартом, почти забытым чувством охотника за редким сырьём. Пуховые козы... Возможно... Очень возможно! Оренбург! — пронеслось в голове. Именно так! Там, на Урале, в похожих условиях, и родился знаменитый промысел! И хорошо, что она опустила голову — родня не увидела ухмылки на её губах.

Нельзя! Нельзя показывать, что она нашла выход. Смотреть в пол, чтобы скрыть вспыхнувший в них незнакомый для Алфимии огонёк интереса и расчёта. Страх наказания за любую реакцию был сильнее. Агата заметила бы. Заметила бы и заподозрила.

— Ну, что молчишь, Алфимия? — нарочито-ласково, с показной заботой спросила Агата, приняв её потухший вид за покорность. — Рада, что о тебе заботятся? Что пристроить хотят? Старый Хайнес или крепкий Карел — всё лучше, чем тут киснуть на шее у родни. Решим на днях. Неделя у тебя, небось, чтоб поправиться да принарядиться. А то в лохмотьях женихов не впечатлишь! — Она залилась грубым, самодовольным смехом, подхваченным Оттоном.

Фима сидела, сгорбившись, кулаки сжаты под грубой тканью юбки. Внутри бушевал ураган. Ярость — от того, как с ней говорят, как её продают. Страх — от перспективы стать собственностью грубого фермера или изувеченного старика. Физическое изнеможение — тело кричало о пощаде. Но теперь, поверх всего этого, теплилась искра. Маленькая, едва живая, но искра надежды и плана.

"Козьи Скалы". "Одичавшие козлы". "Лачуга". Это не просто презренное наследство. Это — потенциальный ключ. К свободе. К делу. К жизни, которую она сможет построить САМА, используя свои знания. Если, конечно, это действительно пуховые козы. Если она сможет до них добраться. Если сможет выжить там. Если...

"Нет, не "если"!" — прорезалась сквозь усталость железная воля Ефимии Петровны. — "Должна!".

Она подняла глаза, не на Агату, а на тлеющие угли в очаге. В их багровом свете отражались не слёзы отчаяния, а холодный, расчётливый огонь. Ярость не исчезла. Она трансформировалась. Из разрушительной силы в созидательную решимость. Она нашла цель. Хрупкую, опасную, почти безумную — но цель.

"Неделя, — подумала она, глядя на отсветы пламени. — Вы говорите, у меня неделя, тётушка? Хорошо. Значит, у меня есть неделя, чтобы придумать, как вас всех послать к чёрту. И добраться до своих "козлиных скал"."

Она снова опустила взгляд, приняв маску покорности. Но внутри уже клокотала не ярость бессилия, а энергия подготовки к новой битве. Самой важной битве в этой чужой, молодой жизни. Битве за наследство. За коз. За шанс. Шум в ушах стал меньше, кажется, она начала крепнуть. Отчаяние притухло, заглушённое грохотом мыслей и нарастающей решимостью.