Хронометр одиночества (джен)

Звонок в дверь. Стук. Голос мамы, сначала спокойный: «Кирилл, открывай, я с пирогом». Поторопливее: «Сын, ты спишь?» Затем — тишина, и нервный звонок в трубку. Звонок ее телефона отозвался у меня в кармане на полу.

Тень Смерти замерла в предвкушении. «Занавес… поднимается».

Мать позвала соседа, Сергея Петровича, угрюмого, но не злого мужика. Тот, ворча, выломал дверь.

То, что случилось дальше, врезалось в мое не-сознание с силой, в тысячу раз превышающей любое лезвие или таблетку.

Мама вошла первой. Ее взгляд скользнул по комнате, нахмурился, нашел меня на полу… и застыл. Сначала непонимание. Потом мгновенное, тотальное отрицание. «Кирилл? — ее голос был тонким, детским. — Сынок, что ты тут лежишь? Встань».

Она подбежала, упала на колени, тряся меня за плечо. «Кири… вставай! Хватит шутить!» Ее пальцы нащупали холодную кожу на моей шее. Все ее тело содрогнулось, будто по нему пропустили ток. Из ее горла вырвался нечеловеческий звук — не крик, а тихий, надрывный стон, из которого выплеснулась вся душа.

«Нет. Нет-нет-нет-нет-нет…» — она забилась в истерике, прижимая мою безжизненную голову к своей груди, качаясь, как раненое животное.

Сергей Петрович побледнел, выругался сквозь зубы, набрал «скорую». Его голос дрожал. «Да, труп… молодой парень… мать в шоке…»

А я стоял в сантиметре от них. «Мама! Мама, я здесь! Смотри, я здесь!» — я орал без голоса, бил кулаками по собственной груди, которая не чувствовала ударов. Я пытался обнять ее, но мои руки проходили сквозь нее, оставляя лишь ледяную мурашку, от которой она инстинктивно сжималась сильнее. Я падал перед ней на колени, смотрел в ее залитое слезами, искаженное болью лицо, пытался поймать ее взгляд. «Прости меня! Прости! Я не хотел этого! Я не знал!»

«О, драма! — восхищенно прошептала Смерть у меня за спиной. Ее тень обвила мои плечи холодной хваткой. — Смотри, как играет! Настоящие слезы! Настоящее горе! И ты виноват в каждом ее вздохе, в каждой морщине на ее лице. Ты думал, твоя боль уникальна? Вот — уникальная. Ты ее создал».

Тело на полу лежало безмолвно, но я чувствовал его… удовлетворение? Месть была сладка. «Видишь? — проскрипело оно в моем сознании. — Ты лишил эти руки возможности обнять ее. Ты заморозил этот голос, который мог бы сказать «мам, я жив». Это ты».

«СЫНОК, ВЕРНИСЬ! — закричала мать, вцепившись в мою куртку. Ее крик был полон такой первобытной, безумной надежды, что даже Тень на мгновение замолчала. — ВЕРНИСЬ КО МНЕ! Я ТЕБЯ ПРОЩУ! Я ВСЕ ПРОЩУ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ! ДЫШИ! ПРОШУ ТЕБЯ!»

Она умоляла труп. Умоляла пустоту. Умоляла меня — беспомощного призрака, который мог только смотреть.

«Это и есть твое бессмертие, Кирилл, — голос Смерти стал почти ласковым, ядовитым. — Не покой. Не забвение. А этот крик. Он будет звучать в тебе вечно. Ты хотел избавиться от одиночества? Поздравляю. Теперь ты навсегда прикован к его источнику. Ты будешь слышать его каждый раз, когда она останется одна в тишине. Ты будешь чувствовать его каждый раз, когда она посмотрит на твою фотографию. Это твой личный ад. По заказу».

Санитары аккуратно, но твердо отодвинули мать. Ее крики перешли в беззвучные рыдания, тело обмякло. Когда мое тело уносили на каталке под простыней, ее взгляд встретился с моим безжизненным лицом. И в этом взгляде было не только горе. Было недоумение. Вопрос: «Как ты мог?»

Смерть медленно растворилась в воздухе, оставив последнюю фразу: «Сеанс окончен. Но спектакль будет идти… и идти…»

Я остался один. В пустой квартире, где пахло ее духами и горем. Тело молчало, унесенное вместе с последней иллюзией, что моя боль принадлежала только мне.

Теперь я был не просто один. Я был причиной чужого одиночества. И моя тишина, желанная тишина, наконец наступила. Она была оглушительной. И в ней навечно звучал один-единственный, неумолимый, мой собственный голос, повторяющий: «Вернись. Вернись. Вернись».

Но вернуться было некуда. И некому. Только я, призрак, и вечный, всепоглощающий звук маминого крика, ставший саундтреком моего личного, абсолютного бессмертия в одиночестве.