Вальс проклятых (гет)

Москва, Арбат, наше время.

В комнате-пенале с немытым окном — лишь жалкая пародия на рассвет. Серый, растворенный в пыли. Мерит открывает глаза. Холод. Не просто от сквозняка, а внутренний, костный. Тело — слабое, чужое, как всегда после возвращения. Но сознание прорезается ясно и больно, будто ее насильно вытаскивают из глухой, теплой мглы забвения и швыряют на этот обшарпанный ковер. Пахнет пылью, дешевым пластиком и бедностью.

С пробуждением шевелятся они. Демоны. Не метафора, а физиология ее проклятия. Под кожей пульсируют точки холода и жара — голодные рты Ярости, Тоски, Зависти. “Одиноко… Голодно… Он близко” — общий неумолкающий хор. Они не пили столетие, и теперь их требование отдается в ней настоящей ломотой, тошнотворным сосанием под ребрами. Они питаются человеческими пороками, а она черпает из этой грязи силу. Союз, от которого ее давно тошнит, но разорвать его равносильно самоубийству. А она, вопреки всему, все еще хочет жить.

Интересно, где в этот раз? Босые ноги касаются пыльного ковра. Из окна виден закрытый двор. Мерит подходит к грязному, оббитому зеркалу на стене. На нее смотрят уставшие темно-карие глаза этого перерождения. Вопреки ощущениям, она снова не старше тридцати, как и все разы ранее. Волосы цвета поглощенного света, только длинная седая прядь у виска. Эта деталь появилась после их встречи с Сэй-ти в Париже в 1793-м и потом переродилась вместе с ней. Острый подбородок, острые скулы, словно кто-то точил ее специально для этой вечности. Рука непроизвольно тянется к животу. Там был кинжал, кажется, еще совсем недавно. Но боли нет.

Мерит втягивает носом воздух и усилием воли призывает своих демонов. Они трепещут занавесками на окне, клубятся живыми тенями по углам. Пыль на полу начинает течь, как песчаная буря. Зримые признаки силы, которую Мерит научилась контролировать за тысячи лет. Почти научилась.

— Цыц! Где мы? Сколько прошло времени на этот раз? — она говорит вслух, хотя это не обязательно. Но после возрождения лучше экономить силы.

Демоны разлетаются от нее полупрозрачными тенями, видимыми лишь ей. Они не могут уйти навсегда — древний договор врос в ее душу цепью, которую не разорвать.

Спустя пару минут есть ответ. Москва. И в этот раз прошло лишь немногим больше ста лет. Удивительно быстро. По началу разница могла быть и в триста лет. Вероятно, связь усиливается.

Раньше, погруженная в собственную боль или попытки забыться, она проводила века в спячке души. Теперь же, после его последнего удара в Лондоне и ее угрозы, что-то в них обоих не спало. Ожидание подпитывало связь, спешило к часу встречи. И ее, и его. Возможно, он тоже отсчитывал дни.

“В следующий раз… я найду тебя первой. И мы поговорим. Не как жертва и палач, а как те, кто это начал. Я заставлю тебя вспомнить… твое настоящее имя” — вспоминает свои же слова Мерит. Да, она выполнит обещание. Их общему тысячелетнему танцу погонь и убийств пора меняться.

— Где он? — демоны недовольны. Она еще не кормила их, а уже дает второе задание. Ничего, Москва огромный город, они найдут чем поживиться. А ей пора на свидание. Мерит неосознанно поправляет волосы — тяжелые, отливающие синевой, как ночь перед штормом.

Связь, как верный камертон, тянет ее, указывает направление. Да, “Подвал” тоже здесь. Вне времени, вне пространства, но всегда где-то рядом. И Мерит пойдет на зов, какая бы пустота ни разверзалась внутри, прорываясь даже сквозь гулкий голод демонов. Первый за тысячи лет разговор или очередное убийство должны избавить ее от боли.

Демоны тревожно мечутся. Их беспокоит не только извечный голод. Что-то не так с самой тканью мира. Она истончается, и сквозь нее сочится скверна — в воздухе стоит привкус пепла чужой, мертвой магии. Угроза щекочет кожу, пугает даже демонов Мерит. Нужно разобраться…

* * *

Москва, высотка на Кудринской площади, наше время.

Геометрические пропорции сталинского ампира успокаивают и дают Сэй-ти чувство контроля. Чем дальше, тем больше в мире хаоса, тогда как нужен порядок, четкие структуры. Прошли тысячи лет после того, как люди перестали служить Маат, и сотни лет с уничтожения его ордена. Жрец, рыцарь, инквизитор, ученый — он остался совсем один, но служит Гармонии и Порядку также преданно и самозабвенно, как в юности.

Сэй-ти сидит в своем кабинете. Настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывает теплый желтый свет на массивный деревянный стол без единой пылинки и на ровные ряды книг. Корешки книг, рассортированные по цвету, толщине и году издания с миллиметровой точностью, занимают стены от пола до потолка. Даже паркет, уложенный ровной «елочкой», не скрывает легкой вибрации метро — подземного пульса хаотичного города, который Сэй-ти пытается отрицать.

Перед ним раскрыта страница с текстом по квантовой физике. Светлые ледяные глаза внимательно и методично бегают по строкам. В одно мгновение в холодной радужке проявляется золотой узор печати. Внутри Сэй-ти чувствует толчок. “Она здесь”, — мысль в голове. Время пришло.

“ В следующий раз… я найду тебя первой. И мы поговорим. Не как жертва и палач, а как те, кто это начал. Я заставлю тебя вспомнить… твое настоящее имя”, — воспоминание о ее словах, от которого до сих пор сводит скулы. Тогда он убил ее в последний раз. Прошло 136 лет 4 месяца и 3 дня. Все это время Сэй-ти ждет ее, всегда ждет, чтобы снова занести клинок.

Он давно понял математическую бессмысленность цикла: убийство не решало уравнение, лишь откладывало переменную. Но долг был не в победе. Долг был в самом действии — в бесконечном, ритуальном подтверждении того, что Порядок как принцип все еще сопротивляется. Прекратить означало признать, что их Разрыв сильнее. А это было равносильно капитуляции всего мироздания перед Хаосом в его глазах. И потому он снова заточит клинок.

Сэй-ти встает, медленно и размеренно убирает книгу на место. Спешить некуда, но пальцы мелко подрагивают. Сэй-ти ненавидит себя за это проявление чувств и ее, за то, что прорывается даже сквозь долг.

На верхней полке скатанная в трубку карта мира. Где на этот раз? Куда ему лететь за ней? Рядом с картой — пузырек с ртутью, игла и чаша, в которую он через минуту нальет святой воды. Порядок всегда и во всем.

Отмеренными, экономными движениями Сэй-ти раскатывает карту на столе. Капает ртутью, подвешивает на шелковую нить стальную иглу. Длинные сухие пальцы привычно чертят линии печати. Он делал это тысячи раз и, конечно, сделает еще тысячи, чтобы защитить Порядок во Вселенной от непредсказуемости ее магии. Живой изменчивый металл покоряется упорядоченности его силы. Так должно быть и с людьми, и с ней…

Ртуть под печатью оживает, дышит. Капля, словно сверкающий серый жук, ползет по карте. И за ней, как шлейф, возникают призраки городов: пыльный Мемфис, туманный Лондон, опаленный Париж. Карта превращается в партитуру их тысячелетнего вальса — вальса, где фигурами были погоня, удар кинжала и горькое ожидание возрождения. Еще немного. И ртуть, и игла замирают в одном месте.

— Москва? — вырывается вслух. Худшее место для встречи. Столько прожитой за столетия боли и гигантский поток энергии. Идеальный котел для рождения чудовища. Мерит нужно остановить. Если она напьется этим коктейлем, то станет сильнее.

Сэй-ти прислушивается к себе. Мерит совсем рядом. Этот цикл займет не годы, а часы. Где-то под слоем векового льда его дисциплины шевелится разочарование, но Сэй-ти гасит его. Гармония превыше всего.

Место на столе занимает карта Москвы. Новая капля ртути и новая печать. Магия еще не завершает свое дело, а Сэй-ти уже все понимает. Конечно, “Подвал”, где еще могут встретиться бессмертные враги, как не в складке мироздания?

Сначала убрать следы ритуала. Во всем нужно соблюдать порядок. Сэй-ти отодвигает ящик стола и из тайника под его дном достает ритуальный кинжал. Он чует жажду древнего металла. Руки привычно протирают клинок и рукоять. Древний ритуал не требует стерильности, но ее жаждет душа жреца.

Сэй-ти надевает пальто, поправляя складки с привычной точностью. Он гасит свет, и в темноте кабинета, наполненной запахами старого дерева и холодного металла, его рука сама собой тянется к внутреннему карману, где лежит кинжал. Пальцы сжимают резную рукоять, отполированную веками. «Готов», — повторяет он беззвучно. Но в глубине души, где хранятся воспоминания о жарком ветре и черной воде, звучит ее голос: «...вспомнить твое настоящее имя». И он понимает. Нет. Не готов. Это открытие повисает в тишине. Идеальная геометрия кабинета — прямая линия стола, безупречные ряды книг — на миг теряет свою незыблемость, становится бутафорией. А сквозь нее, словно сквозь треснувшее стекло, проступает иное: бархатная жаркая ночь, стрекот цикад и черная гладь Нила, отражающая звезды.