Влад. Истоки агонии (джен)

Вначале это были мелочи. То, на что можно было не обратить внимания, списать на собственную забывчивость или «домового». Мама неделю не могла найти свой серебряный подстаканник, подаренный бабушкой. «Наверное, куда-то задвинула», — вздыхала она, перерывая сервант. Потом пропал набор отвёрток отца из ящика в прихожей. «На работе, наверное, оставил, занесу завтра», — бурчал он, избегая взгляда. Пропала моя новая, дорогая куртка, купленная на день рождения. Я обвинил Андрея, который мог по ошибке уйти в ней — он любил яркое. Но Андрей клялся, что не брал.

Атмосфера в квартире стала тягучей, как сироп. После того пьяного вечера отец будто съёжился. Он приходил с работы молчаливый, мрачный, сразу закрывался в кабинете или ложился спать. От него не пахло алкоголем. Но пахло чем-то другим — страхом. Липким, тошным страхом, который висел в воздухе и въедался в обои. Он перестал рассказывать о работе, перестал громко смеяться, перестал покупать «ту самую колбасу». Он стал тенью, бледной копией того громкого, уверенного мужчины, который когда-то заполнял собой пространство.

Мама ходила по дому, словно по стеклу. Её улыбка стала напряжённой, глаза постоянно бегали, высматривая что-то. Она не спрашивала отца напрямую. Но вечерами, когда он спал, она тихо рылась в его бумагах на столе в кабинете. Я видел это однажды, когда вышел ночью попить воды. Она сидела в луче настольной лампы, листая какие-то счета, квитанции, и её лицо было серым, как пепел. Увидев меня, она резко захлопнула папку и сделала вид, что ищет книгу.

— Влад, ты чего не спишь?

— Жажда.

— Попей и ложись.

Она говорила это шёпотом, хотя отцовская спальня была в другом конце квартиры. Мы все стали говорить шёпотом. Боялись разбудить не сон, а что-то другое. Какой-то спящий вулкан, который клокотал под тонким слоем нашего быта.

А потом пропала камера. Цифровая, хорошая, японская. Отец купил её в командировке два года назад, хвастался, холил и лелеял. Она хранилась в специальном футляре на верхней полке шкафа в гостиной. В одно утро футляр оказался пустым.

Отец, обычно сонный и молчаливый за завтраком, вдруг взорвался.

— Лена! Где камера?

Мама, помешивая кашу на плите, вздрогнула.

— Какая камера?

— Моя! Sony! Она была в шкафу! — его голос сорвался на крик. Он вскочил, подбежал к шкафу, начал лихорадочно шарить по полкам, скидывая на пол книги, папки, безделушки. — Где она?! Кто брал?!

— Я не брала, Саша, — тихо сказала мама, не оборачиваясь. Её плечи были напряжены, как струны. — Может, ты её куда-то переложил?

— Я ничего не перекладывал! Её украли! Украли! — он повернулся, и его взгляд, дикий, воспалённый, упал на меня. — Ты! Ты брал? Продал, чтобы какие-нибудь шнурки к гитаре купить? Говори!

Я отпрянул. Его лицо, искажённое паникой и злостью, было чужим. Пугающим.

— Я не брал, — прошипел я. — Зачем мне твоя камера?

— Враньё! Все тут врут! — он закричал, и в его крике было столько бессильной ярости, что у меня похолодело внутри. Он был не злым. Он был загнанным в угол зверем, который готов кусать даже своих.

Мама резко обернулась, схватила его за руку.

— Саша, успокойся! Что с тобой? Мы найдём её!

— Не найдём! — он вырвал руку, его дыхание стало прерывистым, хриплым. — Ничего уже не найдём.. ничего…

Он вдруг обмяк, схватился за голову и, бормоча что-то невнятное, побрёл прочь, в спальню. Дверь захлопнулась.

На кухне повисла тяжёлая, гробовая тишина. Мама стояла, глядя на разбросанные по полу вещи, и медленно-медленно подносила ладонь ко рту, как будто боялась вскрикнуть. Потом её плечи задрожали. Она повернулась к раковине, включила воду, чтобы заглушить рыдания, которые уже не могла сдерживать.

Я стоял посреди кухни, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Это был не просто спор. Это было что-то другое. Что-то зловещее. Вещи не «пропадали». Их забирали. И отец знал, кто. И боялся этого больше, чем нашего гнева.

Я наклонился, стал молча собирать разбросанные книги, ставить их на полку. Руки дрожали. В голове стучала одна мысль: Кто? Кто может зайти в нашу квартиру и просто взять? И почему отец ничего не делает?

Позже, днём, когда мама ушла в магазин, а отец заперся в кабинете, я решил проверить свою теорию. Я подошёл к его кабинету, прислушался. Из-за двери доносился негромкий, сдавленный голос. Отец говорил по телефону.

— …Я знаю, что должен. Я найду. Дайте ещё немного времени… Нет, не трогайте их. Ради Бога… Я.. я заложу что-нибудь ещё. Да, понимаю.. сегодня же.

Он говорил не как начальник или бизнесмен. Он умолял. Его голос был полон такого униженного, животного страха, что у меня по спине побежали мурашки. Я отшатнулся от двери, как от раскалённой плиты.

Заложит что-нибудь ещё. Значит, камера уже была «заложена». И не в ломбард. Кому-то другому. Тем, кто «не должен трогать их». Нас. Маму. Меня.

Всё встало на свои места. Пропажи. Страх отца. Его пьяный срыв. Он не просто проигрывал деньги. Он влез в долги. К очень плохим людям. И теперь эти люди приходили в наш дом и забирали вещи в счёт долга. Как в каком-то дурном фильме. Только это была наша жизнь. Наша светлая, безопасная жизнь с видом на Иртыш.

Я вернулся в свою комнату, закрыл дверь. Сел на кровать. Смотрел на гитару, стоящую в углу. Её полированный гриф блестел в луче солнца. Красивая, дорогая вещь. Сколько она могла стоить у тех, кто забирает камеры? Насколько мы уже обнищали в их глазах?

Во рту был вкус меди. Я боялся. Не за вещи. За маму. За её тихие, вечерние рыдания у раковины. За её серое, испуганное лицо. Я боялся за отца — не того, который кричал, а того сломленного, который умолял по телефону. И боялся за себя.

Я подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном был всё тот же вид — река, небо, город. Но теперь он казался не мирным, а равнодушным. Гигантским, безразличным механизмом, в шестерни которого мы все попали. Отец — первым. А мы — следом.

И я понял, что мы больше не семья, которая ужинает вместе и смеётся. Мы — заложники. Заложники его слабости, его страха, его долгов. И наши вещи, наш дом, наше спокойствие — это уже не наша собственность. Это валюта, которой он откупается от какой-то страшной, невидимой угрозы.

А самое ужасное было в том, что мы ничего не могли сделать. Мы могли только ждать. Ждать, какая вещь исчезнет следующей. И что будет, когда вещей не останется.