Мальчик-который-стал-ситхом (джен)

Воздух на кухне был густ от запаха жареного бекона. Тётя Петунья, разговаривая по телефону со своей подругой Ивонн, вещала тонким, проникновенным голосом, который Гарри ненавидел больше, чем крики дяди Вернона.

«…Нет, ну что ты, Ивонн, мы, конечно, делаем всё возможное, — говорила она, и в её тоне звенела сладкая, напускная скорбь. — Но, знаешь, природу не обманешь. Всё та же… дикая кровь даёт о себе знать. Совершенно неконтролируемый, вечно смотрит в пространство, бормочет что-то… Прямо в мать».

Гарри, вытиравший пыль с полок в прихожей, замер. Пальцы стиснули тряпку.

«Ах, Лили… — вздохнула Петунья, и в этом вздохе было столько ядовитого сожаления, что у Гарри похолодело внутри. — Умная девочка была, могла бы выйти замуж за прекрасного человека, виделась с одним стоматологом… Но нет, влюбилась в этого Джеймса Поттера. Бездельник, сорвиголова, без гроша за душой и с кучей опасных идей в голове. Увёл её в свой… странный мирок. И чем это кончилось? Трагедией. Полной, окончательной. Иногда я думаю — может, это и к лучшему. Она бы только мучилась с ним. А так… ну, так уж вышло».

В ушах Гарри зазвенело. Кровь, горячая и густая, ударила в виски. Он видел перед глазами не кухню, а тот самый зелёный свет, слышал крик матери — не слабый, не жалобный, а яростный, полный силы. А они… они превращали её в глупую девчонку, а его отца — в соблазнителя-неудачника. Они не просто ненавидели его. Они стирали их. Делали их жизнь и смерть пошлым анекдотом.

Он не бросил тряпку. Не ворвался на кухню. Он разжал пальцы, поставил ведро аккуратно в угол и ровным, бесшумным шагом прошёл в свой чулан. Дверь закрылась с тихим щелчком. Внешний мир перестал существовать.

Он сидел на кровати, спиной к стене, и смотрел в темноту. Внутри не бушевала ярость. Там царила ледяная, кристаллическая тишина. Ярость была топливом, но он давно научился не позволять ей жечь двигатель. Она была сконцентрирована, спрессована в твёрдый, холодный шар где-то в груди.

"Они не просто злы. Они — слепы. Они построили свой маленький, аккуратный мирок из полированного дерева и фальшивых улыбок и думают, что это и есть реальность. Они презирают всё, что выходит за его рамки. Силу. Любовь. Жертву. Их реальность нужно вскрыть. Показать, что под их линолеумом кишит жизнь, которой они брезгуют, но которая может прийти к ним в гости. По приглашению".

План начал выстраиваться сам — не как порыв, а как чёткая цепочка мыслей.

Вернон: Боится всего неконтролируемого, особенно змей после зоопарка. Его крепость — это дом, и её надо нарушить.

Петунья: До ужаса боится пауков и насекомых. Её мания чистоты — слабое место.

Дадли: Трусит в темноте, боится того, чего не видит и не может ударить.

Моё оружие: Их собственные страхи.

Метод: Не ломать, а направлять. Как я учился двигать ветки. Только теперь объекты будут живыми. Надо просто… подсказать им дорогу.

* * *

Следующие три дня Гарри провёл не в отчаянных тренировках, а в тихом наблюдении. Он стал тенью в парке.

Он нашёл ужей под старым прогнившим настилом пирса. Не пытался говорить с ними (он уже знал, что странный шёпот в его голове — это и есть тот самый «змеиный язык», о котором он прочёл в книжке сказок). Он просто сидел рядом, позволяя своему присутствию стать для них привычным. Он учился чувствовать их — не мысли, а простые ощущения: тепло, холод, голод, покой.

С пауками в заброшенной теплице было сложнее. Они реагировали на вибрации. Гарри осторожно касался края паутины травинкой, смотрел, как паук бросается к месту толчка. Он пытался не просто ткнуть, а как бы послать самое чувство опасности, идущее откуда-то извне. Это было трудно, но он верил, что может сработать.

К вечеру третьего дня он был готов. Его голова гудела от напряжения, но в ней царила ясность.

* * *

Суббота. Вечер. В доме сияла чистота, пахло полиролью. Завтра ждали визита важного клиента Вернона. Идеальный фон.

Гарри вышел в сад. Он устроился в самом дальнем, заросшем углу, спиной к холодному кирпичу сарая. Закрыл глаза. Теперь ему нужно было удержать в голове сразу две сложные мысли.

Первая — для ужей. Он представил их нору и наполнил этот образ ощущением внезапного, сухого жара, идущего из-под земли. А потом показал им другую картинку — прохладную, сырую темноту под полом дома. Он не приказывал. Он создавал дискомфорт здесь и обещание покоя там.

Вторая — для пауков. Он вспомнил ощущение от травинки и усилил его. Он послал в их простое сознание не вибрацию, а чувство надвигающейся беды, сокрушительной угрозы для их сетей прямо в теплице. А потом указал направление к спасению — ту же самую тёмную щель под домом. Бегите туда.

Он открыл глаза и попытался удержать оба этих «послания» сразу.

Это было похоже на попытку вести два разговора с разными людьми одновременно, да ещё и на разных языках. Голову сдавила стальная полоса боли. Из носа потекла тёплая струйка. Он проигнорировал это. Просто дышал, глядя в темноту сада.

И где-то в этой темноте что-то дрогнуло.

* * *

В гостиной царил вечерний покой. Вернон потягивал пиво перед телевизором. Петунья вязала. Дадли играл в приставку.

Первой заметила Петунья. Она подняла взгляд, чтобы поправить очки, и увидела на занавеске длинное, тёмное, извивающееся тело. Её лицо исказила гримаса беззвучного ужаса. Она не закричала. Она захрипела, откидываясь в кресле.

— Вернон… — выдавила она.

Вернон обернулся. Его взгляд скользнул по занавеске, и его лицо стало цвета творога. Уж. В его доме.

— ЧТО… — начал он, но голос сорвался.

В этот момент Дадли взвизгнул. С потолка, прямо над его головой, на тончайшей нити плавно опускался огромный, мохнатый паук.

После этого всё смешалось.

Это был не обычный хаос. Это было точечное, точное нарушение порядка. Паук в хлебнице. Уж, обвивший ножку журнального столика. Ещё один паук, вышагивающий по экрану телевизора. Они не кусали. Они просто появлялись. В самых неподходящих, самых чистых местах.

Вернон, захлёбываясь ругательствами, схватил кочергу и начал молотить ею по мебели. Петунья забилась в угол, закрыв лицо руками. Дадли ревел, сидя на полу.

Гарри, наблюдавший через окно в саду, видел эту картину. Его лицо в отблесках света было лишено выражения. Он не чувствовал торжества. Он чувствовал лишь огромное напряжение, как если бы держал двумя руками что-то очень тяжёлое и хрупкое. Он чувствовал каждое живое существо в доме, каждую их панику.

Но удерживать «послания» становилось невыносимо. Боль в голове стала острой, тошнотворной. В глазах поплыли тёмные пятна. Пора заканчивать.

Из последних сил он послал резкий, отсекающий импульс — простую команду «СТОП». И, почти теряя сознание, взглянул на уличный фонарь за забором. Лампочка взорвалась с громким хлопком и вспышкой.

В доме произошло нечто странное. Все животные — и ужи, и пауки — разом замерли. Потом, так же беззвучно, они развернулись и начали отступать: змеи — к открытой дверце подвала, пауки — исчезая в щелях. Они уходили, оставляя после себя только перевёрнутую комнату и запах страха.

И посреди чистого ковра, куда Вернон с таким трудом вывел пятно, теперь лежал один-единственный, чужеродный предмет. Старая, потёртая фотография в простой рамке. На ней — молодая, улыбающаяся пара: мужчина с взъерошенными тёмными волосами и озорными глазами и женщина с огненно-рыжими волосами и живым, умным взглядом. Джеймс и Лили Поттер. Та самая фотография, которую Петунья «потеряла» много лет назад.

* * *

Гарри дополз до своего чулана на четвереньках. Его тошнило, в глазах темнело. Он с трудом вполз на кровать и рухнул на неё, чувствуя, как каждая мышца дрожит. Он лежал, уставившись в потолок, слушая доносящиеся из гостиной звуки: всхлипы Петуньи, бормотание Вернона.

Через час, когда дрожь немного утихла, он с трудом дотянулся до тетради и фонарика. Рука плохо слушалась, но он вывел ровные строки.

"День восьмой. Проверка метода.

Цель: нарушить их порядок, используя их страхи.

Что сделал: направил ужей и пауков в дом. Не заставлял, а показал дорогу.

Результат: цель достигнута. Они в панике. Порядок разрушен. Фотография возвращена.

Цена: голова раскалывается, нос шёл кровь. Очень тяжело удерживать сразу два «указания».

Вывод: сила слушается, но требует много внимания и выдержки. Эмоций не было. Это правильно. Сила — это инструмент. Сегодня я её правильно применил. Завтра нужно научиться делать это легче".

Он положил тетрадь и потушил свет. В темноте его губы чуть дрогнули. Это не была улыбка. Это было просто движение мышц, знак усталости и… удовлетворения от работы.

«Мама, папа… — прошептал он в тишину, и его голос был твёрдым. — Они называли вас неудачниками. Сегодня они увидели, что даже пауки в их доме слушаются меня. Это только начало».

И он заснул сном не жертвы, а того, кто сделал первый серьёзный шаг. Дом на Тисовой улице больше не был его тюрьмой. Он стал полигоном.