Гарри Поттер: Тени предков (джен)

Более шести месяцев спустя прошло с момента обнаружения книги по истории. Каникулы тянулись, словно тягучий мёд. Дни сливались в однообразную череду: уборка, поручения, молчаливые упреки, редкие передышки в саду — и снова по кругу. Гарри привык к этому ритму, научился двигаться почти незаметно, словно тень, скользящая по углам дома на Тисовой улице. Утро началось с мытья посуды. Раковина, холодная вода, мыло, предательски скользящее в пальцах. Тарелка — та самая, с едва заметной трещиной по краю — выскользнула из рук. Гарри рванулся вперёд, чтобы поймать, но тарелка… замерла. Всего на секунду повисла в воздухе, будто замедлив падение, а потом всё таки коснулась воды с глухим стуком, разбрызгав капли по столешнице. «Просто скользкие руки», — тут же подумал он, вытирая пальцы о фартук. Сердце билось чуть быстрее, но он заставил себя не придавать значения. Совпадение. Ничего больше. Он перетёр тарелку и поставил на сушку. Взгляд невольно задержался на трещине — тонкой, как паутинка, она разветвлялась от края к центру. «Точно так же, как моя жизнь, — мелькнуло в голове. — Одна ошибка — и всё рассыплется». Позже Петуния приказала принести старую кулинарную книгу с верхней полки: «Только не порви страницы, бесполезный мальчишка!» Гарри встал на стул, потянулся вверх. Книга лежала в самом углу, до неё было нелегко дотянуться. Он вытянул руку, напрягся — и вдруг увидел, как книга сама сдвинулась на пару сантиметров, будто приглашая его взять её. Он замер. «Поток воздуха из окна», — тут же нашёл он объяснение, хватая книгу. Окно действительно было приоткрыто, занавеска колыхалась от ветерка. Ветер. Не может быть иначе. Но внутри шевельнулось смутное, пока ещё неоформленное ощущение: что то происходит. Не случайно. Не просто так. Он провёл пальцем по корешку книги. Кожаная обложка потрескалась от времени, золотые буквы потускнели. «Сколько рук её держали? Чьи рецепты здесь записаны?» Мысль скользнула мимо, как тень, и он отложил книгу в сторону. Ближе к полудню Гарри протирал полки в кладовке. Петуния, проходя мимо, бросила: «Смотри, чтобы нигде не осталось пыли. Иначе будешь мыть всё заново». Он сжал тряпку, стараясь не смотреть ей в спину. В тот же миг шкафчик с приправами щёлкнул и приоткрылся. Из него высыпалась соль, рассыпавшись по полу белыми крупинками. Гарри вздохнул:

— Опять неаккуратно…

Он опустился на колени, собирая соль ладонью. Каждая крупинка кололась, будто крошечные иголки. «Если бы это было нарочно, я бы знал… правда?» — пронеслось в голове.

Он поднялся, отряхнул руки и посмотрел в окно. В саду, за кустами роз, виднелся старый дуб — его тайное место. Там, в тишине, он мог дышать свободнее. Но сейчас даже это убежище казалось далёким. Потому что где-то на краю сознания звучало: это повторяется. Гарри вышел в коридор и невольно задержался у зеркала. Отражение смотрело на него — худое лицо, шрам, глаза, слишком большие для этого лица. «Кто я? — спросил он себя. — Мальчик, который моет посуду? Или тот, кто заставляет тарелки зависать?» Мысли путались. В памяти всплыли детские мечты о суперспособностях: летать, читать мысли, становиться невидимым. «Это не то. Это… другое». Он потрогал шрам. Тот едва заметно пульсировал, как будто отвечал на невысказанный вопрос. В саду Гарри подошёл к дубу. Кора была шершавой, в глубоких бороздах. Корни выпирали из земли, образуя естественные ступеньки. Он сел, прислонившись к стволу. Ветер шевелил листья, и они шелестели, будто шептали: «Ты не один». Мальчик закрыл глаза и представил, как корни уходят вглубь, переплетаются с другими корнями, тянутся к далёким лесам. «Может, я тоже часть чего то большего?» Листья упали на колени. Он поднял один: зелёный, с зубчатыми краями, с жилками, похожими на карту. «Если бы я мог читать эти знаки…»

Когда он вернулся в дом, в кухне пахло подгоревшей овсянкой. Дадли сидел за столом, хрустел печеньем. Увидев Гарри, ухмыльнулся:

— Ты опять всё испортил?

Гарри промолчал. Прошёл к раковине, начал мыть чашку. Чашка дрогнула в руках. На секунду ему показалось, что она стала легче, почти невесомой. Он сжал пальцы, поставил её на стол.

«Это нервы, — решил он. — Я просто устал». Но усталость не объясняла, почему чашка на миг потеряла вес. Вечером он лежал в каморке под лестницей. Фонарь отбрасывал дрожащий свет на страницы книги. Гарри листал её, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами вновь и вновь возникали картины: зависшая тарелка, сдвинувшаяся книга, рассыпавшаяся соль.

За окном шёл дождь. Капли стучали по крыше, как метроном. Он закрыл глаза, и перед ним возник замок: стены, переливающиеся янтарём и медью, герб с химерой. «Это сон? Или воспоминание?» Химера смотрела на него львиной головой, крылья шелестели. «Ты знаешь правила. Теперь играй». Голос звучал в голове, но не пугал. Он чувствовал, как внутри что то встаёт во весь рост — не агрессия, не злость, а твёрдое знание: он имеет право на существование, на собственный путь. Он открыл глаза. Старый фонарь мигнул и погас. В темноте он мысленно повторил то, что не решился записать: "Тарелка зависла. Книга сдвинулась сама. Соль высыпалась без причины. Чашка стала легче. Дуб шепчет. Замок зовёт. Я чувствую что то внутри". Дождь стучал по крыше, как барабанный бой. Завтра будет трудно. Но он не будет молчать. Не будет прятаться. Он будет играть. По своим правилам.

Утро выдалось серым. Тусклый свет пробивался сквозь запылённые стёкла, ложась на пол полосами, похожими на тюремные решётки. Гарри стоял у раковины, домывая посуду после завтрака. Руки двигались привычно: губка, вода, тарелка, чашка… Он взял ложку, ополоснул, поставил на сушку. Потом взялся за чашку — и лишь краем глаза заметил, как ложка дрогнула. Он обернулся. Ложка медленно сдвинулась на пару сантиметров, замерла. Гарри замер, задержал дыхание. Ничего не происходило. Он осторожно потянулся к ложке — и в тот же миг она мягко скользнула по поверхности и с тихим стуком легла в раковину, будто сама собой. Гарри отступил на шаг. Сердце заколотилось. Он огляделся: в кухне никого. Тихо. Только капли воды стучат о дно раковины. Он быстро вытер руки, отошёл к окну. Постарался дышать ровно. «Это просто… так вышло. Случайность». В этот момент в кухню вошла Петуния. Она остановилась в дверях, окинула взглядом рабочую поверхность.

— Ты уже закончил? — спросила она, не глядя на Гарри. — Всё вымыто?

— Да, — тихо ответил он.

Петуния шагнула ближе к раковине. Её взгляд упал на ложку, лежащую в воде.

— Это что ещё такое? — голос стал резче. — Почему ложка в раковине?

Гарри сглотнул.

— Не знаю… наверное, упала.

— Упала? — Она повернулась к нему, прищурившись. — Ты же поставил её на сушку. Я видела.

— Я… я не трогал её, — прошептал Гарри.

— Тогда объясни мне, как ложка сама легла в раковину?! — её голос зазвенел. — Или ты хочешь сказать, что у меня галлюцинации?!

— Это просто… так вышло, — пробормотал он, отступая на шаг.

— «Так вышло»?! — Она шагнула вперёд, лицо исказилось от злости. — Ты нарочно это делаешь! Я знаю! Ты всё ломаешь, всё портишь! В этом доме и без тебя хватает проблем! Ты что, решил провести меня своими фокусами?!

Он не ответил. Слова застревали в горле, как острые камешки.

— Сутки без еды! — выпалила она. — И чтобы из чулана ни шагу! Я знаю, ты что-то задумал. Я чувствую это. Ты пытаешься показать, что лучше нас, но у тебя ничего не выйдет!

Дверь чулана хлопнула. Темнота обступила его сразу, плотная, душная. Он опустился на матрас, прижался спиной к стене. В ушах ещё звучал её голос: «Я чувствую это». Что именно? Что он не такой, как все? Что внутри него что-то шевелится, будто спящий зверь? Мысли крутились в голове. Он вспоминал, как ложка сдвинулась. Это не я… или я? Почему предметы двигаются, когда он этого не хочет? Почему они слушаются его — или не слушаются?

Время тянулось медленно. Каждый скрип дома, каждый шорох за дверью заставляли его вздрагивать. Он пытался понять, что происходит, но ответы ускользали.

На следующий день Вернон вернулся раньше обычного. Гарри сидел на стуле, стараясь быть незаметным. Вернон бросил взгляд на лампу над столом — ту самую, с тяжёлым абажуром, которую он сам когда то прикрутил к потолку.

— Почему здесь грязь?! — рявкнул он, заметив пятнышко на лампе. — Ты что, слепой?!

Гарри поднял глаза. И в тот же миг лампа погасла. Не щёлкнула, не замигала — просто погрузила комнату во тьму. Вернон замер. Потом медленно повернулся к Гарри.

— Ты… ты это сделал?!

— Я не… — начал Гарри, но Вернон уже схватил его за плечо.

— Я выбью из тебя эту дурь! — прорычал он, и в голосе звенела не просто злость — страх.

Ремень свистнул в воздухе. Первый удар — резкий, обжигающий — пришёлся по плечу. Второй — по спине. Гарри сжался, прикусил губу. Он не кричал. Не просил пощады. Внутри что то сжималось, горячее, колючее, будто пружина, готовая лопнуть.

— Лежать в чулане и не шевелиться! — приказал Вернон, швыряя его внутрь. — Пока не поймёшь, что ты сделал не правильно в моём доме!

Дверь захлопнулась. Темнота. Тишина. Только стук сердца — громкий, как барабан. Он лежал, уткнувшись лицом в матрас. Запах пыли, старой древесины, страха. В голове крутились обрывки мыслей: «Это не я… или я?.. Почему она погасла? Почему он так испугался?»

Каждый удар ремня отпечатывался в сознании не только болью, но и чем то большим. Это был не просто наказ — это был ритуал уничтожения. Ремень превращался в незримый инструмент, который методично пытался сломать не тело, а волю. Он словно говорил: «Ты ничто. Ты не имеешь права быть другим». А лампа… Она ведь была не просто источником света. В её ровном, тёплом сиянии Гарри находил хрупкое ощущение безопасности, едва уловимую надежду на то, что однажды всё изменится. Теперь комната погрузилась в такую плотную тьму, что казалось, будто сама надежда угасла вместе с огнём лампы. Но даже в этой тьме, за гранью боли и страха, что то продолжало жить. Не покорность. Не смирение. Что то иное — упрямое, несгибаемое. Оно пульсировало в такт сердцу, шептало сквозь стиснутые зубы: «Я не сломлюсь». Он сжал кулаки. Я — это я.

Проснулся Гарри от глухого стука капель по жестяному подоконнику. В чулане было темно и душно, каждый вдох отдавался ноющей болью в спине. Он осторожно приподнялся, оперся на локоть — тело будто состояло из одних острых углов и горячих пятен. Вчерашний день всплыл в памяти, как рваная киноплёнка: тяжёлый взгляд Вернона, свист ремня, глухой приказ: «Лежать и не шевелиться!» Он провёл ладонью по лицу. Щека горела — видимо, ударился, когда Вернон швырнул его к двери. Но хуже боли было другое — липкое, холодное чувство, будто внутри что то надломилось. Сквозь щель под дверью пробивался серый рассвет. Гарри прислушался: в доме тихо. Дадли ещё спал, Вернон, наверное, уже уехал на работу. Это был шанс. Он медленно отодвинул задвижку, выскользнул в коридор. Пол холодил босые ступни. На кухне — ни души. Гарри налил в кружку воды из под крана, выпил жадно, дрожащими руками. Потом накинул старую куртку, висевшую у двери, и вышел в сад.

Утро встретило его влажным ветром и запахом сырой земли. Трава была покрыта росой, капли переливались в первых лучах солнца, будто рассыпанные бриллианты. Гарри шёл, не выбирая дороги, пока не увидел старый дуб — огромный, с корявым стволом, покрытым мхом. Дерево стояло на краю участка, за ним начинался заброшенный уголок сада, куда никто не заходил.

Он опустился на траву, прижался спиной к коре. Здесь, в тени, боль будто немного отступила. Дуб словно дышал рядом — медленно, размеренно, как живое существо. Гарри закрыл глаза, вслушиваясь в этот ритм.

Ветер шелестел листвой, будто шептал что то на незнакомом языке. В этом уголке сада время текло иначе — медленнее, мягче. Здесь не было Вернона с его тяжёлым взглядом, не было Дадли с его грубым смехом. Только дерево, земля и бесконечное небо над головой.

Вдруг среди монотонного шороха он уловил другой звук — тихий, прерывистый, будто кто то задыхался. Гарри приподнялся, вглядываясь в заросли крапивы у забора. Между стеблей мелькнуло тёмное извивающееся тело. Уж. Он запутался в ржавой проволоке, оставшейся от старой ограды. Кольца его тела переплелись с металлическими петлями, каждое движение лишь сильнее затягивало ловушку. Змея извивалась, но вырваться не могла — только беспомощно билась, царапая чешую о грубые края проволоки.

Гарри замер на миг, потом медленно, почти неслышно, подполз ближе. Сердце стучало где то в горле, но он не мог просто уйти. Это было так похоже на него самого — запутаться, биться, не находить выхода… Он осторожно протянул руку. Уж замер, приподнял голову, чёрные бусинки глаз уставились на мальчика. Гарри задержал дыхание.

— Я не сделаю больно, — прошептал он, сам не зная, кому это говорит — змее или себе.

Пальцы нащупали холодные витки проволоки. Он начал распутывать узлы, стараясь не задеть блестящую чешую. Металл царапал кожу, но Гарри не обращал внимания. Одно неверное движение — и уж мог бы укусить, но тот лишь следил за ним, не шевелясь, будто понимал.

Наконец последний виток поддался. Проволока ослабла, и уж скользнул на свободу — плавно, почти невесомо. Он замер у самой ладони Гарри, поднял голову, и тогда мальчик услышал:

— Спасибо!

Голос был тихим, как шелест травы, но совершенно ясным. Гарри отшатнулся, сердце заколотилось в ушах.

— Это ветер… — прошептал он, отводя взгляд. — Это просто шум.

Но змея уже не слушала. Она плавно скользнула в траву, оставив после себя лишь лёгкое колебание стеблей. Гарри сидел, сжав кулаки, и пытался убедить себя, что ничего не было. Что он не слышал. Не видел. Дуб шелестел над ним, словно успокаивая. Ветер играл с листьями, и в этом звуке больше не было слов — только тишина. Только мир, который снова стал обычным. Почти. Он прислонился к стволу, закрыл глаза. Где то внутри, за страхом и сомнением, что то шевельнулось — не боль, не обида, а что то другое. Что то, что не желало молчать. Это чувство было едва уловимым, но упрямым — словно искра, которую не задуть.

Солнце уже клонилось к закату, когда Гарри вернулся из сада. Тело всё ещё ныло после вчерашних побоев, но в груди теплилось нечто неуловимое — будто искра, которую не удалось задуть. Он помнил, как уж скользнул в траву, помнил тихий шёпот: «Спасибо!»… Но тут же тряхнул головой, отгоняя наваждение. Это ветер. Просто ветер. Он тихо пробрался к чулану, стараясь не шуметь. В доме пахло жареным мясом — видимо, Петуния готовила ужин. Где то вдалеке слышался голос Дадли, но Гарри не вслушивался. Ему нужно было лишь добраться до своего угла, до старой коробки, где лежал потрёпанный блокнот — его тайный дневник, его убежище из слов. Но едва он потянулся к задвижке, как дверь в конце коридора с грохотом распахнулась.

— А вот и ты! — Вернон возник в проёме, огромный, багровый, с глазами, полными холодной ярости. — Думал, спрятался? Думал, я забуду?!

Гарри отступил, но Вернон уже схватил его за ворот куртки, рванул к себе.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Как ты себя ведёшь? — его голос звучал глухо, опасно. — Сейчас мы выясним, что ты тут затеваешь.

Он толкнул Гарри в чулан, следом шагнул внутрь, захлопнул дверь. В тесном пространстве стало ещё темнее — только тусклый свет из под двери пробивался тонкой полосой.

Вернон не стал церемониться. Он начал швырять вещи в угол — старые одеяла, потрёпанные книги, коробку с карандашами. Каждый удар о стену отдавался в висках Гарри, но он стоял, сжав кулаки, молча. И вот — рука Вернона замерла. Он вытащил из под матраса потрёпанный блокнот, раскрыл наугад.

— Что тут у нас? Тайные записи?! — его голос дрогнул от злорадства. — Ну ка, почитаем…

Он начал зачитывать вслух, растягивая слова, будто наслаждаясь каждым:

— «Победа — это не отсутствие падений, а умение вставать». Неизвестный автор… — Вернон фыркнул. — Очень глубокомысленно.

Перелистнул страницу.

— «Тот, кто знает врага и знает себя, не окажется в опасности и в ста сражениях». Сунь цзы… — он поднял глаза, ухмыляясь. — Ты что, в генералы метишь?

Ещё страница.

— «Сила рождается в борьбе». Марк Туллий Цицерон… — Вернон резко захлопнул блокнот, потом снова раскрыл. — А вот это интереснее… «Правило 1: не смотреть в глаза Вернону». — Он поднял взгляд, и в его глазах вспыхнуло что то страшное. — «Правило 2: никогда не спорить с Петунией». «Правило 3: если Дадли зол — уйти в сад»…

Его лицо исказилось. Он сжал блокнот так, что бумага захрустела.

— Ты издеваешься над нами?! — голос взлетел до крика. — Ты записываешь, как нас пережить?! Как нас обойти?!

Он рванул страницы. Одна за другой — белые листы, исписанные аккуратным почерком, разлетались по чулану, словно раненые птицы. Гарри почувствовал, как внутри что то рвётся — не боль, не страх, а что то горячее, колючее, будто сжатая пружина вдруг лопнула.

В тот же миг лампа под потолком вспыхнула ярче, на миг ослепив, а затем — бах! — стекло разлетелось, осколки брызнули во все стороны. Окна задрожали, рама заскрипела, будто дом вздохнул от боли. Вернон отпрыгнул, выставив руки, будто защищаясь от невидимого удара. Его лицо на секунду потеряло выражение — только чистый, животный испуг.

— Ты… ты… — он задыхался от ярости и страха. — Ты это сделал?!

Гарри не ответил. Он сам не понимал, что произошло. Внутри всё ещё пульсировало, будто в нём пробудилось что то древнее, дикое, не подвластное ему. Это не я… или я?

Вернон шагнул вперёд, занёс руку и с размаху ударил Гарри по лицу. Голова мальчика мотнулась в сторону, во рту появилась солёная струйка — тонкая красная линия потекла по нижней губе.

— Отлеживайся! — прорычал он, схватив Гарри за плечи и швырнув в угол так, что тот ударился спиной о стену. — Пока не запомнишь, кто здесь хозяин! Пока не вдолбишь себе в голову, что ты — всего лишь дрянной мальчишка, который обязан мне и Петунии своей жизнью! Вместо этих глупых правил ты должен быть благодарен за то, что у тебя есть крыша над головой — не то что у твоих родителей алкашей, которые бросили тебя на произвол судьбы!

Дверь захлопнулась. Гарри остался в темноте, среди разорванных страниц. Они лежали вокруг, как мёртвые листья. Некоторые ещё шевелились от сквозняка, будто пытались что то сказать.

Он медленно опустился на пол, прижался спиной к стене. В ушах стоял звон, а перед глазами — лицо Вернона, искажённое гневом. Губа болела, во рту чувствовался металлический привкус крови. Я сделал это? Где то глубоко внутри, за болью и гневом, что-то шевельнулось. Не страх. Не покорность. Что то другое. Что то, что не желало молчать. А в воздухе ещё дрожало эхо взрыва — как первый удар грома перед бурей. И лишь где то на краю сознания, будто отдалённый шёпот, прозвучало снова: «Спасибо…» Гарри зажмурился. Это ветер. Это просто ветер.

Ночь опустилась на дом Дурслей тихо и безжалостно, словно накрыв его тяжёлым бархатным покрывалом. В чулане было темно — кромешная, плотная тьма, в которой даже дыхание казалось густым и осязаемым. Гарри прижался спиной к стене, чувствуя, как ноют ушибы, оставленные рукой Вернона. Губа всё ещё саднила, а во рту время от времени появлялся металлический привкус. Но боль отступала перед другим чувством — упрямой, горячей решимостью. Он достал из-за пазухи карманный фонарик, который украл у Дадли ещё днём. Крошечный луч света прорезал тьму, выхватив из мрака обрывки разорванного блокнота, разбросанные по полу. Белые листы, исписанные его почерком, теперь выглядели как останки чего то живого. Гарри осторожно собрал страницы. Некоторые порвались пополам, другие — в клочья. Он разгладил их на колене, пытаясь сложить воедино. Не получилось. Тогда он достал из кармана старую тетрадь — пустую, без надписей, которую тоже позаимствовал у Дадли. Рядом положил потрёпанный учебник по истории Англии — книгу, которую нашёл прошлой осенью в мусорном баке, когда прятался от Дадли и его друзей. Обложка была грязной, страницы местами порваны, но для Гарри она стала настоящей находкой. В ней он обнаружил не просто сухие факты и даты, а голоса людей, живших столетия назад, — их мысли, их борьбу, их победы. Включив фонарик, он начал писать.

"29 июля

Вернон разорвал мой блокнот. Но я помню всё".

Он остановился, прислушиваясь. В доме было тихо. Петуния и Вернон, вероятно, уже спали. Дадли храпел за стеной. Гарри снова склонился над страницей. Перелистнув страницу, Гарри открыл учебник. На полях одного из разворотов он давно карандашом вывел цитаты, которые цепляли его внимание. Теперь он аккуратно перенёс их в новую тетрадь — как опоры, на которых можно выстроить себя заново.

"Из учебника по истории Англии:

«Власть не берут — её завоёвывают терпением и волей». — Томас Мор

«Тот, кто не помнит прошлого, обречён повторять его ошибки». — Эдмунд Бёрк

«Победа — не конец пути, а лишь шаг к новым свершениям». — Оливер Кромвель

«Сила правителя — в умении слушать, но решать самому». — Фрэнсис Бэкон

«Кто не рискует, не побеждает». — Уолтер Рэли"

Гарри задумался. Эти слова, написанные столетия назад, вдруг обрели для него новый смысл. Они не просто рассказывали о прошлом — они говорили с ним. Как будто каждый автор сквозь века протягивал ему руку, шептал: «Ты не один. Ты можешь. Ты должен».

"Когда это происходит?

Это случается, когда я злюсь. Или боюсь. Когда внутри что то рвётся, будто пружина, которую слишком долго сжимали.

Может, это и есть моя «воля», о которой писал Мор? Или «терпение», без которого не завоюешь ничего?"

Он снова перечитал цитаты, пытаясь уловить связь между ними и тем, что происходило с ним.

"Что произошло:

— Чашка зависла в воздухе.

— Лампа взорвалась.

— Змея говорила".

Он перечитал строки. Звучало безумно. Но это было правдой. Всё это случилось. И он не сошёл с ума.

"Правила:

1. Не показывать страх.

2. Запоминать, а не забывать.

3. Если это во мне — я научусь это использовать.

4. Изучать прошлое, чтобы понять себя.

5. Не повторять чужих ошибок — создавать свои правила".

Гарри закрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти тот миг, когда лампа взорвалась. Вспомнил ярость, кипящую в груди, ощущение, будто внутри него что то проснулось — древнее, дикое, незнакомое. И тогда мальчик увидел сон. Он стоял посреди огромного зала. Стены мерцали, словно были покрыты инеем, но не холодным, а светящимся. В воздухе витал запах грозы и старых книг. В дальнем конце зала возвышался трон, а над ним — герб: химера, распростёршая крылья. Она казалась знакомой — будто он видел её раньше, но не мог вспомнить где.

Кто то позвал его по имени. Голос был тихим, но настойчивым. Гарри обернулся, но никого не увидел. Только эхо повторяло его имя, отдаваясь в каменных сводах. Он вздрогнул и открыл глаза. Фонарик всё ещё горел, освещая страницу. Гарри быстро записал:

"Сон:

Замок. Стены светятся. Герб с химерой. Кто то зовёт меня, но я не вижу его.

Возможно, это место из прошлого? Или из будущего?"

Он замер, всматриваясь в строки. Что это было? Просто сон? Или что то большее?

В чулане стало холоднее. Гарри закутался в старое одеяло, прижал тетрадь к груди. Теперь у него был новый блокнот — не такой потрёпанный, не такой родной, но всё же его. Его убежище из слов. И учебник — как компас, указывающий путь сквозь тьму. Луч фонарика дрогнул. Гарри выключил его, погрузив чулан в темноту. Но в голове всё ещё светились строки — как звёзды в ночном небе. Он знал: это только начало. И где то глубоко внутри, под слоями страха и боли, росло новое чувство — не покорность, а решимость. Я не никто. Я — это я. И я найду ответы.