Гадина (джен)

Не будь Анидаг так предубеждена против деревни, новая жизнь, возможно, показалась бы ей вполне сносной. Соседи были людьми неназойливыми и не пытались познакомиться поближе. Бондарь представил им Анидаг как сироту, свою двоюродную внучку, приехавшую в деревню поправляться после долгой болезни. Сам Кёдад старался не досаждать ей своим обществом, но, если девушка изъявляла желание, охотно беседовал с ней об отце. До сих пор Анидаг не видела ни одного человека, который бы хорошо отзывался о Нушроке. Даже Бар, совершенно очевидно, не чихвостил покойника в хвост и в гриву только из уважения к ее чувствам.

А ординарец вспоминал своего бывшего военачальника с удовольствием. И Анидаг, сидя за простым бревенчатым столом, так же охотно слушала эти рассказы. Она почти не запоминала подробностей, просто представляла молодого, черноглазого бравого офицера. Матери Анидаг почти не помнила, Нушрок был ей за обоих родителей одновременно.

По ночам было еще прохладно. Утром Анидаг видела в слюдяное окошко, как туман медленно тает в саду, сползает по лугу к речке. Но вид прекрасного летнего утра не разгонял тоску. Ночью она долго не могла уснуть, то вспоминала о былой рухнувшей жизни, то мечтала о мести, о возвращении к власти, строила планы, которые сама тут же признавала безумными и невозможными.

А потом приходили сны. Анидаг видела рушащуюся Башню, поднимающиеся клубы пыли. Перед ней разбивались в мельчайшие осколки кривые зеркала, вся эта стеклянная пыль летела на нее, и она закрывала лицо руками, чтобы уберечь глаза. Потом видения менялись — в грозовом, покрытом клоками темных облаков небе, металась большая птица, ураган трепал черные перья. Ветер закручивался в смерч, то один, то другой вихрь проносился слишком близко от птичьих крыльев, грозя затянуть в воздушный водоворот. Сердце Анидаг сжималось от жалости. Где-то в вышине звучал тихий, но отчетливо слышимый в завывании ветра голос:

— И долго ли он будет в обличье коршуна носиться по воле стихий?

Другой голос, в котором звенела трубная медь, отвечал:

— Слишком много злодеяний совершил он на земле! Летать ему теперь во власти ураганов, пока его дочь не искупит его прегрешений!

И первый голос скорбно шептал:

— Значит, душе его никогда не обрести покоя...

— Пропадите вы пропадом! — в слезах кричала Анидаг и просыпалась. Наяву она не плакала никогда.

...А ночная прохлада и болотная сырость подготовили ей небольшую неприятность — старый бондарь заболел. Как он сам говорил, у него "прострелило спину", а лечебную мазь Анидаг с беспечностью не видевшего нужды человека уже истратила на собственную ногу. Старик не жаловался и пытался по-прежнему выполнять работу по дому, чтобы гостья ни в чем не знала неудобств. Анидаг пару раз посмотрела, как Кёдад в полусогнутом состоянии тащил ведро воды, и поняла, что приютивший ее человек такого не заслуживает. На ее вопрос, чем помочь, старик смутился:

— Соседей, может, попросить... Вы же непривычная к такому, госпожа Ани.

— Просить не буду, мы никогда ни у кого ничего не просили.

Анидаг еще не представляла, как ей повезло, что бондарь не держал скотину. С уборкой и готовкой она худо-бедно справилась, но на другой день старик посетовал на зарастающий огород. Наверное, он сказал это без единого тайного умысла. Тем не менее, Анидаг решила попробовать заняться прополкой. Все равно делать было нечего...

Лучше бы она ничего и не делала! Пырей и прочие сорняки мгновенно искололи ей ладони до волдырей, к тому же Анидаг запоздало сообразила, что не совсем отличает вредных растений от съедобных. Дочь Нушрока не привыкла сдаваться и продолжила неприятное занятие. Перчаток у нее не было, но она обернула руки платком.

Проходила мимо молодая крестьянка Ашург, мать встреченной Анидаг в первый день чумазой девчонки, посмотрела через изгородь и ахнула:

— Ани, девонька, ты же не так полешь! Корни-то вырывать надо, а они у тебя в земле остаются.

Анидаг так сверкнула глазами на непрошенную советчицу, что, происходи дело на Башне смерти, крестьянка уже летела бы вниз от одного только взгляда. Здесь же, в деревне, Ашург и то шарахнулась от изгороди и поспешила по своим делам.

Затем Анидаг обнаружила, что бадья воды у входа почти опустела. Колодцев в деревне было несколько, один из них, к счастью, находился совсем рядом у дома бондаря. Воду доставали при помощи журавля — приспособления, о котором Анидаг не имела ни малейшего понятия. Она надеялась, что справится с балансиром, но на всякий случай отправилась с ведрами за водой пораньше, чтобы снова не стать объектом для советов деревенских всезнаек.

Ее худшие подозрения оправдались. Балансир не слушался. Ведро не желало заталкиваться в воду, поднимая жердь, точно живое. Анидаг чуть не висла на балансире, с тоской думая, что лучше уж перебраться пешком через горы в соседнее государство, чем справляться с этим проклятым колодцем.

— Э, да кто же так делает!

Позади Анидаг стоял молодой крестьянин не старше ее самой, высокий, светловолосый. Красивый, отметила она с досадой. Того же типа внешности, что и ее несостоявшийся суженый Нотирт, сын Абажа. Правда, Нотирт унаследовал папенькину склонность к полноте, его фигура уже сейчас расплывалась, а через пару десятков лет грозила превратиться в бесформенное нечто. Этот же молодой наглец был тощ и мускулист.

— Ты не так воду набираешь. Не старайся пустое ведро запихать. Наклони, зачерпни воды сначала... Ты откуда вообще?

— Из Ксрогирпа, — буркнула Анидаг. Ведро не наклонялось. Парень не уходил. Да что они все, сговорились, что ли?!

— Там же тоже колодцы. Дай-ка я, а то до вечера провозишься.

— Пусти, я сама! — ведро наконец-то зачерпнуло воды. Анидаг решила вытащить его, пока оно не набралось доверху, надеясь, что это будет легче, чем вытягивать переполненное.

Она не успела даже как следует наклонить шест. Ведро вылетело из колодца, словно выпущенный из катапульты булыжник. Молодой крестьянин с интересом проводил глазами водяной снаряд.

— Ты что, первый раз из колодца воду набираешь?

Анидаг промолчала. За ответом "да" последовали бы расспросы, кто она такая, а отвечать "нет" после полета ведра над садом было глупо. Она попыталась испепелить наглеца взглядом, но коронный номер Нушроков на молодого крестьянина не подействовал. Он поглядел на нее в ответ широко раскрытыми голубыми глазами и приветливо, простодушно улыбнулся.

— Давай помогу. Гляди, взяться за шест надо вот здесь,сперва наклонить ведро, чтобы оно зачерпнуло воды, и вытаскивать полное, а то полупустое опять улетит. Давай руку, научу.

— Не прикасайся ко мне! — не выдержала Анидаг и убежала в дом. Когда она вышла через пару часов, бадья у крыльца была полна воды.

...Спустя неделю установилась настоящая летняя жара. Душно было даже ночью, а уж днем и вовсе делать ничего не хотелось. Хотелось только дойти до ближайшего луга, лечь где-то на краю в густой траве, видеть одно лишь синее небо, окруженное качающимися колосками овсяницы, и слушать шелест ветра. Насекомых почти не было — они тоже ошалели от солнца.

Бондарь радовался наступлению жары и уверял, что его старым костям это полезно. Он полностью взял на себя немногочисленные хлопоты по дому и освободил от хозяйства Анидаг. Странно, но она чувствовала не облегчение, а разочарование. Безделье снова приносило с собой болезненные воспоминания. Что осталось у нее от прежней жизни? Браслет, скромный с виду, никогда не скажешь, что платиновый, фамильное кольцо Нушроков с ониксом и Тага. Любимый конь отца, на котором он в тот злополучный день мчался навстречу смерти. Бедняга, он тоже застаивался в конюшне. Как и она. Действовать! Не сидеть здесь, не прятаться от опасности, не закисать, как вода в этих проклятых болотах.

Как это было тошно — возвращаться к реальности и осознавать, что в одиночку она все равно ничего не сделает.

В один из таких дней Анидаг сидела на краю луга, пока от запаха багульника у нее не заболела голова. Она вернулась домой, думая отлежаться в комнате. Но отдохнуть не удалось. В дверь постучали, вскоре Анидаг услышала, как старик Кёдад разговаривает с кем-то у входа. Кроме его голоса, там раздавались непонятные женские всхлипы.

Дверь в комнату раскрылась, старик бондарь несколько смущенно заглянул внутрь.

— Госпожа Ани... Там Ашург, они это... Тагу просят.

За его спиной показалась плачущая Ашург.

— Ани, милая, дед Кёдад говорил, что лошадка твоя дюже быстрая, а у нас горе, дочку прихватило, надо до Покрышки, до старого Кинварта ехать быстрее. Наша кобыла старая уже, боюсь, не довезем!

— Что? Тагу? — Анидаг не верила своим ушам. Коня, на котором ее отец мчался за этими проклятыми девчонками...

— С утра еще веселая была наша Алтевс, и где ее могло просквозить на жаре-то такой... — причитала Ашург. В дверной проем шагнул муж крестьянки Нёлк, крупный бородатый детина. На руках он держал злополучную Алтевс. Даже далекому от медицины человеку сразу было видно, насколько серьезно болен ребенок. Глаза девочки закатились, она тяжело дышала. Шея безобразно распухла, на лбу выступили капли пота. Сейчас Алтевс не была похожа на Олю и Яло.

— Ее не просквозило, — Анидаг указала на волдырь сбоку на шее под покрасневшим ухом. — Ее укусила оса или шершень.

— Все равно надо к знахарю нашему побыстрее, — пробормотал Нёлк. — Не довезем мы дите на нашей телеге.

— А разве он справится? — жестко спросила Анидаг.

— Справится-справится! — горячо заговорила Ашург. — Лишь бы успеть!

Анидаг никогда особо не доверяла медикам. Нушрок подозревал (и не без оснований), что лучше всего у них получается извести пациента, особенно, если у этого самого пациента есть платежеспособные враги, и тому же учил дочь. И теперь у нее просят любимого коня Нушрока, чтобы отвезти к какому-то шарлатану девчонку, похожую на убийцу отца...

Анидаг отстранила подошедшую слишком близко крестьянку и скрылась в комнате. Все растерянно переглядывались, в наступившей тишине было слышно лишь хриплое дыхание девочки. Дверь снова раскрылась, на пороге появилась Анидаг, переодетая в легкое дорожное платье. Она молча прошла мимо Ашург к выходу, спустилась с крыльца, направилась к конюшне.

Конь вскинул голову и призывно заржал.

— Ну, милый, — Анидаг потрепала жеребца по гриве. — Сейчас проветришься... Вот уздечка твоя,давай-ка...

— Так как насчет лошадки, Ани? — не выдержала Ашург. Анидаг сунула ногу в стремя и легко вскочила в седло.

— Давайте сюда ребенка.

— Ты что, сама, что ли? — ахнула Ашург.

— Вы не сможете управлять Тагой. Давайте девочку.

— Дорогу я покажу, — Нёлк посадил ребенка в село перед Анидаг. — Вон там, за деревней. Держитесь большака, Ани! Дорога по краям белоусом заросла, никуда не сворачивайте!

— Ой, только бы довезти, — Ашург снова разразилась слезами, — век не забуду!

— Пропадите вы пропадом, — пробормотала сквозь зубы Анидаг и пришпорила Тагу.