Первая слеза Титана (гет)

Кариус. Январь 919 года от основания Тармерума.

В “Хранилище Тишины”, как и положено, тихо, пусто и пыльно. Бесконечное множество свитков замерло на полках и дремлет до своего часа. Сквозь прозрачный купол в потолке центрального зала пробивается тусклое зимнее солнце.

Кариус выходит из одного из боковых проходов к ждущему его молодому человеку. Он выглядит младше своих лет. Светлые кудри падают на лоб над голубыми глазами, рот слегка приоткрыт, плечи сутулятся от сидячей работы. Кариусу этот парень мог бы понравиться, если бы он не знал, что перед ним Септимий Фелла, сын понтифика.

— Вы вовремя, — кивает ему Кариус.

— Здравствуйте, господин Корбус, — склоняет голову Септимий. — Меня прислали к вам в помощники.

— Знаю, — обрывает его Кариус, но тут же берет себя в руки.

Ему не нужны никакие помощники, особенно те, кто окажутся шпионами. Со своим маленьким помощником, свернувшимся сейчас вокруг запястья, Кариус прекрасно справляется и без посторонних глаз. Но понтифику не откажешь.

— Я каталогизирую записи о виридиане, — начинает объяснять он. — Здесь тысячи полок и сотни тысяч свитков. Работы хватит всем.

Септимий покорно кивает, ловит каждое слово.

— Особенно нас интересуют документы времен Великого Замутнения. Были энтузиасты, которые записывали, как вел себя виридиан.

— Но ведь они же должны были быть тогда на Огненных островах… — Септимий заметно бледнеет. — Они, должно быть, заражены!

— Да, фонит от них прилично, — с тихим злорадством соглашается Кариус и демонстративно поглаживает свой личный виридиановый амулет у сердца.

— Эти работы нельзя изучать, жрецы запретили прикасаться ко всему, что связано с Замутнением. Вдруг у кого Устой пошатнулся, и он решит повторить?

Парень заметно вздрагивает от одной мысли и неосознанно гладит виридиановый амулет.

— Порядок через Закон, — автоматически, словно молитву, цитирует Септимий. — Если жрецы запретили, значит, так надо для сохранения Устоя. Изучение этого — как ковыряние в ране. Она загноится.

Кариус останавливается и медленно поворачивается к нему.

— А если не ковырять, больной умрет от заражения крови? — спрашивает он тихо. — Слепо следовать догмату, когда система дает сбой, — не благочестие, Септимий. Это соучастие.

Септимий отводит взгляд, его пальцы бессознательно теребят край рукава. Кариус замечает на тыльной стороне его ладони едва заметный серебристый шрам — характерный ожог от контакта с нестабильным виридианом.

— Я… я видел, как стяж в храме Юстиции три месяца назад дал сбой, — тихо, словно признаваясь в чём-то постыдном, говорит Септимий. — Он не просто потух. Он… запел. И двое прихожан, которые молились рядом, потом неделю жаловались на одни и те же кошмары. Отец велел забыть. Сказал, что это испытание веры.

В его взгляде теперь не только смятение — тлеет слабая, но упрямая надежда. Он, кажется, слишком редко встречал людей, которые называют сбой — сбоем, а не «испытанием веры».

— У меня есть разрешение императора, — отрезает Кариус, особенно подчеркивая последнее слово. Император правит по воле богов, ясно выраженной на Небесном форуме, его решение выше даже понтифика. — Мы тут не официальную версию для Субуры повторяем, мы ставим диагноз больному организму по его пульсу — по этим вот трещинам. И организм этот, — Кариус понижает голос до шепота, хотя вокруг никого нет, — хрипит не только старыми болячками. Новые трещины появляются. И иногда совпадают с... неудобными вопросами, которые задают некоторые люди. Например, о странных потерях при добыче виридиана в последние годы.

Кариус проводит пальцем по одному из свитков на ближайшей полке. Пыль осыпается, обнажая пометку архивариуса: «Дело о несчастном случае на шахте «Глубокое Дно», 917 г.». Год, когда Лукреций начал свое расследование.

— Вот, к примеру, отчет о «несчастном случае», — Кариус говорит сухо. — Погибло двадцать каторжан. Причина — «внезапная геомагическая активность». Но сопутствующие записи того же дня говорят, что виридиановые детекторы в соседних штольнях молчали как рыбы. Никакой активности. Значит, была не активность, а её отсутствие. Кто-то намеренно отключил защиту. И эти «несчастные случаи» — их десятки — совпадают по времени с запросами из столицы о повышении норм добычи. Совпадение? Возможно. Но диагност не верит в совпадения. Он верит в симптомы.

Он пристально смотрит на Септимия, пытаясь угадать, поймет ли тот намек на расследование Лукреция Аквиллы.

Септимий тяжело сглатывает и снова кивает. В его голубых глазах загорается огонек интереса. Словно есть шанс пробиться сквозь выученные догматы к живому уму. Но это, вероятно, опять оптимизм Кариуса.

Он ведет юношу вглубь лабиринта стеллажей, к закутку, который он давно окрестил своим «операционным залом». Отпирает металлическую решетку легким импульсом магии для идентификации личности. Сюда может войти совсем не каждый.

Септимий идет за ним след в след и благоговейно водит взглядом по полкам. Он, наверное, впервые в «Хранилище Тишины». До этого его мир ограничивался, скорее всего, службой при каком-нибудь храме Марса-Вигиланса и чисткой виридиановых стяжей. Работа нужная, но… не требующая думать.

В уже привычном тупике Кариус отпускает с запястья своего верного питомца, порожденного одним из разрывов. Серый, похожий на длинный сгусток дыма, книжный червь питается пылью и плесенью с папирусов и пергаментов, зато может быстро найти нужный свиток и оставляет на нем кратковременный след воспоминаний о прежних читателях. Это очень полезно.

— Взгляни, — Кариус указывает на свиток, который червь только что обвил. — Этот читал пьяный переписчик сто лет назад. Если прикоснуться, можно на миг почувствовать сухость во рту и головную боль. А этот... — червь переполз на соседний свиток, — трогал человек в смертельной тоске. Эхо настолько сильное, что новичкам не советую. Диагностика по пульсу, как я говорил. Иногда пульс бьется отчаянием.

Кариус делает многозначительную паузу. Он смотрит, как Септимий с опаской рассматривает червя.

— Не бойся его. Он питается плесенью прошлого. Люди для него куда опаснее.

Септимий послушно кивает.

— …кристаллизованная боль Земли, … слюна спящего дракона… — специально вслух перебирает свитки Кариус. — Вот, начнешь с этой полки. Тебя насколько выделили?

— По будням в первой половине дня, — отвечает Септимий. — После обеда я должен выполнять обязанности в храме.

— И в каком храме ты служишь? — спрашивает Кариус, чтобы проверить свою интуицию.

— В храме Юстиции-Арканы на Высоком холме, — отвечает жрец.

Кариус бросает на него чуть более заинтересованный взгляд. У слуг Юстиции-Арканы всегда полно работы. Понтифик нашел сыночку не тихое место, а бросил его в самое пекло ответственности. Или сам попросился? Это интересно. Кариус откашлялся.

— Ладно. Завтра с этого угла начнёшь. А сегодня… сегодня можешь идти. Осмотрись. И запомни: здесь пыль — не грязь. Это кожа времени. Стирать ее — преступление.

* * *

Тем же вечером Кариус подходит к знакомому дому, окруженному по-зимнему увядшим садом. Окна почти не горят. У чужаков должно сложиться впечатление, что хозяйка на очередном приеме.

Сердце Кариуса тяжело бухает в груди. Он всегда жаждет и боится увидеть Иммедию. По обывательским меркам, они родственники. Родная сестра Кариуса замужем за родным братом Иммедии. Но связывает их не это, о, никогда не только это.

Входя в триклиний, он на мгновение задерживает взгляд на старой фреске в нише — юноша и девушка запускают бумажного змея в виде дракона над берегом Срединного моря. Сюжет ветхий, краски потускневшие, как и само воспоминание.Конечно, это не они. Но в другой жизни, на другом берегу времени… могло бы быть. Иммедия следует за его взглядом и чуть заметно отводит глаза.

Она, взрослая женщина с легкой сединой на светлых, собранных в сложную прическу волосах, ждет его в малом триклинии. Камерная, почти семейная обстановка. Огоньки над масляными лампами подрагивают от легкого сквозняка, их не много, комната погружена в уютный полумрак.

У двери в корзинке вьет кольца редкая алазонская змея с красивой чешуей, переливающейся всеми цветами радуги.

На столе не так уж много блюд. Рыба из Срединного моря, немного овощей из Эрифии, дорогие поющие грибы с Зеркальных равнин и сладкое вино, от которого на языке возникает приятная прохлада. Сразу видно, что накрывали для своих, будь тут чужой, он бы высмеял бедность стола. Но Кариус знает, что Иммедия не ест много и терпеть не может выбрасывать еду. Большинство из того, что закупается для вида на ее кухню, отправляется нуждающимся в Субуру через незаметную сеть последователей Милосердной Тени. Он сам бесконечно уважает ее за это.

— Приветствую, Кариус, да сойдутся твои линии, — тихо и мелодично здоровается Иммедия. Она привстает с ложа, подает ему руку для поцелуя.

— Да будет и на твоем пути устойчиво, — отвечает Кариус, бережно касается губами кисти с тяжелым фамильным перстнем, пахнущей цветами, и ложится напротив.

— Угощайся, мы сегодня по-простому.

— Это и хорошо, глупо набивать брюхо, когда люди голодают.

Кариус инстинктивно гладит своего архивного червя, свернувшегося на запястье.

Некоторое время они едят молча. Тишину нарушает лишь потрескивание масляных ламп да легкий шелест, когда архивный червь на запястье Кариуса меняет позу. Кариус невольно сравнивает это с тихим переливом чешуи алазонской змеи у двери — два существа из разных миров, оба хранящих молчание.

Он ловит себя на том, что повторяет старый, забытый жест: большим пальцем проводит по подушечкам остальных, будто перебирает невидимые четки. Так он делал в юности, когда волновался. Иммедия замечает этот жест. Ее взгляд становится мягче, но в уголках глаз застывает усталая грусть. Она тоже помнит.

— Какие новости сегодня? — наконец спрашивает она, и ее голос звучит в тишине как колокольчик, бережно разбивающий лед.

— Понтифик прислал мне сына в помощь, — многозначительно говорит Кариус. Она, конечно, знает, над чем он работает.

— Не доверяет, — тянет Иммедия, покручивая перстень.

— С чего бы ему? — вопрос риторический и повисает в воздухе. Кариус невольно любуется на игру света на браслетах и кольце Иммедии, плавными движениями ее рук.

— Я слышала в Сенате, — через пару минут говорит она. — Что Ларций необычайно тесно сдружился с Авдием. Эти двое слишком непохожи, чтобы это было искренне.

— Думаешь, Авдий прикрывает грешки Ларция? И берет с него деньги?

— Пока ничего не думаю, данных маловато. Но мои тени послушают, и мы будем знать. Куда текут деньги Ларция, если он начинает брать в долг…

— Как бы в подтверждение её слов, из-за портьеры бесшумно появляется служанка с новым кувшином воды. Она не поднимает глаз, но, ставя кувшин, едва заметно кивает Иммедии. Та в ответ чуть склоняет голову. Служанка растворяется так же тихо.

— Видишь? — Иммедия едва улыбается. — Новости приходят сами. Ларций сегодня вел переговоры не только с Авдием. К нему наведывался один из моих «друзей» из портовых контор. Говорят, префект ищет корабли для «частного» груза с Огненных островов. Минуя таможню.

— Частный груз виридиана? — Кариус хмурится. — Это уже не коррупция, это… государственная измена. Контрабанда стратегического ресурса.

— Пока лишь слух, — напоминает Иммедия, но в её глазах нет сомнений. — Но хороший крючок, чтобы зацепить Авдия, если мы найдем, на чем его вытянуть. Поэтому… скоро у Ларция в доме прием.

— Ты пойдешь? — Кариус кривится. Ему неприятно думать, что она будет одна в окружении этих алчных, лживых людей.

— Положено пойти, иначе будет странно. И послушаю… — Она замолкает, ее взгляд становится острым, как лезвие. — Авдию пора напомнить, что префект не вечен. А долги, особенно кровавые, имеют свойство возвращаться.