Исцеление через любовь (гет)

Дома было слишком тихо. Катя не зажигала свет, только тусклая полоса от уличного фонаря на проспекте Острякова разрезала прихожую. Она стояла перед зеркалом в ванной.

Она смотрела на свое отражение и не видела себя. Она видела ту, другую Катю — податливую, слабую, испуганную. Ей казалось, что следы чужих рук всё еще проступают на её коже, сколько бы она ни терла её жесткой мочалкой.

«Он брезгует тобой», — шептал внутренний голос.

Ненависть к себе вспыхнула мгновенно. Катя резко, с глухим стоном, ударила кулаком прямо в центр зеркала. Стекло не просто треснуло — оно взорвалось. Один крупный осколок полоснул по тыльной стороне ладони, другой задел предплечье. Кровь, темная в полумраке, начала капать в белую раковину, разбиваясь о фаянс с тихим, дробным звуком.

На тренировку она пришла в кофте с длинными рукавами. Правую руку она туго замотала бинтом, а сверху натянула широкий черный напульсник.

Артем сегодня был подчеркнуто холодным. Он даже не взглянул на неё, когда она вошла.

— Разминайся.

Когда дело дошло до ударов, Катя старалась вкладываться левой, а правой лишь имитировать касание. Но Артем, с его профессиональной привычкой подмечать любую асимметрию в движениях, сразу почуял неладное.

— Правая где? — бросил он. — Катя, не гладь её, бей.

Она ударила. От резкого толчка порезы под бинтом открылись. Боль обожгла руку, и на черной ткани напульсника быстро проступило мокрое пятно. Оно не было красным на черном, но ткань неприятно заблестела.

Он молча подошел к ней и взял за запястье. Катя попыталась отдернуть руку, но он держал крепко, хотя и не больно. Он долго смотрел на пропитанный кровью напульсник.

В его взгляде не было сочувствия — скорее тяжелое узнавание. Он был прапорщиком спецназа, он видел такие бытовые травмы у сослуживцев, которые возвращались из командировок и не могли найти себе места в мирной жизни. Он не знал, что конкретно произошло в её жизни до него, но он слишком хорошо знал этот запах отчаяния.

— Иди к скамейке, — негромко сказал он. — У меня в каморке перевязочный пакет.

Он не спрашивал «почему?», не спрашивал «зачем ты это сделала?». Он понимал, что если сейчас начнет ворошить её раны вопросами, она закроется окончательно. Он просто достал из аптечки хлоргексидин и чистые бинты.

Сел на низкую скамью рядом с ней. Катя сидела, опустив голову, глядя, как он осторожно разрезает её самодельную повязку. Когда открылись неровные, рваные порезы от стекла, он даже не дрогнул.

— Не загноилось, уже хорошо, — только и сказал он, промывая раны. — Но бить сегодня нельзя. Да и завтра тоже.

Его пальцы, грубые, в мозолях, касались её кожи с неожиданной аккуратностью. Катя чувствовала, как от этого спокойного, будничного жеста её накрывает волной. Она ждала лекций, ждала, что он назовет её дурой или выгонит. А он просто бинтовал её руку, как товарища в окопе.

— Артем... — она запнулась.

— Не надо, — пресек он, затягивая узел на бинте. — Завтра придешь, будешь работать только ногами. А сейчас собирайся. Поедем в Балаклаву, подышишь морем. В этом зале слишком мало кислорода для твоей головы.

Он встал и пошел переодеваться, оставив её один на один с аккуратно забинтованной рукой и странным, новым чувством — будто кто-то впервые за долгое время просто прикрыл ей спину, не требуя ничего взамен.

Дорога на Балаклаву в сумерках всегда кажется бесконечной. Старенькая Нива натужно ревела на подъемах, в салоне дрожал тусклый свет приборной панели. Артем вел машину уверенно, одной рукой, вторая привычно лежала на рычаге переключения передач.

Катя сидела на пассажирском сиденье, прижавшись плечом к двери. Она украдкой смотрела на его профиль: жесткая линия челюсти, сосредоточенный взгляд, глубокая складка между бровей. Внутри неё все дрожало. Это не было страхом. Это было то самое тягучее, болезненное желание, которое рождается из благодарности и одиночества. Ей хотелось просто протянуть руку и коснуться его ладони на руле. Просто почувствовать, что он здесь, что он — настоящий.

— Приехали, — коротко сказал Артем, глуша мотор.

Они остановились на одной из высот над Генуэзской крепостью. Внизу, в темноте, шумело черное море, разбиваясь о скалы. Севастополь остался где-то за холмами, светящимся маревом.

Они вышли из машины. Ветер здесь был резким, соленым, он мгновенно растрепал Катины волосы. Артем достал сигарету, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью.

— Красиво, — тихо сказала Катя, подходя ближе к обрыву.

— Здесь высоко, — отозвался он, выпуская дым в сторону моря. — Ветер сдувает лишние мысли. Тебе сейчас это полезно.

Катя повернулась к нему. В свете луны, пробивающейся сквозь рваные тучи, он казался еще старше, еще недоступнее.

— Почему вы мне помогаете? — спросила она. — Вы ведь могли просто забинтовать руку и отправить домой. Зачем мы здесь?

Артем посмотрел на неё. В его глазах читалась какая-то отеческая усталость, смешанная с глубоким пониманием жизни. Для него она была птенцом, у которого перебито крыло. Девочкой, которая по глупости или по несчастью попала в мясорубку и теперь ищет, за кого бы уцепиться, чтобы не утонуть.

— Потому что я видел много людей, которые ломались, Катя. И немногих, кто пытался встать. Ты пытаешься. Это заслуживает уважения.

— Только уважения? — она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Вы думаете, я просто маленькая дурочка, которая запуталась?

Артем затянулся, кончик сигареты ярко вспыхнул.

— Я думаю, что тебе восемнадцать. И что мир сейчас кажется тебе либо черным, либо белым. Ты видишь во мне спасителя, героя из кино. Но я — просто тридцатилетний мужик с кучей дерьма за плечами, который умеет только воевать и тренировать. Я не твой типаж, Катя. Тебе нужны сверстники, танцы на набережной, учеба... а не бинты в пыльном подвале.

— А если я не хочу танцев? — её голос задрожал от обиды и вспыхнувшего желания. — Если мне плевать на сверстников? Вы даже не смотрите на меня как на женщину.

Артем медленно выдохнул дым. Его лицо оставалось непроницаемым, как скала перед ними. Он видел, как она смотрит — этот жадный, отчаянный взгляд. Он чувствовал запах её кожи, тепло, исходящее от её тела. Конечно, он видел в ней женщину. Но он слишком хорошо знал, что её хочу— это лишь крик о помощи, попытка закрыть дыру в душе близостью с тем, кто сильнее.

— Я смотрю на тебя правильно, Катя, — его голос стал жестче. — Так, как должен смотреть человек, который не хочет сделать тебе еще больнее. Замерзла? Садись в машину.

Он отбросил окурок и первым пошел к машине, не оборачиваясь. Катя осталась стоять у края обрыва. Ей было больно, физически больно от его холодности. Она чувствовала себя нелепо со своим наивным чувством, но в то же время знала — он не прав. Он защищал её от самой себя, но именно эта защита медленно сжигала её изнутри.