Исцеление через любовь (гет)

В Севастополе сентябрь — это не осень, это просто чуть менее душное лето. Катя стояла перед облупившейся дверью в подвал сталинки на Большой Морской.

Табличка «Секция прикладного боя» выглядела так, будто её прибили еще при Союзе.

— Ты к кому? — Голос прилетел откуда-то из угла, где тускло горела лампа.

Катя поправила лямку рюкзака. Пальцы до сих пор немного подрагивали, когда она оказывалась в закрытых пространствах с незнакомыми мужчинами. Прошло всего три недели, но тело помнило всё: и ту чужую квартиру в Гагаринском районе, и запертую дверь, и то, как бесполезно было толкаться в тяжелую грудь парня с чата для знакомств.

— На курсы. Самооборона, — сказала она, стараясь, чтобы голос не сорвался.

Мужчина вышел на свет. Ему было около тридцати. Короткий ежик волос, выцветшая футболка, которая плотно сидела на широких плечах, и взгляд человека, который привык смотреть сквозь людей, а не на них.

— Группа уже набрана, — отрезал он. — Приходи через полгода.

— Мне нужно сейчас, — Катя сделала шаг вперед.

Артем окинул её взглядом. Тонкие запястья, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, восемнадцать лет, написанные на лице. Для него она была очередной неженкой, которая посмотрела сериал про крутых девчонок и решила, что за пару занятий научится раскидывать грабителей.

— Послушай, девочка, — он подошел ближе, и Катя невольно отшатнулась. Он это заметил. Уголок его рта дернулся в чем-то похожем на усмешку. — Тут не фитнес. Тут больно. Тебе будут ломать ногти, наступать на ноги и бить под дых. Иди домой. Севастополь — город тихий, если по подворотням в мини-юбках не шастать.

Слова ударили больнее, чем он мог представить. «Сама виновата» — она слышала это в своей голове каждую ночь.

— Я заплачу за индивидуальные, — Катя достала из кармана свернутые купюры. — Я отсюда не уйду, пока не научусь бить так, чтобы человек не встал.

Артем долго молчал. Он видел много людей. Тех, кто искал адреналина, и тех, кто искал спасения. В этой девчонке было что-то выжженное.

— Переодевайся, — бросил он, кивнув на дверь. — У тебя десять минут. Если опоздаешь хоть на секунду — вылетишь без возврата денег.

Катя кивнула и пошла в раздевалку . Она не знала, что этот подвал станет её единственным убежищем на ближайшие месяцы. И она точно не знала, что этот жесткий человек с холодными глазами — единственный, кто сможет собрать её по кусочкам, сам того не осознавая.

Тренировка началась без разминки. Артем просто указал на центр мата.

— Встань прямо. Ноги на ширине плеч. Расслабься, — скомандовал он.

Катя подчинилась. В зале было душно, Артем медленно обходил её кругом, как хищник.

— Твоя главная проблема не в мышцах, — он остановился за её спиной. — Ты ждешь удара. Ты вся — один сплошной зажим. Если я сейчас просто толкну тебя, ты упадешь как мешок с картошкой.

Он внезапно прижал ладонь к её лопаткам, чуть надавив.

Катю прошибло током. Перед глазами на мгновение вспыхнул желтый свет люстры в той квартире.

«Да ладно тебе, Катюша, че ты ломаешься», — прошелестел в ушах ЕГО голос, перемешиваясь с гулом вентилятора в зале.

— Не трогайте меня, — выдохнула она, резко дернув плечом.

Артем нахмурился. Он не знал про него, про ту ночь и про порванную блузку.

— Если ты такая недотрога, зачем пришла? — голос его стал еще холоднее. — Враг не будет спрашивать разрешения. Он возьмет тебя за горло, прижмет к стене и сделает всё, что захочет. Понимаешь?

Он резко шагнул вперед, имитируя захват, и перехватил её предплечье. Его хватка была как стальной капкан. Грубая, тяжелая мужская сила.

В голове Кати что-то лопнуло.

*её воспоминания*

-Хватит, пожалуйста, мне больно, — просила она тогда, пытаясь высвободить руки.

-Тише, маленькая, сама же напросилась в гости, — отвечал тот, наваливаясь всем весом.

*окончание воспоминаний*

— Пусти! — Катя вскрикнула и, не соображая, что делает, ударила Артема свободной рукой. Слишком неумело, костяшками прямо ему в челюсть.

Артем даже не пошатнулся, только голова чуть дернулась. Но от неожиданности он разжал руку. На губе у него выступила тонкая полоска крови. Он провел по ней тыльной стороной ладони, посмотрел на красное пятно и перевел взгляд на Катю.

Она стояла, тяжело дыша, лицо белое как мел. Её трясло.

— Первая кровь, — негромко сказал он. — Для неженки неплохо. Но это был не удар, это была истерика. Истерика тебя погубит.

— Он был сильнее, — сорвалось у неё с губ прежде, чем она успела подумать.

— Кто? — Артем прищурился.

Катя закусила губу так сильно, что почувствовала металлический вкус.

— Любой. Любой мужчина сильнее. Это физиология.

Артем подошел вплотную. В этот раз он не касался её, но она чувствовала исходящий от него жар.

— Сила — это не только вес, Катя. Это точка приложения. Если ты будешь просто махать руками, тебя раздавят. Если ты будешь знать, куда бить — ты выживешь. Хочешь выжить? Или хочешь и дальше трястись от каждого прикосновения?

Она посмотрела ему в глаза. В них не было жалости, только сухой расчет и какая-то странная, глубоко запрятанная усталость.

— Хочу выжить, — твердо сказала она.

— Тогда забудь про слезы. Вставай в стойку. Еще раз.

Тренировка продолжалась два часа. Артем гонял её до седьмого пота, заставляя повторять одни и те же движения. Падать на маты, вставать, снова падать. Каждый раз, когда его рука оказывалась слишком близко, Катя видела лицо того парня из интернета, но теперь она не закрывала глаза. Она смотрела прямо перед собой — на Артема, который становился её личным тренажером по преодолению ада.

Сентябрь в Севастополе внезапно сдался. К вечеру небо над бухтой почернело, и на город обрушился типичный южный ливень — стеной, так что соседние дома на Большой Морской скрылись в серой мути.

Катя вышла из раздевалки, когда в зале уже погасла основная часть ламп. Тело ныло. Сегодня Артем заставил её отрабатывать освобождение от захвата сзади, и теперь шея горела от жесткого трения его предплечья. Она натянула толстовку, скрывая свежие багровые пятна на коже.

Артем сидел на низком подоконнике в тамбуре, крутя в руках ключи от старой Нивы. На нем была простая ветровка, молния расстегнута.

— Куда тебе? — бросил он, не поднимая глаз.

— На Остряки, — ответила Катя, поправляя рюкзак. — Я на троллейбусе доеду, тут рядом.

— В такой ливень ты дойдешь до остановки мокрая насквозь. Поехали, подброшу.

Катя замялась. Инстинкт, вбитый той ночью, закричал: Нет. Не садись в машину к мужчине.

Артем почувствовал эту паузу. Он поднял взгляд — тяжелый, прямой, лишенный какого-либо подтекста.

— Катя, я не кусаюсь. И я слишком устал за сегодня, чтобы играть в маньяков. Садись в машину.

Они вышли на улицу. Дождь мгновенно забарабанил по крыше старой машины. Артем завел мотор, и Нива заурчала, наполняя тесное пространство вибрацией.

Минут десять ехали молча. Дворники со скрипом гоняли воду по стеклу. Катя прижалась лбом к холодному окну, глядя на размытые огни фонарей.

— Почему ты это делаешь? — вдруг спросила она.

— Что именно? — Артем не отрывал глаз от дороги.

— Учишь меня. Ты же видишь, что я не боец. Я вздрагиваю от каждого шороха. Другой бы на твоем месте давно сказал, что я перевожу его время.

Артем притормозил на светофоре возле панорамы. Он медленно повернул голову к ней.

— Потому что те, кто вздрагивают, учатся быстрее всех, — сказал он тише. — Тебе не нужно быть бойцом ММА. Тебе нужно один раз сработать правильно. Ты дерешься не за кубок, Катя. Ты дерешься за право ходить по своему городу и не оглядываться. Это честная сделка.

Он снова перевел взгляд на дорогу.

— К тому же, ты злая. В тебе злости больше, чем в десяти мужиках из моей утренней группы.

Возле её подъезда лужи превратились в настоящие озера. Артем остановил машину прямо у козырька.

— Спасибо, — сказала она, потянув за ручку двери.

— Катя.

Она обернулась. Артем смотрел на её руки — костяшки были стерты о мешок, кожа покраснела.

— Купи в аптеке мазь с бодягой. И не вздумай завтра пропустить.

— Я буду, — пообещала она.

Когда дверь подъезда захлопнулась, Катя еще долго стояла в темном тамбуре, слушая, как уезжает его машина. Впервые за месяц страх в груди не был липким.

В зале было душно, сентябрьский зной в Севастополе не желал отступать, и воздух казался густым, как кисель. Артем сегодня был тихим, что пугало Катю больше, чем его обычные резкие окрики.

— Сегодня работаем в клинче, — бросил он, снимая часы и кладя их на подоконник. — Самая грязная дистанция. Когда тебя прижали, когда нет места для замаха. Когда ты чувствуешь дыхание противника.

Катя сглотнула. Именно этого она боялась больше всего. Расстояния, на котором невозможно спрятаться.

— Вставай, — он поманил её рукой в центр мата. — Твоя задача — не дать мне зафиксировать твои руки. Двигайся, используй вес.

Он шагнул в её личное пространство. Катя замерла, когда его грудь почти коснулась её плеча. Он был огромным, Артем обхватил её за талию, имитируя попытку броска, и притянул к себе.

В ту же секунду в голове Кати взорвался шум.

Воспоминания:

*Скрип дивана. Чужие, слишком сильные пальцы, впивающиеся в бедра. Тяжесть, от которой невозможно вздохнуть.*

Она зажмурилась, тело одеревенело.

— Катя, не спи! — жестко чеканил Артем над её ухом. — Работай тазом, уходи в сторону!

Его колено проскользнуло между её ног для опоры, и Катя почувствовала эту близость через тонкую ткань спортивных штанов. Её накрыло. Это был не только страх. В этот раз, наслоившись на старую травму, пришло что-то новое, дикое и неуместное. От его уверенных, властных движений, от того, как его горячая ладонь легла ей на затылок, пригибая ниже, по телу прошла судорожная волна.

Она не просто испугалась — она почувствовала, как предательски слабеют колени.

Артем резко отстранился, почувствовав, что она перестала сопротивляться.

— Катя, ты что, в обморок решила упасть? Я же просил…

Он замолчал на полуслове. Катя стояла перед ним, тяжело и часто дыша, её футболка из тонкого хлопка прилипла к телу от пота. Он стоял слишком близко, и его взгляд невольно опустился вниз. Под легкой тканью, ставшей почти прозрачной, отчетливо проступили контуры её напряженных, возбужденных сосков.

Воздух в зале будто выкачали насосом. Артем замер. Он был мужчиной, солдатом, он понимал реакции тела лучше, чем кто-либо. Это не было испугом. Или, по крайней мере, это было чем-то гораздо более сложным.

Он поднял глаза на её лицо. Её щеки горели лихорадочным румянцем.

Артем медленно убрал руки за спину, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— На сегодня хватит, — голос его прозвучал непривычно хрипло. — Иди в душ.

— Я еще могу… — начала она, сделав шаг к нему.

— Я сказал — в душ! — рявкнул он, почти сорвавшись на крик. — Иди, Катя. Быстро.

Она развернулась и почти убежала в раздевалку. Артем остался стоять один посреди пустого зала. Он посмотрел на свои руки, которые еще минуту назад чувствовали изгиб её талии, и выругался сквозь зубы. Ей было восемнадцать. Она явно была чем-то или кем-то сломлена, и он был единственным, кому она доверяла. И это было последним, что он имел право использовать.

Он подошел к окну и открыл его настежь, подставляя лицо под порыв соленого севастопольского ветра. Ему нужно было остыть. Срочно.

Оставшуюся тренировку Артём вел себя как робот. Он не подходил ближе чем на метр, диктуя упражнения сухим, командирским тоном. Она думала, что он заметил ту позорную реакцию ее тела и теперь презирает ее.

Когда они вышли из подвала, Севастополь накрыло синим сумерками. Дождя не было, но воздух стоял тяжелый, предгрозовой. Артем уже открыл дверь Нивы.

— Садись, — коротко бросил он. — Довезу.

Они ехали по Острякам в полном молчании. Катя смотрела на его руки на руле — сильные, с короткими ногтями и шрамом на большом пальце. Ей хотелось извиниться, но она не знала за что.

Машина остановилась во дворе, где тускло горел единственный фонарь.

— Спасибо, — тихо сказала Катя и вышла.

Артем не уехал сразу. Он остался сидеть в машине, закурив и глядя в лобовое стекло.

Катя пошла к подъезду, и тут из тени тополя вышел человек. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Это был ОН. Та же одежда, та же наглая ухмылка.

— Ну привет, Катюшенька. Чего, телефон сменила? Я заждался, — он шагнул к ней, преграждая путь.

Он протянул руку, чтобы схватить её за подбородок. Внутри Кати всё закричало, но в этот раз она не зажмурилась. Она резко ударила его по предплечью, сбивая руку, и попыталась ударить в колено, как учили. Но страх все равно сковал мышцы — удар вышел слабым.

Парень только рассмеялся и дернул её за волосы на себя.

— Ты че, кошка, когти выпустила? Ну пойдем, я тебе объясню.

Он не договорил. Дверь Нивы хлопнула так, что эхо разлетелось по всему двору. Артем шёл, быстро, тяжело.

Парень отпустил Катю и развернулся, пытаясь изобразить крутого.

— Слышь, мужик, иди мимо, мы тут сами.

Артем не стал слушать. Он просто взял парня за горло одной рукой и впечатал в ствол тополя так, что сверху посыпались сухие листья.

— Еще раз я увижу тебя в этом районе, — голос Артема был тихим, почти шепотом, но от него веяло такой первобытной угрозой, что парень побледнел. — Я сделаю так, что ты будешь ходить под себя до конца жизни. Ты меня понял?

Парень что-то прохрипел, судорожно кивая. Артем разжал пальцы, и тот бросился наутек, спотыкаясь о бордюр.

Артем стоял, тяжело дыша, и смотрел ему вслед. Потом медленно повернулся к Кате. Она дрожала всем телом, прижимая рюкзак к груди.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально... Я почти... я пыталась, — она всхлипнула, больше от облегчения, чем от страха.

Она понимала, что оставить его сейчас на улице просто нельзя. Это было бы неправильно после того, что он увидел.

— Артём, зайдете? — она кивнула на подъезд. — На чай. Просто,у меня руки трясутся, я даже ключ не вставлю. Пожалуйста.

Он знал, что это переход черты. Что взрослый прапорщик в отставке,тренер не должен ходить пить чай к восемнадцатилетней девчонке, у которой в глазах застыла боль вперемешку с неким обожанием.

— Хорошо, — сказал он. — Только на пять минут.

Они поднялись на третий этаж. В маленькой кухне Катя зажгла свет и дрожащими руками поставила чайник. Артем присел на край табурета, и кухня сразу стала казаться крошечной — он занимал всё пространство.

— Он — это тот самый? — спросил он, глядя на её затылок.

Катя замерла у плиты. Она не оборачивалась, но плечи её мелко задрожали.

— Да, — едва слышно ответила она.

Артем встал, подошел сзади и нерешительно положил руку ей на плечо. В этот раз Катя не вздрогнула. Она прислонилась головой к его груди, чувствуя, как внутри наконец-то затихает многомесячный шторм.

Чайник на плите засвистел — резко, надрывно, разбивая густую тишину кухни. Катя вздрогнула, и Артём отстранился.

— Я сейчас — она суетливо потянулась к чашкам, задевая его локтем. — Сахар нужен? У меня только рафинад.

— Не надо сахара, — он мягко перехватил её руку за запястье, останавливая эту хаотичную суету.

Артем смотрел на неё сверху вниз. Он видел этот взгляд. Видел, как расширились её зрачки, как она непроизвольно подалась вперед. Он не был святым, и он прекрасно понимал, что происходит. В нем боролись два чувства: мужское инстинктивное желание притянуть её к себе и горький опыт тридцатилетнего мужика, который знал — она сейчас любит не его. Она любит свое спасение.

— Катя, — его голос стал еще глубже, с едва заметной хрипотцой. — Пей чай и ложись спать. Тебе нужно выдохнуть.

— Вы уйдете? — в её голосе прорезалось разочарование, почти детское.

— Уйду. У меня режим, — он попытался пошутить, но вышло криво. Он медленно разжал пальцы, освобождая её руку. — Завтра в зале жду в шесть. Опоздаешь — заставлю отжиматься, пока руки не отсохнут.

Он прошел в коридор, обулся, не глядя в зеркало. Катя стояла в дверях кухни, обхватив себя руками, стараясь сохранить остатки его тепла.

— Артем, — позвала она, когда он уже взялся за дверную ручку. — Спасибо. За всё.

Он на секунду замер, спиной к ней. Его плечи напряглись под ветровкой. Он хотел сказать что-то жесткое, чтобы выставить дистанцию, чтобы напомнить — он просто тренер. Но вместо этого просто коротко кивнул.

— Дверь запри на все замки.

Когда замок щелкнул, Артем еще минуту стоял на лестничной площадке, слушая тишину подъезда. Он достал сигарету, но так и не зажег её. Внутри него, что-то болезненно кольнуло. Он понимал, что как раньше уже не будет. Девчонка влюбилась, а он… он слишком долго был один, чтобы не понимать, насколько это опасно для них обоих.

А в квартире Катя прижалась лбом к закрытой двери. Сердце колотилось в самом горле. Она не знала, что будет завтра, но впервые за долгое время она не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя живой.

Дома было слишком тихо. Катя не зажигала свет, только тусклая полоса от уличного фонаря на проспекте Острякова разрезала прихожую. Она стояла перед зеркалом в ванной.

Она смотрела на свое отражение и не видела себя. Она видела ту, другую Катю — податливую, слабую, испуганную. Ей казалось, что следы чужих рук всё еще проступают на её коже, сколько бы она ни терла её жесткой мочалкой.

«Он брезгует тобой», — шептал внутренний голос.

Ненависть к себе вспыхнула мгновенно. Катя резко, с глухим стоном, ударила кулаком прямо в центр зеркала. Стекло не просто треснуло — оно взорвалось. Один крупный осколок полоснул по тыльной стороне ладони, другой задел предплечье. Кровь, темная в полумраке, начала капать в белую раковину, разбиваясь о фаянс с тихим, дробным звуком.

На тренировку она пришла в кофте с длинными рукавами. Правую руку она туго замотала бинтом, а сверху натянула широкий черный напульсник.

Артем сегодня был подчеркнуто холодным. Он даже не взглянул на неё, когда она вошла.

— Разминайся.

Когда дело дошло до ударов, Катя старалась вкладываться левой, а правой лишь имитировать касание. Но Артем, с его профессиональной привычкой подмечать любую асимметрию в движениях, сразу почуял неладное.

— Правая где? — бросил он. — Катя, не гладь её, бей.

Она ударила. От резкого толчка порезы под бинтом открылись. Боль обожгла руку, и на черной ткани напульсника быстро проступило мокрое пятно. Оно не было красным на черном, но ткань неприятно заблестела.

Он молча подошел к ней и взял за запястье. Катя попыталась отдернуть руку, но он держал крепко, хотя и не больно. Он долго смотрел на пропитанный кровью напульсник.

В его взгляде не было сочувствия — скорее тяжелое узнавание. Он был прапорщиком спецназа, он видел такие бытовые травмы у сослуживцев, которые возвращались из командировок и не могли найти себе места в мирной жизни. Он не знал, что конкретно произошло в её жизни до него, но он слишком хорошо знал этот запах отчаяния.

— Иди к скамейке, — негромко сказал он. — У меня в каморке перевязочный пакет.

Он не спрашивал «почему?», не спрашивал «зачем ты это сделала?». Он понимал, что если сейчас начнет ворошить её раны вопросами, она закроется окончательно. Он просто достал из аптечки хлоргексидин и чистые бинты.

Сел на низкую скамью рядом с ней. Катя сидела, опустив голову, глядя, как он осторожно разрезает её самодельную повязку. Когда открылись неровные, рваные порезы от стекла, он даже не дрогнул.

— Не загноилось, уже хорошо, — только и сказал он, промывая раны. — Но бить сегодня нельзя. Да и завтра тоже.

Его пальцы, грубые, в мозолях, касались её кожи с неожиданной аккуратностью. Катя чувствовала, как от этого спокойного, будничного жеста её накрывает волной. Она ждала лекций, ждала, что он назовет её дурой или выгонит. А он просто бинтовал её руку, как товарища в окопе.

— Артем... — она запнулась.

— Не надо, — пресек он, затягивая узел на бинте. — Завтра придешь, будешь работать только ногами. А сейчас собирайся. Поедем в Балаклаву, подышишь морем. В этом зале слишком мало кислорода для твоей головы.

Он встал и пошел переодеваться, оставив её один на один с аккуратно забинтованной рукой и странным, новым чувством — будто кто-то впервые за долгое время просто прикрыл ей спину, не требуя ничего взамен.

Дорога на Балаклаву в сумерках всегда кажется бесконечной. Старенькая Нива натужно ревела на подъемах, в салоне дрожал тусклый свет приборной панели. Артем вел машину уверенно, одной рукой, вторая привычно лежала на рычаге переключения передач.

Катя сидела на пассажирском сиденье, прижавшись плечом к двери. Она украдкой смотрела на его профиль: жесткая линия челюсти, сосредоточенный взгляд, глубокая складка между бровей. Внутри неё все дрожало. Это не было страхом. Это было то самое тягучее, болезненное желание, которое рождается из благодарности и одиночества. Ей хотелось просто протянуть руку и коснуться его ладони на руле. Просто почувствовать, что он здесь, что он — настоящий.

— Приехали, — коротко сказал Артем, глуша мотор.

Они остановились на одной из высот над Генуэзской крепостью. Внизу, в темноте, шумело черное море, разбиваясь о скалы. Севастополь остался где-то за холмами, светящимся маревом.

Они вышли из машины. Ветер здесь был резким, соленым, он мгновенно растрепал Катины волосы. Артем достал сигарету, щелкнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью.

— Красиво, — тихо сказала Катя, подходя ближе к обрыву.

— Здесь высоко, — отозвался он, выпуская дым в сторону моря. — Ветер сдувает лишние мысли. Тебе сейчас это полезно.

Катя повернулась к нему. В свете луны, пробивающейся сквозь рваные тучи, он казался еще старше, еще недоступнее.

— Почему вы мне помогаете? — спросила она. — Вы ведь могли просто забинтовать руку и отправить домой. Зачем мы здесь?

Артем посмотрел на неё. В его глазах читалась какая-то отеческая усталость, смешанная с глубоким пониманием жизни. Для него она была птенцом, у которого перебито крыло. Девочкой, которая по глупости или по несчастью попала в мясорубку и теперь ищет, за кого бы уцепиться, чтобы не утонуть.

— Потому что я видел много людей, которые ломались, Катя. И немногих, кто пытался встать. Ты пытаешься. Это заслуживает уважения.

— Только уважения? — она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Вы думаете, я просто маленькая дурочка, которая запуталась?

Артем затянулся, кончик сигареты ярко вспыхнул.

— Я думаю, что тебе восемнадцать. И что мир сейчас кажется тебе либо черным, либо белым. Ты видишь во мне спасителя, героя из кино. Но я — просто тридцатилетний мужик с кучей дерьма за плечами, который умеет только воевать и тренировать. Я не твой типаж, Катя. Тебе нужны сверстники, танцы на набережной, учеба... а не бинты в пыльном подвале.

— А если я не хочу танцев? — её голос задрожал от обиды и вспыхнувшего желания. — Если мне плевать на сверстников? Вы даже не смотрите на меня как на женщину.

Артем медленно выдохнул дым. Его лицо оставалось непроницаемым, как скала перед ними. Он видел, как она смотрит — этот жадный, отчаянный взгляд. Он чувствовал запах её кожи, тепло, исходящее от её тела. Конечно, он видел в ней женщину. Но он слишком хорошо знал, что её хочу— это лишь крик о помощи, попытка закрыть дыру в душе близостью с тем, кто сильнее.

— Я смотрю на тебя правильно, Катя, — его голос стал жестче. — Так, как должен смотреть человек, который не хочет сделать тебе еще больнее. Замерзла? Садись в машину.

Он отбросил окурок и первым пошел к машине, не оборачиваясь. Катя осталась стоять у края обрыва. Ей было больно, физически больно от его холодности. Она чувствовала себя нелепо со своим наивным чувством, но в то же время знала — он не прав. Он защищал её от самой себя, но именно эта защита медленно сжигала её изнутри.

Тренировка в этот день была особенно выматывающей. Артем не давал Кате пощады, заставляя отрабатывать удары локтями. Он видел, как она злится, как закусывает губу, стараясь не показать усталость. Она всё еще пыталась что-то ему доказать, а он всё так же держал дистанцию, общаясь короткими, рублеными фразами.

— Свободна, — бросил он, когда часы на стене показали восемь вечера.

Сам он остался в зале — нужно было подтянуть тросы. Через пятнадцать минут дверь раздевалки скрипнула. Артем мельком глянул в сторону выхода и замер.

Катя стояла у порога. На ней была короткая, едва прикрывающая бедра кожаная юбка, тонкие черные колготки в сеточку и высокие ботинки на шнуровке. Сверху — легкая косуха. Это был вызов.

Она распустила волосы, и в тусклом свете зала они казались золотистыми.

Артем медленно разогнулся. Его взгляд невольно прошелся по её ногам — длинным, стройным, подтянутым неделями его же тренировок. Внизу живота неприятно кольнуло. Он почувствовал, как по венам пошел жар, который он так тщательно подавлял.

— Ты куда это собралась? — голос прозвучал резче, чем он планировал.

— В центр. На набережную, — Катя вздернула подбородок. — Вы же сами сказали: мне нужны сверстники и танцы. Вот, иду соответствовать образу молодой девчонки.

Артем бросил ключ на маты. Звук получился тяжелым, гулким. Он подошел к ней — не как тренер, а как мужчина, в котором проснулся, собственнический инстинкт.

—В Севастополе вечер субботы — не самое спокойное время для таких нарядов, — он остановился в полуметре, и Катя почувствовала, как от него веет раздражением. — Ты только месяц как из депрессии вылезла. Хочешь найти приключений на эту юбку?

— А вам не всё равно? — она сделала шаг навстречу, почти касаясь его груди. — Вы же просто тренер. Какая вам разница, кто на меня посмотрит на Приморском или кто предложит проводить до дома?

Артем смотрел на её губы. Ему хотелось встряхнуть её, наорать, заставить переодеться в широкие штаны. Он понимал, что она делает это специально. Она выставляла себя как приманку, чтобы проверить его на прочность. Чтобы заставить его выйти из образа ледяной статуи.

Артем не стал устраивать сцен. Он просто смотрел на неё — долго, тяжело, как смотрят на человека, который собирается шагнуть в заминированное поле, зная, что запреты не помогут. Его лицо превратилось в ту самую каменную маску, которая так пугала и одновременно притягивала Катю.

— Ясно, — коротко бросил он, отводя взгляд. — Набережная так набережная.

Катя замерла. Она ждала чего угодно: крика, приказа переодеться, того, что он схватит её за руку. Но это равнодушие ударило под дых сильнее любого захвата.

— Тогда хорошего вечера. В понедельник жду без опозданий. Учти, если придешь с перегаром или невыспавшаяся — вылетишь из зала сразу.

Он развернулся и пошел в глубину зала, к стойке с гантелями, спиной к ней. Катя постояла еще несколько секунд, кусая губы от обиды. Ей хотелось, чтобы он совершил поступок, а он просто отпустил её, как постороннего человека. Она резко развернулась и, громко стуча каблуками по бетонному полу, вышла, хлопнув дверью.

Как только звук шагов Кати затих на лестнице, Артем бросил гантель на мат. Глухой удар отозвался в пустом помещении. Он не был равнодушен. Внутри него всё клокотало от ярости и странного, липкого беспокойства. Он знал Севастополь. Знал, сколько подонков ошивается на Приморском в субботу вечером, и знал, что Катя со своей новой уверенностью и короткой юбкой — идеальная мишень.

Он рванул в раздевалку. Сбросил тренировочные штаны, натянул джинсы, черную худи с капюшоном. Схватил ключи и телефон. Он не собирался быть её парнем или её папой. Он собирался быть её защитой .

Через пять минут он уже заводил Ниву.

Вечерний центр Севастополя гудел. На набережной Корнилова играли уличные музыканты и пахло солёным морем. Катя шла сквозь толпу, ловя на себе взгляды. Ей было неуютно. Юбка казалась слишком короткой, а холодный ветер с бухты неприятно лизал открытую кожу над коленями. Она зашла в кофейню, взяла стакан латте и присела на парапет у памятника Затопленным кораблям.

Ей было тошно. Весь этот выход в свет казался глупой попыткой вызвать эмоцию у человека, которому, как ей теперь казалось, на неё наплевать.

В пятидесяти метрах от неё, стоял Артём в черном капюшоне, он не спускал с неё глаз. Он видел, как к ней пытались подойти двое парней в модных куртках — она что-то резко ответила, и они отошли. Он видел, как она зябко кутается в косуху.

Его пальцы в карманах сжимались в кулаки. Он чувствовал себя идиотом. Тридцать лет, прапорщик в запасе, следит за девчонкой, как влюбленный школьник.

Она не запутавшаяся, — думал он. — Это ты, Тема, запутался. Она молодая, она заживет. А ты куда лезешь со своим багажом?

В какой-то момент Катя встала и пошла в сторону площади Нахимова. Путь лежал через неосвещенный участок сквера. Артем двинулся следом, держась на дистанции, мягко и бесшумно, как учили в учебке.

Из-за колонн внезапно вышли трое. Подвыпившая компания, судя по походке — местные искатели приключений.

— Опа, какая куколка, — один из них, в растянутом худи, преградил ей дорогу. — Ты чего одна в такой короткой юбочке? Замерзла, небось? Пойдем, согреем.

Катя попыталась обойти их, сердце забилось в самом горле.

— Отойдите, я вызываю полицию, — твердо сказала она, потянувшись к телефону.

— Ой, пугаешь, — хохотнул второй, перехватывая её за локоть. — Давай просто пообщаемся

Катя дернулась, вспоминая приемы, но от страха ноги стали ватными. И тут за спинами парней возникла фигура. Бесшумно, как призрак. Артем не стал кричать или предупреждать. Он просто положил руку на плечо того, кто держал Катю, и сжал. Звук хрустнувшего сустава заставил парня вскрикнуть.

— Руку убрал, — голос Артема был тихим.

Тот, что держал Катю, попытался развернуться и ударить, но Артем сработал на опережение: короткий удар в челюсть, и парень осел на асфальт. Остальные двое, оценив габариты и профессиональный холод в глазах противника, предпочли скрыться в темноте сквера, даже не оглядываясь на товарища.

Наступила тишина. Катя стояла, прижавшись к холодному камню , её трясло. Артем тяжело дышал, глядя на свои кулаки, потом медленно повернулся к ней.

— Ты следил за мной? — выдохнула она.

— Как видишь, — честно ответил он, не пытаясь оправдываться. — Потому что ты идиотка, Катя. Маленькая, глупая идиотка, которая думает, что если она наденет кусок кожи, то станет взрослой.

Катя смотрела на него, и в её глазах страх сменился ослепительным пониманием. Она видела его насквозь. Видела, что его холодность — это не брезгливость, а его единственный способ спасти её от самого себя.

Она молча прижалась лбом к его груди, обхватив руками его пояс.

Артем не стал её обнимать. Он стоял, тяжело дыша, и в какой-то момент Катя увидела, как его лицо снова застывает, превращаясь в ту самую непроницаемую маску.

— Ты ищешь неприятности на свою попу, Катя. И, надо признать, у тебя это отлично получается. Даже талантливо.

Катя замерла, слова ударили резче, чем холодный ветер с бухты.

— Артем, я не...

— Пошла к машине, — перебил он, не глядя на неё. — Живо.

Он шел впереди, чеканя шаг, не оборачиваясь, чтобы проверить, идет ли она следом. Он знал, что идет. Артем завел мотор, и машина сорвалась с места, дернувшись на брусчатке.

Он вел жестко, быстро переключая передачи. Катя видела, как побелели его костяшки на руле. Она сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала себя униженной. Её откровенность, её порыв — всё это разбилось о его внезапную грубость.

— Ты думаешь, это игра? — вдруг заговорил он, не отрывая взгляда от дороги. — Думаешь, если ты выучила пару связок, то стала бессмертной? Сегодня тебе просто повезло, что я оказался рядом. А завтра? Ты хочешь доказать мне, какая ты взрослая? Взрослые не подставляются под удар ради того, чтобы позлить тренера.

— Я не хотела вас злить, — тихо ответила она, глядя в окно на пролетающие огни Остряков.

— Ты хотела внимания. Ты его получила. Довольна? — он резко затормозил у её подъезда. — Выходи.

Катя взялась за ручку двери, но помедлила.

— Вы ведь следили за мной, потому что вам не всё равно. Зачем вы сейчас так со мной?

Артем медленно повернул голову. В полумраке салона его глаза казались абсолютно черными.

— Мне не всё равно на то, чтобы мой труд не пошел прахом из-за твоей глупости. Иди домой, Катя. И юбку эту... сожги или выбрось. В зал в понедельник — в форме. Без опозданий.

Он дождался, пока она зайдет в подъезд и закроет за собой тяжелую железную дверь. Только тогда Артем ударил ладонью по рулю, выругавшись в пустоту салона.

Понедельник в зале на Большой Морской всегда был самым шумным днем, но для Артема он превратился в бесконечное ожидание. Он то и дело поглядывал на настенные часы, проверял дверь, но Катя не появилась ни в шесть, ни в семь.

Она лежала дома, на Остряках, свернувшись калачиком под тёплым пледом. В комнате было темно, за окном выл ветер. Катя чувствовала себя пустой.

В голове на набатом били слова врача из женской консультации, которая сухо констатировала: «Беременности нет. Гормональный сбой на фоне сильнейшего стресса. Организм просто выключил репродуктивную систему, чтобы выжить. Пейте витамины, меньше нервничайте».

Легко сказать — меньше нервничайте, когда каждый вдох дается с трудом.

Телефон на тумбочке завибрировал в пятый раз. «Артем (Зал)» — высветилось на экране. Катя смотрела на вспыхивающий дисплей с каким-то болезненным удовлетворением.

Пускай. Пусть этот холодный принц, который так красиво рассуждает о дисциплине и юбках, посидит в своем пустом подвале и подумает, куда она делась.

Артем тем временем мерил шагами зал. Внутри нарастало чувство, которое он не испытывал со времен службы — предчувствие беды. В голову лезли картины субботнего вечера: те трое парней, её беззащитные плечи.

— Черт, — рыкнул он, хватая куртку.

Артем не стал звонить в шестой раз. Он просто запер зал и погнал на Остряки. Внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.

Он буквально взлетел по лестнице и начал методично долбить в дверь.

— Катя! Открывай! Я сейчас МЧС вызову, я не шучу!

За дверью послышалась какая-то возня, тяжелый вздох, и замок наконец щелкнул. Когда дверь приоткрылась, Артем замер. Катя стояла перед ним, вцепившись пальцами в косяк. Бледная, как мел, с капельками пота на лбу, она была почти полусогнута, будто её ударили под дых и она никак не могла разогнуться.

— Уходи... — выдохнула она, и тут же охнула, прижимая ладонь к низу живота.

Артем, не спрашивая разрешения, шагнул внутрь и подхватил её под локоть, не давая осесть на пол.

— Где болит? Живот? Аппендицит? — его голос, обычно стальной, сейчас вибрировал от тревоги.

— Нет... — Катя уткнулась лбом в его плечо, чувствуя, как от его запаха — голову ведет еще сильнее. — Просто... задержка была. А сегодня организм будто проснулся. На тебя он так среагировал, что ли.

Она слабо усмехнулась, но новая вспышка боли заставила её зажмуриться до искр. Тело, замершее после насилия, наконец-то решило ожить, и сделало это максимально жестоко.

Артем, подхватил её на руки. Она показалась ему невесомой.

Он уложил её на кровать, быстро окинул взглядом комнату.

— Дома есть что-то от боли?

— Нет — прошептала Катя.

—Жди. Пять минут.

Он сорвался с места, в круглосуточную аптеку в соседнем доме.

Вернувшись, он заставил её выпить таблетку, приподняв ей голову и коснувшись губами края стакана.

Катя лежала на боку, свернувшись калачиком. Обезболивающее еще не подействовало.

— Поясница... — прошептала она. — Так тянет, будто позвоночник выкручивают.

Артем помедлил. Он понимал, что это грань. Что заходить в её спальню и касаться её тела в такой момент — это нарушение всех его же правил. Он сел на край кровати и положил свою огромную, горячую ладонь ей на поясницу.

— Перевернись на живот. Немного, — негромко сказал он.

Катя подчинилась. Его руки начали медленно, круговыми движениями разминать напряженные мышцы в основании позвоночника. Тепло от его ладоней просачивалось сквозь кожу . Боль начала медленно отступать, сменяясь густой, обволакивающей негой.

Катя не выдержала. Тихий, но такой глубокий стон сорвался с её губ — первый в её жизни стон, вызванный не страхом, а чистым удовольствием от облегчения и близости.

Рука Артема на секунду замерла. Этот звук ударил по его нервам сильнее, чем любой выстрел. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он видел изгиб её талии, слышал её сбивчивое дыхание и понимал — еще чуть-чуть, и он не сможет остановиться.

Он резко убрал руку.

— Всё, — его голос снова стал сухим, как наждак. — Таблетка подействует через десять минут. Поспи.

Он встал и отошел к окну, спиной к ней, глядя на огни Севастополя. В нем снова проснулся холодный принц.

— Завтра в зал не приходи, — бросил он, не оборачиваясь. — Отлеживайся. И не смей больше не брать трубку. Поняла?

— Поняла, — тихо ответила Катя, закрывая глаза. Боль уходила, а на её месте оставалось странное чувство: она знала, что за его грубостью скрывается пожар, который он боится потушить.

Пять дней Катя копила в себе эту смесь благодарности и злости. Его руки на её пояснице, тот хриплый голос, а потом — резкий холод. Она чувствовала себя так, будто её сначала отогрели, а потом выставили босой на лед.

В понедельник она пришла в зал.

Артем стоял к двери спиной, перематывая бинты на руках. Услышав шаги, он не обернулся, лишь коротко бросил:

— Живая? Вставай на разминку. Три круга, потом...

Он замолчал, когда она прошла мимо него к мешкам. На Кате были обтягивающие леггинсы и крошечный спортивный топик из тонкого трикотажа. Она не надела под него белье. В прохладном, сыром подвале ткань не скрывала ничего: при каждом движении, при каждом вдохе очертания её груди становились вызывающе четкими.

Артем медленно опустил руки. Он смотрел ей в спину, и внутри у него всё натянулось, как струна, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам.

— Это что за форма? — его голос был тихим, как предупредительный рык пса.

— Спортивная, — Катя обернулась, вызывающе глядя ему прямо в глаза. Она специально глубоко вздохнула, заставляя ткань натянуться еще сильнее. — В зале душно, Артем. Вы же сами говорили — здесь мало кислорода.

Артем сделал шаг к ней. Он пытался смотреть ей в лицо, но взгляд предательски соскальзывал вниз. Он видел, как под его пристальным вниманием её кожа покрывается мурашками, а соски становятся еще тверже. Это был открытый вызов, чистая провокация, и оба это понимали.

— Ты издеваешься надо мной? — он подошел вплотную. Его дыхание обжигало ей лоб. — Думаешь, я не вижу, что ты творишь?

— А что я творю? — Катя подалась чуть вперед, почти касаясь грудью его футболки. — Я просто пришла тренироваться. Или мой вид мешает вашей дисциплине ?

Артем сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. В его глазах вспыхнуло то самое животное, которое он так старательно прятал. Он был мужчиной в самом соку, он не прикасался к женщине вечность, а перед ним стояла та, которую он спасал, которую выхаживал и которую теперь хотел так сильно, что в ушах стоял гул.

— Уйди в раздевалку и надень футболку, — процедил он, борясь с желанием просто сгрести её в охапку.

— Нет.

— Катя. Не играй с огнем. Ты не представляешь, как легко я могу забыть, что я твой тренер.

— Так забудь, — прошептала она, глядя на его губы. — Хватит быть героем. Просто посмотри на меня.

Артем не выдержал. Он резко прижал её к стене, втискиваясь своим тяжелым, жестким телом в неё. Катя почувствовала кожей его ремень, его напряженные мышцы и тот жар, который шел от него волнами. Его лицо было в миллиметре от её шеи.

Он потянул носом воздух, зажмурился и резко отпрянул.

— Пошла вон, — выдохнул он, отворачиваясь к окну.

Катя стояла, тяжело дыша. Она видела его спину, видела, как ходят его лопатки. Она победила — он повелся, он сорвался. Но радости не было. Было только гулкое одиночество в груди. Она поняла, что его броня куда толще, чем ей казалось, и пробивать её придется долго.

Артем смотрел на нее, и в груди у него все сворачивалось в тугой, горячий узел.

Он уже подписал рапорт. Завтра в восемь ноль-ноль он должен был явиться в расположение части в Казачьей бухте. Никаких больше подвалов, никаких тренировок за деньги. Он возвращался туда, где всё было понятно: приказ, исполнение, устав. Он бежал от неё, прикрываясь службой как щитом.

Когда она уходила, он стоял в дверях зала и смотрел ей вслед, пока она не скрылась в переулке. Он не сказал ей «до свидания». Он просто выключил свет в подвале.

На следующий день Катя, как обычно, пришла к шести вечера. Она хотела извиниться за тот случай с топиком. Но дверь в подвал была заперта, а на ржавой ручке висел замок, которого раньше не было.

Она прождала час. Телефон Артема был «вне зоны доступа».

Через три дня она увидела его. Случайно.

Она шла мимо штаба флота, когда из ворот выехал военный УАЗ. На пассажирском сиденье, в идеально отглаженной офисной форме, сидел Артем. Его лицо было еще более суровым и закрытым, чем в зале. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу.

Катя замерла на тротуаре, он проехал в паре метров от нее, не повернув головы. В этот момент она всё поняла. Он не уехал, не бросил город. Он просто вычеркнул её. Он выбрал свою стену, свою службу, свою тишину.

Она стояла посреди шумного Севастополя, и слезы, которые она так долго сдерживала на тренировках, наконец-то потекли по щекам. Но она не шмыгала носом. Она стояла прямо, с высоко поднятой головой, как он её учил.

Прошел месяц. Катя больше не искала встреч. Она продолжала заниматься сама — бегала по утрам вдоль моря, отрабатывала удары по воображаемой цели в парке. Но тело предательски помнило каждое его движение.

Попытка номер один

Артем сидел за дальним столиком в углу одного из тех клубов в Артбухте, где музыка долбит так, что чувствуешь её костями.

На нем была простая черная рубашка с подвернутыми рукавами, в руках — стакан с виски и льдом.

— Да ладно тебе, Артем, расслабься! — Сашка, сослуживец по части и по совместительству лучший друг, хлопнул его по плечу. — Месяц в строю, присягу заново вспомнил, надо же отметить. Смотри, какие девчонки в Севастополе выросли.

Артем лишь кивнул, не сводя взгляда со стакана. Он вернулся на службу, чтобы навести порядок в голове, чтобы стены части отгородили его от образа девчонки с разбитыми костяшками. Но тишина в казарме по ночам работала против него.

— Глянь, глянь на ту, в коже! — Сашка толкнул его в бок, указывая на центр танцпола. — Вот это характер.

Артем медленно поднял глаза. Гул в ушах мгновенно сменился звоном.

Это была она. Та самая короткая юбка, которая так его бесила. Те же волосы, рассыпанные по плечам. Катя стояла под неоновыми лучами, и вокруг неё будто образовался вакуум. Она не просто танцевала — она двигалась так, как он её учил: уверенно, гибко, владея каждым сантиметром своего тела. Но теперь эта уверенность была пропитана вызовом.

Она видела его. Он понял это по тому, как она резко вскинула подбородок, когда их взгляды встретились через весь зал. Катя не отвела глаз. Наоборот, она начала двигаться медленнее, откровеннее, глядя прямо на него. Вокруг неё уже увивались какие-то парни, кто-то пытался прикоснуться к её талии, но она ловко уходила от рук, не прерывая зрительного контакта с Артемом.

Она наказывала его. За молчаливый уход, за закрытый зал, за тот УАЗик у штаба.

Артем чувствовал, как внутри него закипает ярость. Виски в стакане дрожал от того, как сильно он сжал пальцы.

— Э, ты чего? — Сашка осекся, увидев, как изменилось лицо друга.

Артем не ответил. Он поставил стакан на стол так, что лед звякнул, и встал. Он шел через толпу, как ледокол через крошево. Люди инстинктивно расступались, чувствуя исходящую от него угрозу.

Катя видела, как он приближается. Её сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, но она продолжала танцевать, пока он не оказался в шаге от неё.

— Домой, — рыкнул он. Это не был приказ тренера, это был рык мужчины, который дошел до предела.

— Я еще не натанцевалась, товарищ прапорщик, — выдохнула она, обдавая его запахом духов и легкого вина. Она специально качнула бедрами, почти касаясь его брюк.

Артем больше не собирался разговаривать. Он не думал о том, что скажут сослуживцы или люди вокруг. Он просто схватил её за запястье — жестко, как на тренировке — и рванул на себя.

— Э, слышь, полегче! — какой-то парень попытался заступиться за даму, положив руку Артему на плечо.

Артем обернулся. Одного взгляда его горящих глаз хватило, чтобы парень отдернул руку и попятился.

— Ушел, — коротко бросил Артем.

Он буквально потащил Катю за собой к выходу. Она не сопротивлялась, едва поспевая за его широким шагом на своих каблуках. Весь её гонор испарился, как только они вышли на прохладный воздух набережной.

Он дотащил её до своей машины, припаркованой в тени деревьев, и прижал спиной к двери.

— Ты что творишь? — выдохнул он ей в самые губы. — Ты понимаешь, во что ты играешь?

— А ты? — Катя смотрела на него с вызовом, в её глазах стояли слезы. — Ты просто исчез. Бросил меня. Думал, я буду сидеть и ждать, пока ты решишь, что я достаточно взрослая?

Артем смотрел на её дрожащие губы, на её шею. Весь месяц его выдержки рухнул в одну секунду. Он понял, что проиграл эту войну самому себе.

Артем практически забросил её в салон своего нового автомобиля. Дверь захлопнулась с глухим звуком, отсекая шум набережной и огни клуба.

В салоне воцарилась тяжелая тишина. Артем сел за руль, но не спешил заводить мотор. Его руки лежали на руле, и Катя видела, как сильно напряжены его предплечья. Она чувствовала, как от него исходит жар — ярость, смешанная с тем самым желанием, которое она так отчаянно провоцировала на танцполе. Она победила: его стена дала трещину, он сорвался, он примчался за ней.

Катя сидела, тяжело дыша, поправляя сбитую юбку. Она ждала, что он сейчас набросится на нее с поцелуями или очередным выговором, но Артем просто глубоко выдохнул и завел двигатель.

Машина мягко тронулась. Весь путь до Остряков они проехали в молчании. Артем смотрел только на дорогу, его профиль в свете уличных фонарей казался высеченным из камня. Но внутри него шел бой. Катя в этом полумраке, со спутанными волосами и горящими глазами, была невыносимо красивой. Ему хотелось остановить машину где-нибудь в темном переулке, но он понимал: если он сделает это сейчас, это будет просто секс, вызванный адреналином и её травмой. А она была ему действительно дорога. Слишком дорога, чтобы превращать всё в банальную интрижку.

Когда внедорожник замер у её подъезда, Артем даже не заглушил мотор.

— Приехали — коротко бросил он.

Катя повернулась к нему, её глаза блестели в темноте. Она ждала хотя бы жеста, хотя бы попытки прикоснуться.

— И это всё? — прошептала она. — Ты просто отвезешь меня домой после всего этого?

— Доброй ночи, Катя, — тихо сказал он. — Иди домой.

Она молча вышла из машины, чувствуя, как обида смешивается с азартом. Хлопнула дверь, и машина тут же сорвалась с места, скрываясь в темноте двора.

Катя стояла у подъезда и смотрела вслед красным габаритным огням. В её голове уже зрел план. Она поняла его слабость: он боится не её, он боится себя рядом с ней. А значит, ей просто нужно стать той силой, которой он не сможет сопротивляться. Она больше не была жертвой, она стала охотницей.

А Артем, проезжая через ночной город, до боли сжимал руль. В его голове, вопреки всем уставам и логике, пульсировала только одна мысль: «Какая же она красивая.».

Её пыпытка номер два

Холодный севастопольский ноябрь в этом году был особенно колючим. Ветер с бухты пробивал до костей, но Катю это не останавливало. Она стояла у КПП части в Казачьей бухте, накинув легкое пальто нараспашку. Под ним было платье, вызывающе короткое, цвета спелой вишни, с глубоким вырезом, который подчеркивал каждую линию её тела.

Сашка, сослуживец Артема, стоял рядом с ней, прислонившись к курилке. Он широко улыбался, что-то увлеченно рассказывая и то и дело наклоняясь к её лицу, имитируя интимную близость. Саша играл свою роль блестяще: он давно хотел встряхнуть своего угрюмого друга, который после возвращения в строй превратился в ходячий устав.

— Идет, — шепнул Сашка, заметив краем глаза мощную фигуру Артема, выходящую из здания штаба.

Катя тут же звонко рассмеялась, коснувшись ладонью плеча Саши и чуть подавшись вперед, так, чтобы разрез платья стал еще очевиднее.

Артем остановился в десяти метрах. Его взгляд мгновенно зафиксировал картинку: холод, почти раздетая Катя и его лучший друг, который буквально поедает её глазами.

Внутри Артема всё перевернулось. Ярость, ревность и желание схватить её, укрыть своим бушлатом и унести подальше от чужих взглядов, вспыхнули как пороховой склад. Но он не был бы собой, если бы поддался так просто. Он слишком долго учил Катю самоконтролю, чтобы сейчас самому его потерять на глазах у всей части.

Он медленно подошел к ним. Катя замерла, ожидая взрыва, рыка, того самого утаскивания, которое было в клубе. Она уже чувствовала вкус своей победы.

Артем остановился, окинул их обоих коротким, ничего не выражающим взглядом.

— Саня, отчет по стрельбам завтра до восьми утра мне на стол, — сухо бросил он.

Затем он перевел взгляд на Катю. Его глаза на секунду задержались на её ключицах, покрасневших от холода, и в глубине зрачков мелькнуло что-то похожее на боль. Но он лишь едва заметно кивнул ей.

— Смотри не заболей, Катя. Ветер сегодня штормовой.

Он просто прошел мимо. Не оборачиваясь, он подошел к своей машине, сел в салон, захлопнул дверь и завел мотор. Через минуту внедорожник сорвался с места.

Катя стояла, обхватив себя руками за плечи. Её била мелкая дрожь — теперь уже не от игры, а от настоящего холода и обиды.

— Удалась провокация? — тихо спросил Сашка, провожая взглядом машину друга. — По-моему, он нас даже не заметил.

— Заметил, — прошептала Катя, глядя на пустую дорогу. — Видел бы ты, как у него кулаки сжались.

Она не знала, что за рулем Артем едва не свернул руль. Он ехал, глядя перед собой, а перед глазами стояло её лицо и этот тонкий шелк платья. Он понимал, что она играет с ним, понимал, что Сашка в деле.

Провокация удалась, но её цена была слишком высокой — тихая война между ними переходила в стадию измора.

Попытка номер три

Вечер в казарме тянулся медленно. Артем сидел за столом, заполняя журналы боевой подготовки, когда телефон на краю стола коротко завибрировал. Он не планировал смотреть — дисциплина превыше всего — но экран высветил сообщение от Кати.

Он нажал на уведомление, и воздух в легких внезапно закончился.

Это было фото из примерочной. Катя стояла вполоборота к зеркалу, телефон закрывал часть лица, но всё остальное было как на ладони. На ней был комплект из тончайшего черного кружева, который почти ничего не скрывал.

Артем невольно увеличил снимок. После тренировок её тело стало идеальным: упругий, прорисованный пресс, аккуратные спортивные бедра и высокая грудь, которую кружево едва удерживало. Кожа казалась атласной в теплом свете ламп магазина. Но больше всего его добила тонкая бретелька, чуть сползшая с плеча, и её поза — вызывающая, кокетливая, совершенно не похожая на ту напуганную девочку, которую он когда-то встретил.

Артем почувствовал, как кровь мгновенным, горячим потоком ударила вниз. Форменные брюки стали невыносимо тесными. Эрекция была такой резкой, что он был вынужден отодвинуться от стола, тяжело дыша. В висках застучало.

Следом пришло второе сообщение:

«Никак не могу выбрать: черное или красное? Как думаешь, какое лучше?»

Артем сжал телефон так, что корпус хрустнул. Он уже представлял, как срывает это кружево, как его руки ложатся на эти изгибы, которые он так долго запрещал себе даже мысленно касаться. Пальцы сами набрали ответ:

«Ты что творишь? Зачем ты мне это прислала?»

Ответ пришел через секунду — невинный и убийственный одновременно:

«Ой! Прости, Артем.Это я подруге хотела скинуть, посоветоваться. Не тебе. Удаляю.»

И фото действительно исчезло из чата. Но в сетчатке его глаз оно выжглось навсегда.

Артем откинулся на спинку стула, закрыв глаза и пытаясь унять бешеный ритм сердца. Он понимал, что это была ложь. Каждая пиксель этого фото была предназначена для него. Она била без промаха, точно в цель, разрушая последние остатки его самообладания.

Он встал, чувствуя, как пульсирует возбуждение, и подошел к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его стена не просто дала трещину — она осыпалась к чертям. Эта девчонка играла с ним, как кошка с мышью, и самое страшное было в том, что ему это чертовски нравилось.

— Ну погоди, — прошептал он в темноту, и в его голосе уже не было холода. Было обещание.

Артем не поехал к ней в тот же вечер. Он знал: если он ворвется к ней сейчас, когда кровь еще кипит от того фото, он просто подтвердит её теорию о том, что ею можно только пользоваться.

Он дождался следующего вечера. Приехал к ней без предупреждения, в гражданском, вымотанный и серьезный. Когда Катя открыла дверь, она была в обычном домашнем халате, и этот контраст с вчерашним снимком ударил по Артему еще сильнее.

— Нам нужно поговорить, — он прошел в квартиру, не дожидаясь приглашения. — По-настоящему. Без этих твоих игр с Сашкой и фотосессий в белье.

Они сели на кухне. Артем долго молчал, глядя на свои руки, сцепленные в замок.

— Расскажи мне, — тихо попросил он. — Что именно случилось в тот вечер? Всё. Я должен знать, с чем мы боремся.

Катя сначала вздрогнула, но потом начала говорить. Голос её был ровным, почти механическим. Она рассказала про НЕГО, про ту квартиру, про холод кафеля и то парализующее чувство беспомощности, когда собственное тело перестало ей подчиняться, про кровь, боль и гадкое чувство. Она не плакала, но Артем видел, как побелели её пальцы, сжимающие край кружки.

Когда она закончила, в кухне повисла мертвая тишина. Артем чувствовал глухую, черную ярость к тому уроду, но еще больше — непонимание.

— Я не понимаю одного, Катя, — он поднял на неё тяжелый взгляд. — Ты прошла через изнасилование. Через ад, где тебя использовали как вещь. Почему теперь ты сама выставляешь себя напоказ? Эти юбки, эти фото.Ты будто специально провоцируешь весь мир. И меня. Зачем? После такого люди обычно закрываются, прячутся в мешковатую одежду. А ты будто идешь в атаку.

Катя горько усмехнулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— А ты не понимаешь, Артем? В ту ночь я лишилась контроля над своим телом. Оно мне не принадлежало. Его просто взяли. И теперь я до смерти боюсь снова стать той беспомощной девочкой.

Она встала и подошла к нему вплотную.

— Когда я одеваюсь так, когда я вижу, как у тебя сбивается дыхание или как Сашка не может отвести глаз — я чувствую власть. Теперь я решаю, кто на меня смотрит. Я решаю, чье желание пробудить. Это мой способ доказать себе, что моё тело снова принадлежит мне. Что я — не испорченный товар, а сила.

Она коснулась его плеча, и её голос упал до шепота.

— А тебя я соблазняю, потому что ты единственный, кто видел меня в самом низу. И если ты, такой правильный и холодный, захочешь меня, значит я окончательно победила ту тварь внутри себя. Значит, я снова живая.

Артем смотрел на неё, он наконец понял: её провокации не были похотью. Это был её крик, её броня, её способ вылечиться через огонь.

— Катя — он медленно встал, оказываясь в опасной близости. — Тебе не нужно ничего доказывать через юбки. Ты и так победила.

Он осторожно, почти благоговейно, взял её лицо в свои ладони.

— Но если ты думаешь, что я железный, то ты ошибаешься. Я хочу тебя так, что это превращается в пытку. Но я хочу, чтобы это случилось не потому, что ты ведешь войну со своим прошлым. А потому, что ты видишь во мне человека, а не просто способ реабилитации.

Вечер был тихим, без привычного для ноября штормового надрыва. Артем заехал за ней в семь. Когда Катя вышла из подъезда, она выглядела иначе. На ней не было ни боевой мини-юбки, ни вызывающего выреза. Простое трикотажное платье песочного цвета чуть ниже колен и мягкое светлое пальто. Она выглядела не как охотница, а как девушка, которая наконец-то позволила себе быть хрупкой.

Артем стоял у машины, держа за спиной что-то объемное. Когда она подошла, он протянул ей букет. Это не были пафосные алые розы, которые обычно дарят роковым женщинам. Это были нежно-розовые ранункулюсы, похожие на маленькие пушистые облака, перемешанные с веточками эвкалипта.

— Это тебе, — негромко сказал он.

Катя замерла, вдыхая тонкий, едва уловимый аромат. За всю её недолгую жизнь ей дарили цветы лишь на праздники в университете или на дни рождения — дежурные букеты. Но эти... они были первыми цветами, подаренными мужчиной.

— Спасибо, — прошептала она, и Артем заметил, как её глаза подозрительно блеснули.

Они поехали в Артбухту. Вечерний Севастополь жил своей жизнью: огни паромов отражались в черной воде, у памятника Сенявину кто-то играл на саксофоне. Они гуляли вдоль набережной, и Артем впервые не держал дистанцию в полметра. Он осторожно взял её за руку, переплетая свои пальцы с её — тонкими и прохладными.

— Знаешь, — нарушил он тишину, когда они остановились у парапета, глядя на уходящий вдаль рейд, — я ведь до тебя думал, что моя жизнь — это просто прямая линия, зал, сон. И никаких отклонений. А потом появилась ты со своими разбитыми руками и этим упрямым взглядом.

Они зашли в небольшое уютное кафе с видом на море, где пахло кофе и корицей. Никакого пафоса, только они двое. Катя поймала себя на мысли, что ей больше не хочется ловить на себе чужие взгляды. Ей было достаточно того, как Артем смотрел на неё — не как на объект или ученицу, а как на что-то бесконечно ценное, что он наконец-то нашел и не собирается отпускать.

Когда они снова вышли на воздух, набережная опустела. Артем остановился под светом старого фонаря.

— Катя, я не обещаю, что со мной будет легко. Я — сухарь, солдат. Но я обещаю, что больше никто и никогда не заставит тебя бояться.

Он наклонился и впервые поцеловал её горячо, но так нежно.

Предновогодний Севастополь накрыло ледяным дождем. Ветер с бухты пробирал до костей, а в старой пятиэтажке на Остряках, как назло, лопнула труба. Катя сидела в квартире, закутавшись в два одеяла, и смотрела, как пар идет изо рта. Внизу живота привычно потягивало — третий день цикла в этот раз выдался особенно выматывающим.

Когда в дверь постучали, она даже не сразу нашла силы встать. На пороге стоял Артем. В руках — пакет, на плечах — капли дождя, а в глазах — решимость.

— Собирайся, — коротко бросил он, окинув взглядом её промерзшую комнату. — У меня дома жара. Я не оставлю тебя здесь замерзать в новогоднюю ночь.

Через двадцать минут они уже приехали в его логово, внутри действительно было тепло, пахло хвоей — в углу стояла небольшая сосна, украшенная только гирляндой.

— Иди в душ, согрейся. Я пока приготовлю ужин, — Артем мягко подтолкнул её в сторону ванной.

Выйдя из душа, Катя замерла перед зеркалом. Она чувствовала себя уязвимой. Третий день менструации всегда казался ей временем «не в форме». Его намёк на душ и её боязнь, что сегодня, когда они наконец-то наедине в такой интимной обстановке, она не сможет быть той идеальной красавицей с фото в белье.

Когда она вышла в гостиную в его огромной футболке, Артем сидел на диване. Свет был приглушен, только мерцали огни на сосне.

— Тёма— она присела рядом, поджав ноги, и опустила глаза. — Я сегодня не совсем в форме. Ну, ты понимаешь. Женские дела. Я не хотела, чтобы наш первый вечер у тебя дома был таким... неэстетичным что-ли. Можешь отвезти меня обратно домой?

Артем медленно повернулся к ней. Он взял её за руку и притянул к себе, усаживая на колени.

— Катя, посмотри на меня, — его голос был тихим и бесконечно серьезным. — Ты думаешь, меня это пугает? Или делает тебя менее желанной?

Он осторожно заправил прядь её волос за ухо.

— Я знаю, что твой первый раз был связан с болью и кровью, которую ты не выбирала. Та ночь была насилием. Но сегодня всё по-другому. Твой организм просто живет. И если сегодня будет немного крови — пусть это будет правильная кровь. Та, что говорит о жизни. Я хочу, чтобы ты знала: для меня ты чистая и желанная в любом состоянии.

Катя почувствовала, как внутри всё дрогнуло. Он будто прочитал её самый потаенный страх.

— Я боюсь, что всё будет не так, как в кино, — прошептала она.

— Будет так, как нужно нам, — Артем коснулся губами её лба. — Я буду твоим первым, Кать. По-настоящему первым.

Он начал целовать её — медленно, бережно, давая ей время привыкнуть к каждому движению. В его руках не было грубости, только контролируемая сила и бесконечное терпение. Когда он перенес её на кровать. В эту ночь под тихий шепот дождя за окном и мерцание гирлянды Артем действительно стал её первым. Он заполнил собой всё пространство, вытесняя старые кошмары теплом своих рук и шепотом признаний. И когда она вскрикнула — не от боли, а от оглушительного открытия собственного тела — она поняла, что наконец-то свободна.

Утро первого января в Севастополе было тихим и туманным. В квартире Артема царил полумрак, нарушаемый только слабым светом гирлянды, которую они забыли выключить. Катя проснулась первой. Она лежала, прижавшись к его горячему плечу, и слушала его ровное, глубокое дыхание.

Вчерашняя ночь была наполнена нежностью, о которой она даже не смела мечтать. Но внутри, в самой глубине души, всё равно зудела крошечная, болезненная мысль. Катя вспомнила момент, когда Артем потянулся к тумбочке за защитой. В её девичьем, израненном представлении о настоящей любви всё было иначе: она думала, что если мужчина действительно принимает женщину, если он не считает её грязной после того, что с ней случилось, то он захочет чувствовать её полностью, без всяких барьеров.

«Значит, он всё-таки брезгует? — пронеслось у неё в голове. — Боится заразиться? Считает, что я всё ещё несу на себе след того урода?»

Она попыталась осторожно отстраниться, но Артем, даже во сне, почувствовал движение и крепче прижал её к себе.

— О чем думаешь? — прохрипел он, не открывая глаз.

— О нас, — тихо ответила Катя. — Артём, а почему ты,вчера... ну, использовал презерватив?

Артем открыл глаза и медленно приподнялся на локте, внимательно вглядываясь в её лицо. Он увидел в её глазах ту самую тень сомнения, которую так боялся.

Катя закусила губу и отвела взгляд.

— Я думала, что когда люди любят... они не ставят преград. А так получается, что я для тебя всё ещё какая-то... не такая.

Артем тяжело вздохнул и, взяв её за подбородок, заставил посмотреть на себя.

— Послушай меня внимательно, Катя.Ты для меня чище любого снега в горах. Но именно потому, что я тебя люблю, я несу за тебя ответственность.

Он сел на кровати, не выпуская её руки.

— Мы не планировали ребенка прямо сейчас, верно? Ты учишься, тебе нужно встать на ноги, прийти в себя. Моя обязанность — защищать тебя. От боли, от страха и от последствий, к которым ты сейчас не готова. Использовать защиту — это не признак брезгливости. Это высший признак уважения к женщине. Я хочу, чтобы каждый наш раз приносил тебе только радость и покой, а не тревогу о том, что будет завтра.

Он наклонился и поцеловал её в плечо, там, где была видна тонкая вена.

— Твое тело — это храм, Кать. И я вхожу в него с благоговением. Я хочу, чтобы ты чувствовала мою заботу, а не только страсть. Со временем, когда мы будем готовы к семье, всё будет иначе. Понимаешь?

Катя почувствовала, как тяжелый ком в груди медленно растворяется. Она поняла, что её представления о грязном и чистом были навязаны тем ужасом, что она пережила. Артем не выстраивал стену между ними — он строил крепость вокруг неё.

— Спасибо, — прошептала она, обнимая его за шею. — Кажется, я только сейчас начинаю понимать, что такое настоящий мужчина.

— Ну, тогда идем завтракать, понимающая, — улыбнулся он, шлепая её по ягодице. — Первое января, в холодильнике оливье и крабовый салат.

Они сидели на кухне, пили кофе и смотрели в окно на бухту, где туман постепенно рассеивался. Впереди был целый год, и Катя точно знала: в этом году она не будет бежать от себя.

Артем смотрел на неё и улыбался. Он знал, что служба в части будет тяжелой, что Севастополь еще не раз испытает их на прочность штормами и ветрами, но теперь у него был дом — не просто четыре стены, а эта девчонка с смелым взглядом.