2 - Фортуна улыбнулась виновато (джен)

Он потратил два дня, чтобы дойти до Лондона, отправить из магического анклава сову с письмом в Абингдонский монастырь королевского графства Беркшир, где находилась резиденция Великого Магистра, и возвратиться обратно в опостылевшую деревню. К его радости нанятая в Лондоне серая сипуха вернулась уже на следующий день и принесла краткое послание, закрытое каплей тёмного воска и адресованное «Салазару, Мастеру алхимии», которое он нетерпеливо вскрыл.

«Из дома Великого Магистра алхимии Годвина сообщается: вам назначено на 12 й день Второго Лида в девятый час», — и ни подписи, ни звания писавшего. Но это понятно — когда-нибудь он сам станет тем, кому адресуют просительные письма, а его писец или помощник будет отвечать на них столь же кратко, холодно и строго. Главное, что уже через три дня он встретится с Магистром и произведёт на него должное впечатление своими знаниями и талантом, тем более что его будет вести и направлять элексир Benedictio Fortunæ.

Теперь его цель — Абингдон. Уже само слово это звучит, словно перезвон колоколов. Место, где сплетаются учёность, служение, магия и власть — сплетаются так, что ни одно не может существовать без других. Место, где заканчиваются дороги и начинаются пути, место, где всё уже случилось однажды и еще не раз случится снова. Место, куда короли приезжают за советом и поддержкой, и выходят оттуда тише, чем вошли, словно прикоснувшись к силе, что выше их власти.

В нужный день он вышел за час до рассвета, ни с кем в деревне не простившись, не имея ничего, кроме запасной мантии, связки уменьшенных чарами книг в дорожной сумке да драгоценного пузырька в потайном кармане. По идущей на запад старой дороге дошел до переправы, где молчаливый лодочник перевёз его на другой берег Темзы, а там прошёл за день почти двадцать миль пути, свернув на нужную дорогу, что широкой дугой вела на север. Провёл ночь в тишине постоялого двора, и снова вышел в путь ещё до рассвета, чтобы к нужному часу дойти до земель Абингдона.

Когда вдали показались монастырские стены, внутри которых лепились друг к другу многочисленные постройки, он свернул в ближайшую рощицу, почистил чарами запылившиеся кожаные башмаки, переоделся в свою лучшую мантию из тонкой шерсти, а поверх неё надел тяжёлую бронзовую цепь Мастера алхимии. На её нагрудной шестигранной пластине были выбиты три переплетённых круга — символы триединства вещества, а широкие звенья цепи легли вокруг шеи как воротник.

Он пригладил волосы, оглянулся, убедился, что рядом никого нет, и сунул руку в сумку.

Вынул из неё письмо о назначенной встрече, положил его в потайной карман мантии, достал оттуда маленький кожаный мешочек и развязал стягивающий его двойной узел.

На мгновение сжал флакон ладонью, словно грея его, и зубами вынул пробку— привычно, как человек, делавший это сотни раз.

Запах был едва уловим: смесь трав, дыма и чего то ещё, что трудно назвать, но легко узнать.

Он выпил элексир одним точным глотком, убрал флакон и уверенным шагом пошел к монастырским воротам, твердя про себя, что сделал всё, что должен был сделать.

К его удивлению высокие ворота с тяжёлой перекладиной в этот час оказались закрыты, а вокруг было так пусто и тихо, как будто за этими стенами находилось городское кладбище, а не двор многолюдного монастырского хозяйства. Но как только он протянул руку к огромному железному кольцу, как откуда-то из тени стены выступил страж — с внушительным крестом на груди и с тяжёлым тёмным посохом в руке. И по этому посоху из грубого дерева с глубоко врезанными рунами, да ещё и по цепкому внимательному взгляду сразу стало очевидно, что перед ним маг. И, скорее всего, маг-воин.

— Назови имя, — сказал страж после быстрого обмена взглядами.

— Мастер алхимии Салазар. Мне назначена встреча с Великим Магистром Годвином, и у меня есть письмо, в котором указано именно это время.

Страж вынул из-за пазухи дощечку с именами, провёл пальцем сверху вниз. Потом провёл второй раз, потом третий. Молча протянул руку, жестом прося письмо, развернул его и пробежал глазами строки.

— Письмо есть. Записи — нет. Значит, нет и встречи.

— Но это абсурд — здесь указано время и стоит печать.

— Это ошибка, время указано неверно, оно противоречит уставу. В этот час Магистр работает один и никого не принимает.

— Но я уверен, что письмо является достаточным основанием, чтобы вы могли пропустить меня внутрь. А там я подожду пока Магистр освободится и примет меня.

Страж чуть склонил голову, словно дивясь наивности просителя, и заговорил короткими рубленными фразами:

— На тебе нет святого креста. Ты пришёл пешком, а не на коне. Ты пришёл один без слуги или ученика. У тебя нет рекомендателя. Твоё имя не внесено в списки. Ты Мастер не нашей гильдии. И если при всём при этом тебе не назначен специальный проводник — то значит тебя и не должны были впускать.

Страж говорил это без злобы, без раздражения, без тени насмешки — равнодушно и глядя куда-то в сторону.

— Но я Мастер алхимии, и в любом случае, прийдя в эти земли, могу представиться Великому Магистру, — он заставил себя расправить плечи и сделать шаг вперёд.

Страж решительно выставил между ними посох

— Ты чужой маг без принадлежности к христианскому кругу, и поверь — это достаточная причина, чтобы не пускать тебя в эти ворота, — теперь он говорил тихо и почти вежливо. — Тебе лучше уйти, Мастер, потому что если ты сейчас не уйдёшь, мне придётся позвать братьев-наблюдателей.

Он знал кто такие братья-наблюдатели. Это боевые маги — цепные псы монастыря. Скорее всего, и сам страж был одним из них, а потому если он сказал «уйдите» — то это не просьба.

И в этот момент его покинули раздражение и недоумение, а на смену им пришло колючее и злое понимание. Впервые за долгое время он почувствовал себя не учёным, не мастером, не человеком, который идёт к цели, а чужим, которому нет места среди прочих. Он не их круга, не их веры, не их мира. Он для них не опасность, не равный, не соперник, не враг — он для них нечто, не соответствующее обычному течению вещей, досадное нечто, царапающее взгляд в привычной картине бытия. Он — человек, который пришёл не тем путём, не в тот час, не с тем символом и не с тем богом.

И тут же на смену леденящему пониманию на него обрушился обжигающий стыд. Стыд за то, что ожидал другого. Что пришёл с надеждой. Что позволил себе думать, будто его ждут. Стыд за то, что обманывал сам себя, что неправильно понимал и неверно оценивал реальность. Реальность, которая не жестока и не добра, а просто существует независимо от его желаний, потуг и надежд.

Но даже если это так — а это безусловно так — то ведь элексир свой он выпил не ради храбрости или силы, а ради того, чтобы мир чуть-чуть подвинулся в нужную сторону, чтобы любая случайность стала союзником. Ведь должно, обязано должно было что-то случиться — если не чудо, то просто совпадение, вмешательство. Случайно подошедший к воротам брат, который вызвался бы быть его сопровождающим, имя в списке, которое страж бы перепутал с его собственным, да хоть сам магистр, который увидел его из окна и заинтересовался… Но ничего этого не случилось.

Элексир ведь не должен был ломать препятствия, он должен был просто их отодвигать, но в его случае препятствие стояло каменной стеной. Он выпил его слишком рано или слишком поздно? Или… или есть такие порядки и необходимости, которых не может обойти даже его элексир? Такие необходимости, перед которыми пасует сама судьба. Ведь вполне возможно, что все результаты четырёх якобы удачных испытаний были просто игрой вероятностей, случайными совпадениями. И, судя по сегодняшнему дню, так оно и было, а он был слеп как крот. Его элексир не ошибка расчётов и формул — в них он ошибиться не мог, а просто пустышка, бесполезная жидкость в закупоренном флаконе.

А он — дважды идиот, потому что, во-первых, жил в мире, которого на самом деле не существует, а во-вторых, потому что сам смастерил подделку и сам у себя её купил по высокой цене. Улыбку Фортуны, нельзя сварить и разлить по флаконам потому, наверное, что нельзя дёргать удачу за хвост, вмешиваться в судьбу и пытаться её ускорить, замедлить или переписать по собственному желанию. Как же это он, алхимик, не понял, что и здесь работает главный закон взаимодействия — закон равновесия сил. Это означает, что ты сам — тот каков ты есть и кем на самом деле являешься — должен быть уравновешен с той реальностью, в которой тебе выпало жить. И не ему — жалкому профану, слепцу, недоучке — поднимать руку на законы мироздания и пытаться нарушить это великое равновесие…

…Это сколько уже он отшагал, идя быстрым шагом по … а по какой, собственно, дороге? Куда это он свернул, ничего от гнева и стыда перед собой не видя, желая только оказаться как можно дальше от этой монастырской стены и от заложенных огромной железной скобой ворот?

Похоже, его занесло куда-то в сторону от главной дороги, и здесь на земле виднелись тяжелые тележные следы, между которыми всё заросло травой, а тянущаяся сбоку едва протоптанная тропинка сворачивала к пятнистому лугу, за которым темнела полоска придорожного леса, а рядом с ним блестела под солнцем поверхность то ли речушки, то ли пруда. Туда он и свернул, сам не зная зачем.

Полуденное летнее солнце, отразившись от воды, ударило в глаза, тело под шерстяной мантией взмокло от пота, а цепь тяжело давила сзади на шею. Он достал из кармана пустой пузырёк и, размахнувшись, швырнул его в булькнувшую воду, рывком стащил через голову мантию и бросил её в траву, следом же полетели сумка и цепь. Только сейчас он почувствовал, что внутри всё гудит от злости, от подавленного гнева и что по кончикам пальцев пробегают голубые искры неуправляемой магии. Он с размаху пнул не к месту вылезший перед ним пучок травы, поддал ногой камень и длинно выругался на языке своего детства теми словами, что никогда не употребляются в учёных формулах. Поднял осколок камня, сжал его так, что острые края впились в ладонь, размахнулся и, не глядя, запустил в крону ближайшего дерева.

— Каррр! — укоризненно сказала ему ворона, которую он чуть не задел своим камнем, а её многочисленные товарки подхватили этот хриплый «кар» где-то там на других деревьях.

Он несколько мгновений тупо смотрел на ворону, а потом просто сел на траву и привалился к толстому стволу. Достал палочку, заставил несколько упавших листьев подняться в воздух и что-то там станцевать, а потом подпалил их быстрым огнём, развеял пепел, спрятал палочку и снова уставился на землю перед собой.

— Есть тут кто-нибудь? — спросил он на парселтанге.

Из зелени поднялась маленькая головка, тонкая, треугольная, с блестящими бусинками глазами, и метнулась к нему, оставляя в траве едва заметную извилистую дорожку.

— Говорящщий, — зашипела она, подползая, — ты большой, слишком большой, такие большие всегда топают.

— Я устал топать, — сказал он ей, протягивая руку.

— И ты говоришь, а не кричишь. Ты шипишь, а шипеть хорошо. Расскажи что-нибудь, мне нравится слушать. Расскажи, где ты был, — и она обвилась вокруг его руки, положив головку на сгиб локтя.

— Я бы рассказал, да вот только в твоём языке не найдётся слов для моего рассказа.

— Каррр! — снова донеслось с дерева. Он поднял голову и усмехнулся.

— А вот птичьего языка я не знаю, так что и тебе рассказать не смогу. Даже не проси.

Ворона спикировала вниз, а он моргнул и потряс головой.

Перед ним стояла высокая темноволосая женщина в тёмно-синем платье под лёгким плащом, края которого были так расшиты плоской серебряной нитью, что незнающий руны принял бы это за затейливый узор. Она достала из кармана серебряную застёжку для волос в виде ворона и стянула ею растрепавшиеся после превращения пряди. А он мгновенно оценил тонкое правильное лицо, внимательный оценивающий взгляд и предназначенную ему насмешливую полуулыбку.

— Вы анимагус? — удивлённо спросил он. — Редкий дар, читал про него, но никогда не видел сам.

— Это не дар, этому надо учиться, да и то не у всех получается. А вот ваш парселтанг… Можно? — спросила она, указав на место рядом с ним.

— Пока нет, леди, сначала надо убрать от вас подальше мою весьма ядовитую собеседницу, — он погладил льнущую к нему змейку и обратился к ней. — Иди к подружкам, моя хорошая, и попроси их сегодня к нам не подползать, у нас тут серьёзная беседа.

Змейка взглянула обиженно, но послушно свинтилась с руки и исчезла в траве. А женщина, не торопясь, постелила на траву свой плащ, села, достала фляжку, открыла и протянула ему.

Он вопросительно поднял бровь, втянул ноздрями знакомый запах и кивнул головой.

— Умиротворяющий бальзам, и весьма недурно сваренный. Да, спасибо, не помешает.

Зелье было прохладно-прозрачным, с травяным запахом и терпким привкусом. Оно разлилось внутри светлым мягким теплом, расслабляя напряжение за грудиной и собираясь там лёгким пушистым облачком.

Она смотрела на него и медленно водила пальцем по витиеватой букве R, выгравированной на крышке фляги.

— Меня зовут Ровена, — наконец сказала она, прерывая молчание.

— Равенна? — он удивлённо взглянул на неё. — Это имя города в Италии, города мозаик, золота, магических реликвий и скрытых крипт. Я бывал там.

— Приятно встретить знающего человека, а особенно того, кто носит на пальце кольцо салернской Schola Arcana. Я родом из Равенны, потому и назвалась здесь, в Англии, именем своего города, о котором тут никто не слышал и даже не может правильно написать его название.

— Имя слишком много значит в судьбе, чтобы менять его без причин. Что побудило вас назваться по-другому?

— Давняя история, уходящая корнями слишком глубоко. Ведь Равенна — город-епископия, часть Византии, где религиозная власть превыше светской, а церковники очень не любят и боятся магов, особенно магов из богатых и влиятельных фамилий. Моей семье грозила большая опасность, мы скрывались, и поэтому, когда заезжий знатный английский маг предложил отцу, что женится на мне и увезёт в свою страну — отец недолго раздумывал. Так я в пятнадцать лет стала женой восьмидесятилетнего мужа. И потому единственная из всей семьи осталась в живых.

— А вы всегда столь откровенны со случайным человеком, которого встретили в лесу и даже имени которого не спросили? — не удержался он.

— Не всегда, но откровенность за откровенность — вы расскажете мне что привело вас в такое состояние, в котором взрослый опытный маг плохо контролирует собственную магию и сбивает ворон с дерева камнями. А про имя — так меня учили, что про имя никогда нельзя спрашивать, человек должен назвать его сам. Имя живёт на границе между явным и скрытым, между тем, что вы показываете миру, и тем, что храните внутри. Назвать кого-то по имени — всё равно как прикоснуться к нему, а ведь прикосновение это знак интимности, близости. Имя — один из инструментов воздействия на человека, а потому его можно доверить далеко не каждому.

— Что ж, это вполне сопрягается с тем, чему учили меня, — подумав, ответил он. — В традициях Каббалы имя — это «кли», то есть сосуд, через форму которого душа проявляет себя в мире, а потому форма сосуда должна быть согласована с содержанием души. Через имя душа отзывается на мир, а мир на душу. И потому иногда, изменив в имени хоть одну букву — изменив форму своего сосуда — можно изменить судьбу. Меня назвали Элиэзером, называют Элазаром, но только на днях я увидел, что форме моего «кли» больше подойдёт имя Салазар.

— Салазар? — удивлённо переспросила она. — А вы знаете, что это старинное баскское имя? Семья моего отца родом из Иберии, и его звали именно так — Салазар Аризано.

— Аризано? — теперь пришёл через удивляться ему. — Да это же древнейший магический род, имя которого ярким следом идёт через всю историю магии!

— Именно так, хотя это уже всё в прошлом, а рода больше нет. Ну что ж, будем считать, что мы обменялись верительными грамотами, а теперь расскажите мне, Салазар, как вы оказались на этой дороге, по которой мало кто ходит, и почему ваша мастерская цепь валяется на траве? Удовлетворите женское любопытство.

— Ваше любопытство столь велико, что позволило благородной даме сесть на землю, да еще и в присутствии постороннего? — снова не удержался он.

— Бросьте, Салазар. Земля не грязна в том смысле, который многие вкладывают в это слово. Сесть на землю — это не опуститься, а оказаться ближе к основе. А благородство — это внутренняя мера, это способность оставаться собой, не разрушая мир вокруг себя, и потому крестьянин может быть благороднее короля. А причину моего любопытства вы, возможно, поймёте позже.

И он, помолчав и покусав губы, начал говорить, понимая, что ему действительно не мешало бы выговориться, так почему бы и не сейчас, когда кто-то готов слушать.

Коротко и сжато упомянул о годах, проведённых в Салерно, о своём решении вернуться в родные края, о планах стать придворным магом Этельстана, чтобы получить имя, статус, признание и возможность заниматься собственными исследованиями. Он ни словом не упомянул об элексире, твёрдо решив выкинуть его из своей жизни и своей памяти, а просто рассказал об обращении к Великому Магистру и про то унизительное фиаско, которое пережил сегодня у ворот Абингдонского монастыря.

Её смех оказался для него полной неожиданностью.

— Неужели вы действительно надеялись, что Магистр Годвин порекомендует вас Этельстану? Что вы вообще знаете о Великом Магистре, какие его научные открытия и достижения первыми приходят вам на ум?

— Магистр изучал алхимию мер и соответствий, — неуверенно начал он, пытаясь припомнить, — высчитывал точные пропорции веществ и пределы допустимого отклонения этих пропорций при преобразованиях. Точнее не скажу.

— То-то и оно, что никто не скажет точнее. Что-то, где-то и когда-то он изучал, что не помешало ему стать Великим Магистром. Но давайте я спрошу вас про другое: неужели вы не знали, что он-то и есть придворный маг короля Этельстана?

— Не знал, — коротко ответил он и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я много лет провёл в чужих землях, а по дороге в Англию ничего о том не слышал.

— Ну тогда вы наверняка не знали и о том, что их с королём соединяют особые отношения.

Он вопросительно на неё взглянул, а потом понял, и у него жаром полыхнули уши, чего не случалось с тех пор, как он в тринадцать лет увидел грубые рисунки углём на стенах известного дома в Лютном переулке.

— Я не знал того, что должен был знать, — медленно проговорил он после тяжёлой для него паузы. — Я действовал вслепую, и это непростительно. Я был уверен в себе без основания, а это и есть глупость.

— Вы не сделали ничего дурного и не произошло ничего непоправимого, — сказал она.

Он подумал, неопределённо кивнул и потёр ладонями лицо. Несколько минут прошли в молчании, которое постепенно становилось тягостным.

— Что вы изучали в Салерно? — спросила она наконец.

— Я окончил полные курсы Ars Medica и Ars Occulta.

— О-о-о, — она уважительно покачала головой. — То есть вы глубоко образованы не только в алхимии. Кроме неё вы знаете целительство, искусство рун, магию стихий, магию чисел и ритуалистику. Уж не само ли провидение привело меня сегодня именно сюда? Послушайте, Салазар, а слыхали ли вы когда-нибудь древнюю гэльскую легенду о Запретном лесе?

— Кажется, что-то и слышал, но я не из той семьи, где детям рассказывают сказки на ночь.

— Ну, если вкратце, то в этой легенде говорится, что задолго до того, как первые люди появились на этой земле, мир был толще, чем теперь. Слои яви лежали один на другом, как пласты коры на старом дубе, и между ними были щели, переходы, складки, куда не доходил ни свет солнца, ни голоса птиц. И в одной такой складке стоял наполненный магией лес, который ныне зовут Запретным. Когда мир стал тоньше, а появившихся людей становилось всё больше, лес постепенно начал «просачиваться» в наш слой, его тропы стали проявляться в оврагах, в снах, в туманах, в местах, где земля словно проваливается под взглядом. И тогда древние существа — те, кто ещё помнил старый порядок — наложили на этот лес Запрет. Сейчас это скрытая ненаходимая земля, и только званный сможет попасть туда. А в сам лес можно попасть лишь через узкую полоску входа, который древние духи оставили на тот случай, если в мире появятся те, «кто достоин». Это было еще до того, как среди людей стали рождаться маги.

— Что ж, это одна из множества существующих у каждого народа легенд. Например, у моего народа есть легенда о Запретной букве, которая не имеет ни звука, ни формы, ни числа, потому что с неё начинается истинное имя Творца.

— Эту легенду вы мне обязательно расскажете, но позже. Потому что Запретный лес действительно существует на землях бывшего гэльского королевства Дал Риада, и возле того единственного входа в него стоит замок, который я видела собственными глазами, и замок этот ничей — он принадлежит лишь этому месту и этому лесу.

— А как же вы попали туда? Кто вас «позвал»?

— Я была там вместе с мужем, который меня и провёл. Он был членом тайного магического ордена, хотя мне мало что известно об этой стороне его жизни, и потому знал много такого об этом мире, чего не знают и не могут знать другие.

— А как он отнесётся к тому, что вы раскрываете эти тайны мне? И где он сейчас, когда не знает, что его жена сидит под деревом в лесу с чужим магом?

— Я отношусь к тем женщинам, которые всегда точно знают где находится их муж. Я вдова. И нет-нет, не делайте извинительных жестов и не выражайте пустые соболезнования. Его нет уже несколько лет, и я давно привыкла к новому статусу, хотя это было нелегко. Я говорила вам, что он был вшестеро старше меня, когда я стала его женой и оказалась в чужой стране среди чужих людей. И здесь он стал мне заботливым мужем, опекающим отцом, мудрым наставником и верным другом. Он был сильным магом и глубоко учёным человеком. Я сама получила хорошее образование в семье, но все мои знания, умения и опыт — это благодаря ему, он и сам учил меня, и никогда не скупился на книги и учителей.

— И анимагии тоже научил вас муж?

— Нет, это я захотела сама, но он горячо поддержал, сказав, что это даст мне дополнительную свободу и сможет уберечь при каких-то опасных обстоятельствах. И он же нашел мне тогда учителя из норманнов — они почти все анимагусы, у них есть особое учение hamr — об облике, «смене кожи», способность менять форму — и это не просто книжные знания.

— Как же много есть на свете знаний, и какой же малой толикой из них мы способны овладеть! — медленно произнёс он, подумав при этом, что многие знания можно, пожалуй, отдать просто за счастье вот так сидеть под деревом и говорить с равным себе.

— И даже для того, чтобы овладеть этой самой малой толикой, необходимо иметь хороших учителей, вы согласны?

— Мой опыт говорит, что это именно так, — ответил он.

— Что уж говорить обо мне. Я чувствую себя в долгу перед своим учителями, которые были со мной так щедры. И знаете, я чувствую, что пришла пора отдавать долги.

— Долги? Но разве вашим учителям не платили за их работу?

— Я говорю о других долгах, Салазар. Мы с вами владеем тем, чему нас научили лучшие умы нашего времени. А теперь оглянитесь вокруг — многие ли маги имеют представление о том, что такое магия на самом деле? Многие ли могут действительно использовать свой дар? И ведь даже таких носителей знания как мы с вами становится всё меньше. И если мы уйдём — всё накопленное нами тоже уйдёт, развеется по ветру.

— Так было всегда, и я не пойму, к чему вы ведёте, — сухо ответил он. — Наш мир всегда терял знания быстрее чем накапливал, и это его обычное состояние.

— Но мы — не мир, и мы с вами могли бы стать теми, кто этот мир изменит. Я веду к тому, что мы с вами можем учить других. Не отдельных, не избранных, не тех, кто случайно оказался рядом. А всех тех, кто сможет нести магию дальше, накапливая, а не теряя. Мы можем учить юных — тех, кто ещё не испорчен всеобщим невежеством, чужими страхами или собственной глупой гордыней.

— То есть вы предлагаете собрать этакую толпу недорослей и, как говорится, класть мудрость в глухие уши? Учить искусству магии тех, кто даже читать не обучен? В лучшем случае они забудут половину, исказят треть, а остальное не поймут вообще, — и он махнул рукой в сторону дороги. — Вон где-то там наверняка сейчас найдётся пара-тройка простецов, так почему бы не пойти и не объяснить им устройство рунных цепочек?

— Вы недооцениваете простецов, Салазар.

— Я их вообще никак не оцениваю просто потому, что недостаточно с ними знаком. Я их на самом деле плохо знаю и с трудом понимаю. Но некоторые из них мне отвратительны потому, что их вообще сложно назвать людьми.

— Я не буду спорить с вами сейчас, поскольку очень надеюсь, что впереди у нас будет еще много времени для споров на самые разные темы. Вы говорите про толпу недорослей, а я говорю про юных носителей магии — про тех, кому жить после вас, про тех, кто сможет продолжить то, что начали вы, и тех, кто сможет дать вам именно то, к чему вы стремитесь.

— Вы не можете знать, к чему я на самом деле стремлюсь, а уж они не знают этого точно.

— Мне кажется, что я это знаю. Вы из тех, кто ищет чего-то большего, чем даёт ему мир. Вы хотите, чтобы ваш труд был оценен и признан. Чтобы вас знали не просто как Мастера, а как человека, который может этот мир менять, может влиять на него. И наконец вы просто хотите, чтобы ваши знания не умерли вместе с вами. Мне продолжать?

Он откинулся назад, прижавшись спиной к бугристому стволу дерева, и снова сжал кулаки до боли в ладонях, чувствуя, что сказанное задело его больше, чем ему бы хотелось. И не знал чего хотел теперь: услышать её следующие слова или не слышать их вообще.

— Так я продолжу, — сказала она после паузы, искоса поглядывая на него, — Хочу сказать, что вы достаточно умны, чтобы желать не личного величия, а наследия. Вы хотите, чтобы через сто лет кто то произнёс ваше имя — и это имя что то значило, чтобы ваши идеи жили, чтобы ваши труды помнились.

Он иронически ухмыльнулся:

— И вы хотите сказать, что всё это мне могут дать дети?

— Не дети, Салазар. Школа. Место, где ваш подход станет основой, а ваши знания станут мерилом. Где ваш след не смоется ни временем, ни завистью, ни чужой верой. Место, которое сделает вас не просто магом, который однажды жил — а тем, кто изменил и направил путь магии.

Он долго молчал, а потом привычным жестом потёр ладонями лицо и ухмыльнулся снова. Что ж, надо признать, она ловко сыграла на его стремлениях и амбициях, даже ему самому вряд ли удалось бы сыграть лучше. Но, возможно, к подобным мыслям он и сам рано или поздно пришёл бы, а сейчас семена просто угодили в уже подготовленную почву.

— Однако вы умеете давить на слабые места.

— Это не слабые места — это места вашей силы. Той силы, с которой вы верите в себя. Пойдёмте, Салазар.

И она так легко поднялась на ноги, что он даже не успел помочь ей встать. Поднялся следом сам и почувствовал, что этот еще незавершённый день вымотал его больше, чем многочасовое стояние над колбами, таблицами и горелками.

Поднял, отряхнул и надел мантию, спрятал палочку в карман и хотел уже отправить туда же следом мастерскую цепь, но его спутницу заинтересовало изображение на нагрудной пластине цепи.

— Не видела раньше такой символики, что означают эти три круга? — с любопытством спросила она.

— Это алхимический символ триединства любого вещества во Вселенной, — ответил он, затягивая завязки сумки и перекидывая её через плечо. — Тело, суть и дух. Тело — это материя — то, чем вещь есть, её форма, плотность, устойчивость, то, что можно потрогать, взвесить, растолочь. Суть — это то, чем вещь является, это её живое начало — то, что даёт ей характер, делает одну вещь не похожей на другие: горючесть, запах, цвет, нрав. А дух — то, что связывает тело и суть, позволяет вещи меняться, переходить из одного состояния в другое, это скрытая сила вещи. Этот символ очень распространён, странно, что вы его не знаете.

— Так мои умения и интересы — они совсем из других областей. В отличие от вас я сильна в чарах, арканистике, превращениях, артефакторике, магических традициях. А недавно неожиданно для себя заинтересовалась временными аспектами магии — старение чар, устойчивость магических следов, закрепление заклинаний в предметах и в пространстве. Да что говорить — магия бесконечна, никто и никогда не пройдёт её до конца ни вширь ни вглубь. Но удивительно уже то, что наши с вами совместные знания не пересекаются, а дополняют друг друга и «покрывают» почти все известные магические дисциплины.

Они неторопливо шли вперёд, в сторону, противоположную дороге, в глубь нагретого летнего леса — леса королевского графства Беркшир. Он вспомнил легенду о том, как в этих краях древний король Эдвард встретил простого дровосека и получил от него урок смирения. И другую старую легенду о хитром мошеннике Джеке-Монетчике, который обманывал путников и исчезал в здешнем лесу…

— От Беркшира до Альбы — больше месяца пути, — сказала она. А в ответ на его удивлённый и вопросительный взгляд продолжила:

— Древний замок у Запретного леса, о котором я вам неспроста рассказала. Там, в этом замке, мы и создадим нашу школу. Там вокруг горы и узкое озеро, а рядом за последние столетия образовалось замкнутое поселение, в котором живут только маги, потому что именно маги и есть те «достойные», кому дано увидеть волшебный лес и напитанную древней магией землю вокруг него. И это всё находится в Альбе, и мы соберём туда магически одарённых детей со всех земель. Этот замок и само это место совершенно недоступны для незваных гостей, а потому, помимо учёбы, мы ещё сможем их там защитить, и тем сохранить священную магическую кровь, поскольку время наше становится всё более и более опасным для магов.

— Послушайте, леди Ровена, — он резко остановился и повернулся к ней. — Вы так доступно объяснили, зачем эта затея нужна мне. А зачем всё это вам? Зачем вам, благородной леди, образованной и благополучной вдове, тащиться куда-то на край земли в дикое место, чтобы там с нуля начинать тяжёлую работу, на которую уж точно не хватит жизни?

— Я думала, что вы понимаете это, Салазар, — она тоже остановилась, вскинула голову и посмотрела ему в глаза. Её тон изменился, перестав быть мягким и рассудительным. — Мой муж оставил мне столько, что я до конца дней могу жить в покое и неге, гулять по этому лесу — он, кстати, принадлежит мне — да ещё и вороной порхать в ветки на ветку. Но покой — это роскошь для тех, кто уже сделал всё, что мог. А я пока не сделала ничего, и мне нужно дело, которое больше меня самой. Дом, земля, деньги — всё это преходяще, всё это рассыпется, всё это можно отнять, а знания — это единственное, чего у тебя никто никогда не отнимет. Если ты даёшь кому-то деньги, их становится меньше у тебя, но если ты даёшь кому-то знания — то тем самым умножаешь их вдвое. И то, что мы вложим в детей — будет лишь преумножаться в их детях и внуках. Мир меняется и темнеет, а я хочу, чтобы магия стала руками разума, а не оружием глупцов. А ещё — я хочу это сделать потому, что вряд ли это сможет сделать кто-то другой. И наконец открою вам секрет: это мой личный способ не умереть.

Он выдержал её взгляд, медленно кивнул, давая понять, что принимает сказанное, и сделал вежливый жест рукой, предлагая своей спутнице пройти вперёд.

— Мы уже пришли, — улыбнулась она. — Вы остановились именно здесь потому, что так сработали охранные чары.

Палочка выскользнула из её рукава, она сделала несколько быстрых взмахов, и перед глазами появился дубовый частокол ограды с тяжёлыми двустворчатыми воротами, окованными железом. Но она сделала шаг влево от ворот, приложила руку к ограде — и из ограды медленно проступила небольшая лёгкая калитка из просмоленного дерева.

— Мы пришли, — повторила она. — Заходите, Салазар. Нам слишком многое предстоит обсудить. Это просто невероятно — то, что я встретила вас сегодня, это просто дар судьбы. Вы — тот, без кого бы я так и не решилась бы никогда, а с вами у нас всё получится. Вы — стали тем самым недостающим и необходимым ингредиентом того зелья, что давно уже варится в моей голове.

Она засмеялась и зашла в калитку, оставив его осматриваться по сторонам.

«Дар судьбы», — горько усмехнувшись, повторил он её слова, разглядывая прибитый к воротам прямоугольный щиток герба — бронзовый ворон на тёмно-синем фоне и большая буква R.

Школа. Да, пожалуй, что из чужака-одиночки, который должен сам прорубать себе путь, она со временем сможет превратить его в фигуру совсем иного размаха. Для студиозов он будет мудрым учителем и авторитетным наставником, и никто из них никогда не забудет того, кто «знал всё ещё раньше, чем они научились думать», того, кто поднял их над землёй. И это со временем распахнёт перед ним многие двери, в которые иначе пришлось бы стучаться или ломиться. Через десять лет о нём будут знать люди, о которых он никогда не слыхал, через двадцать — его будут искать короли, маги, путешественники и учёные, а через тридцать — он может занять место в центре магического мира. Это не просто власть — это то, что стоит за властью.

В школе он сможет заниматься собственными научными исследованиями, и никто не скажет ему «так нельзя» или «так не принято» — он сам станет тем, кто определяет, что правильно и что можно.

И там он не будет чужаком. Иным. Потому что это будет то место, которое он создал сам.

И всё это — та свобода, которую не даст ни один двор, ни один покровитель, ни одна должность.

А если окажется, что это не так как представляется ему сейчас — если что-то станет на его пути, если река потечёт по иному руслу — так всегда можно повернуться и уйти, а всё своё унести с собой. Да, просто уйти в любой момент.

У него на пальце кольцо с крылатым Уроборосом и девизом Аlma mater, а значит его путь всегда будет идти вверх и дальше. Даже если ради этого придётся постоянно оставлять позади что-то важное.

Он толкнул полуоткрытую калитку и уверенным шагом пошёл по мощённой дорожке к виднеющемуся за деревьями сада каменному дому.

Он так никогда и не узнал, что за неделю до того, как его не впустили даже в ворота Абингдонского монастыря, в эти самые ворота въехал посланник торговой гильдии из портового Саутгемптона с сухим кашлем и небольшим красным пятном на ладони. Не узнал, что уже вечером того самого дня, на утро которого была назначена его встреча с Магистром, там, в скриптории монастыря, начнут умирать послушники. И еще через два дня подъездная дорога будет перекрыта наспех поваленными деревьями, внешние стены будут помечены намалёванными сажей крестами, а сам Великий Магистр будет лежать в наскоро сколоченном гробу с заплывшими глазами и лицом, покрытым струпьями чёрной оспы. А ещё через день и хоронить его станет некому.

А ещё он так никогда и не узнал, что через долгие шесть столетий некоему Зигмунту Баджу, недоучившемуся зельевару и эксцентричному гению, вместе со связкой подержанных книг случайно достанется иссохший пергаментный свиток с рецептом неизвестного зелья. И он потратит несколько месяцев на эксперименты с дозировкой ингредиентов и временем его приготовления, а в результате войдёт в историю как создатель Зелья жидкой удачи — лукавого зелья Felix Felicis.