10 лет спустя. Рокот гитар (гет)

Поезд трясло на стыках рельс, и этот монотонный стук отдавался в висках навязчивым эхом: «За-ре-ченск… За-ре-ченск…». Я уставился в запотевшее стекло, за которым проплывали унылые пейзажи — пожухлые поля, чахлые перелески, изредка — облупившиеся фасады домов какого-нибудь посёлка. До Никольска оставалось минут тридцать.

Андрей, сидевший напротив, беззаботно болтал, размечая пространство для будущего концерта.

— Говорят, в «Гараже» акустика ничего такая. И сцена нормальная. Главное — народ собрать. Может, местные оценят что-то кроме шансона и каверов на «Руки Вверх».

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Нарастающая тошнота сжимала горло. Это была не просто боязнь сцены. Нечто более глубокое и тёмное поднималось со дна памяти, стоило лишь почувствовать этот воздух за окном — густой, пропитанный влагой и чем-то едким, химическим.

Когда поезд, шипя тормозами, замедлил ход на подъезде к Никольску, меня ударило в лицо тем самым, ни с чем не сравнимым запахом. Смесь угольной пыли, химических выбросов и сладковатой вони гниющей растительности. Он был слабее, чем в Зареченске, но узнаваемый, как отпечаток пальца. Дыхание спящего монстра, чья пасть находилась всего в десяти километрах отсюда.

— Ну что, прибыли, — Андрей вскочил с места, хватая свою гитару. — Вдохнём провинциальной романтики!

Я молча последовал за ним, чувствуя, как ноги стали ватными. На перроне было немноголюдно. Та же серая толчея, те же усталые, потухшие лица, что и десять лет назад. Ничего не изменилось. Время в этих местах текло по-другому — медленно, циклически, возвращая всё на круги своя.

Мы добрались до клуба «Гараж». Вывеска была кривой, краска облупилась, но из-за двери доносился ровный гул и обещание какой-никакой жизни. Внутри пахло дешёвым пивом, сигаретным дымом и старым ковром. Директор, полный мужчина с потным лбом и натянутой улыбкой, встретил нас у входа.

— Ребята, здравствуйте! Проходите, располагайтесь! Гримёрка — вот тут, слева. Сейчас всё подготовим.

Мы прошли в указанную комнату. Убогая клетушка с голыми стенами, липким полом и единственной лампочкой под потолком. Я поставил чехол с гитарой в угол, чувствуя себя не музыкантом, а заключённым, которого привезли на очередную перекличку.

— Ну, акустику сейчас проверим, — сказал Андрей, уже настраивая свой инструмент. Его пальцы ловко бегали по грифу, извлекая чистые, уверенные звуки. Звуки жизни.

Я не мог заставить себя открыть чехол. Руки дрожали. Я смотрел на свои пальцы и видел в них не музыканта, а того самого испуганного пацана из Омска, который пытался защитить мать от вышибал. Того самого юношу, который в ужасе бежал из Зареченска, оставив там часть своей души.

— Влад, ты как? — Андрей перестал играть, его брови сдвинулись. — Опять накрыло?

— Всё нормально, — я выдавил из себя, наконец расстегивая молнию чехла. Моя гитара лежала внутри, такая же безжизненная, как и я. — Просто.. душно тут.

— Ничего, сейчас выйдем на сцену, глотнём свежего воздуха от восторженных фанаток, — он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе, не долетев до меня.

Мы вышли на сцену для саунд-чека. Прожектора ударили в глаза, заставив щуриться. Я взял в руки гитару, и она показалась невыносимо тяжёлой. Я попытался сыграть пару аккордов, но пальцы одеревенели, звук вышел грязным, фальшивым.

— Расслабься, — тихо сказал Андрей, стоя рядом. — Мы просто играем музыку. Как всегда.

Но это была ложь. Мы играли не «как всегда». Мы играли в тени Зареченска. И каждая моя песня о любви и свете была лицемерным надгробием на могиле того, что я действительно чувствовал.

Внезапно дверь в зал с силой распахнулась. В проёме показалась крупная фигура охранника, который держался за живот, его лицо было искажено болью.

— Хозяина! Срочно хозяина в зал! — охранник выдохнул, его голос сорвался на визг.

Из-за двери донеслись приглушённые, но твёрдые голоса. Кто-то требовал денег. Сейчас. Без отсрочек. Мой желудок сжался в комок. Я знал эти интонации. Это был не простой спор. Это был язык силы. Язык Зареченска.

Андрей нахмурился.

— Что происходит?

Я не ответил. Я замер, вслушиваясь в голос за дверью. Низкий, уверенный, женский. Он резанул что-то в памяти, какая-то давно забытая струна дрогнула и лопнула. Нет. Не может быть. Сознание отчаянно сопротивлялось, отталкивало эту безумную догадку.

И тут дверь в гримёрку распахнулась снова. На пороге стоял директор, бледный как полотно. А за его спиной, в обрамлении двух громил с каменными лицами, стояла она.

Алиса.

Но не та Алиса, которую я помнил. Не та девушка с тёплыми карими глазами и мягкими руками. Передо мной была тень. Женщина в чёрном кожаном комбинезоне, с длинными иссиня-чёрными волосами, собранными в тугой хвост. Её лицо было бледным и острым, как лезвие, а во взгляде — пустота, от которой похолодела кровь в жилах. Она была вся — оружие. Холодное, отточенное, смертоносное.

Она переводила взгляд с директора на нас, на наши гитары, на сцену. Её глаза, пустые и бездонные, скользнули по Андрею, а затем остановились на мне.

Время замерло. В её глазах, всего на долю секунды, мелькнуло что-то. Шок? Распознавание? Но тут же её лицо снова стало непроницаемой маской. Она медленно, почти лениво, повернулась к директору.

— Ладно, — её голос был ровным, ледяным, без единой эмоции. — Концерт сегодня будет. Накрой нам вип-столик, мы на него вернёмся.

И, не глядя больше в нашу сторону, она развернулась и вышла, её громилы, как тени, последовали за ней. Дверь захлопнулась, оставив в гримёрке гробовую тишину.

Я стоял, не в силах пошевелиться, всё ещё сжимая в потных ладонях гриф гитары. Воздух был наполнен запахом её духов — чего-то горького, древесного, с примесью стали и опасности. И под этим запахом, слабым, но неуловимым, витал знакомый шлейф Зареченска — пыли, пота и отчаяния.

Андрей первым нарушил тишину.

— Что это было? — прошептал он, его глаза были круглыми от изумления. — Это.. это же…

— Да, — я выдавил из себя, и мой собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Это она.

Я опустился на стул, и гитара выскользнула из моих ослабевших пальцев, с глухим стуком упав на пол. Но я даже не вздрогнул. Потому что всё, что я чувствовал, всё, о чём я пел все эти годы, всё, во что я пытался верить, — рухнуло в одно мгновение. За считанные секунды. Под взглядом её пустых глаз.