Рокот гитар (гет)

Я стоял у окна, вглядываясь в бесконечную вереницу огней московских новостроек. Пять лет. Целых пять лет я прожил в этой, казалось бы, правильной, обустроенной жизни. Жизни, в которой не было места ночным кошмарам Зареченска, означавших «беги».

Но не было места и ей.

Я обернулся, окинув взглядом стерильный порядок гостиной. Светлый ламинат, минималистичный диван, телевизор с большой диагональю. Ни одной лишней вещи. Ни одного намёка на то, что здесь живёт творческий человек. Гитарный чехол пылился в дальнем углу за шкафом, а тетради со стихами были аккуратно сложены в ящике стола, как архив. Это была не квартира, а мавзолей. Мавзолей с надгробной плитой, на которой было высечено одно-единственное имя — Алиса.

С кухни донёсся запах жареной картошки и голос. Андрей что-то оживлённо рассказывал в телефон, размахивая вилкой. Я медленно побрёл на звук, мои носки бесшумно скользили по холодному полу.

— ...и вот этот тип, представляешь, в полном трэше, с ирокезом, орёт мне: «Вы кто такие, чтобы тут разогрев играть?» А я ему: «Мы — будущее русского рока, вот кто!» Он так обалдел... — Андрей, мой друг ещё с омских времён, сидел за кухонным столом, уничтожая внушительную порцию еды. Он был полной моей противоположностью — невысокий, жилистый, с короткими чёрными волосами, забитый татуировками, яркие рукава которых выбивались из-под простой чёрной футболки. Он был как вспышка цвета в чёрно-белом мире, который я для себя выстроил.

— И что? — механически спросил я, садясь напротив. Мой собственный голос прозвучал чужим и плоским.

— А ничего! Ребята из основной группы подошли, посмеялись, сказали, что мы — дерзкие. В общем, зачет. А ты чего такой скучный? Опять в потолок плевал весь вечер?

Я пожал плечами, отодвигая от себя тарелку, которую он мне поставил. Жирный запах еды вызывал лёгкую тошноту.

— Работа. Настрой звук, отстой концерт, посмотри, чтобы все было нормально. Собери аппаратуру, езжай в пустую квартиру.

— А группа? — Андрей посмотрел на меня с тем самым, неизменным годами упрёком. — «Тихий шёпот», Влад? Мы же назвались, ребят собрали. Репетируем, пишешь новые песни.. а ты опять в это болото лейбловское полез. Я не зря из Омска к тебе перетащился, думал, вместе дело раскручивать будем.

— Я знаю, Андрей. Просто.. сейчас не время.

— Не время? — он фыркнул. — Брось. Время было три года назад. А сейчас ты просто боишься. Боишься, что не выгорит. Боишься, что твои песни про ту самую «искреннюю и чистую любовь», — он произнёс это с лёгкой, но доброй иронией, — никому не будут нужны. Так ведь?

Я ничего не ответил. Он был прав, как всегда. Страх был моим постоянным спутником. Страх провала. Страх оказаться посредственностью. Но глубже всего сидел другой страх — страх, что, выйдя на сцену, я не смогу петь ни о чём, кроме неё. А кому нужны песни о призраке, который уже десять лет как растворился в дыму Зареченска?

Мой телефон завибрировал на столе, отвлекая от тягостных мыслей. Я скользнул взглядом по экрану. Сообщение от директора какого-то клуба.

«Влад, привет! Есть предложение. Клуб «Гараж» в Никольске. Знаю, не Москва, но помещение приличное, своя публика есть. Гонорар скромный, но для расширения географии — то, что надо. 25-го числа. Как вам?»

Никольск. Соседний с Зареченском город. Всего час на электричке. Моё сердце сделало один тяжёлый, неправильный удар, словно споткнулось о давно забытый порог. Я отложил телефон.

— Что такое? — Андрей уловил моё напряжение.

— Концерт предлагают. В Никольске.

Он свистнул.

— Никольск? Это ж рядом с твоим.. старым пристанищем. Ты уверен?

— Это не Зареченск, — пробормотал я, больше для себя, чем для него. — Просто соседний город. Надо же когда-то расширять аудиторию.

— Ага, расширять, — Андрей скептически хмыкнул, но в его глазах вспыхнул азарт. — Ладно, чёрт с тобой. Давай соглашаться. Надо же наконец-то из этих московских подвалов на нормальную, хоть и провинциальную, но сцену выбраться. Соглашаешься?

Я снова посмотрел на сообщение. Буквы плыли перед глазами, складываясь в одно-единственное слово: «Зареченск». Оно пульсировало в висках, сжимая горло. Но за годы я научился глушить этот голос. Глушить всё.

— Да, — коротко бросил я. — Соглашаюсь. Напишу ему.

Андрей, довольный, принялся быстро печатать в нашем общем чате с группой, выкладывая предложение и энергично обсуждая детали. Я наблюдал, как мелькают его пальцы, как загораются ответы других ребят. У них был энтузиазм. Вера. А у меня была лишь тяжёлая, как свинец, пустота.

Позже, когда Андрей ушёл, а в квартире снова воцарилась гробовая тишина, я не смог заставить себя лечь в постель. Я прошёл в спальню, сел на кровать и потянулся к прикроватной тумбочке. Нижний ящик заедал, как всегда. С глухим скрежетом он поддался.

Внутри, под стопкой старых квитанций и ненужных бумаг, лежала небольшая картонная коробочка. На крышке было вытиснено золотом: «Лучшему поэту». Это был её подарок. Последний. Подарок на моё двадцатитрёхлетие, за месяц до того, как она исчезла.

Я открыл крышку. Внутри, на чёрном бархате, лежали три обычных медиатора. Два — тёмно-синих, один — с разводами, напоминавшими звёздное небо. На них лежал тонкий слой пыли. Я взял один, сжимая в пальцах холодный пластик. Он был гладким, безжизненным.

— Играй, — сказала она тогда, вручая мне коробку. Её глаза смеялись, в них не было и намёка на ту бурю, что разразится всего через несколько недель. — Играй так, чтобы звёзды падали с неба.

Я сжал медиатор так, что края впились в ладонь. Боль была острой и реальной. Гораздо реальнее, чем вся моя нынешняя жизнь.

Скоро мы поедем в Никольск. Всего час на электричке. Всего десятка километров от города, который похоронил самую важную часть меня. Я закрою глаза, выйду на сцену и спою свои песни о любви. О той любви, что осталась там, в пыльном и кровавом прошлом.

Я поднёс медиатор к губам, сдувая с него пыль.

— Хотя бы на один день, — прошептал я в тишину комнаты, — Мы станем ближе друг к другу, хотя бы по километрам.

Слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Даже мной. Потому что я давно перестал верить в то, что говорю. Я был просто звукорежиссером с гитарой, поющим о любви для тех, кто ещё способен в неё верить. А сам я свои лучшие песни похоронил в этой коробке, вместе с пылью и памятью о её улыбке.

Холодный ветер гулял по пустынному двору заброшенного детского сада, завывая в ржавых трубах и разбитых окнах. Я стояла посреди того самого зала, где когда-то Ворон впервые назвал меня одним из лучших своих бойцов. Теперь здесь был штаб. Мой штаб. Воздух пахнет старым железом, влажным бетоном и вечным запахом угольной пыли с ТЭЦ — дыханием Зареченска, которое за все эти годы стало моим собственным.

Передо мной стояли они. Лица, знакомые до боли. Костя, мой.. партнёр. Бывший одноклассник, а теперь равноправный главарь. Его взгляд, когда-то наивный, теперь был холодным и расчётливым. Вася, вечный шутник, но сейчас его лицо было серьёзным, в глазах читалась усталость, которую не могли скрыть даже ядовитые зелёные пряди его каре. И десяток других — громилы, бойцы, сборщики. Все смотрели на меня.

Я провела ладонью по рукаву своего кожаного комбинезона. Чёрный. Удобный для драк. Длинные волосы, когда-то выкрашенные в синий в попытке спрятаться, а теперь чёрные, как сама ночь, были туго стянуты в высокий хвост. На сильных руках, покрытых татуировками, виднелись шрамы. Каждый — как страница из прошлой жизни. Моя броня была идеальной.

— Завтра, — мой голос прозвучал ровно, без единой ноты сомнения, резанув тишину, как лезвие. — Плановый рэкет. Клубы Зареченска и трёх соседних городов. Пора собирать дань.

Я скользнула взглядом по бумаге в руке, хотя все цифры и адреса знала наизусть.

— «Подвал» в Зареченске — сто тысяч. «Гараж» в Никольске — сто сорок. «Энергия» в Тучкове — восемьдесят. «Метро» в Силикатном — сто двадцать. — Я подняла глаза, встречаясь взглядом с Костей. — Мы делим пополам. Я беру Никольск и Силикатный. Ты — Зареченск и Тучково. Всё чётко. Вопросы?

Вопросов не было. Их никогда не было, когда я говорила таким тоном. Этот тон я отточила за годы, проведённые у власти. Тон, не терпящий возражений. Тон Ворона, который я сделала своим.

Костя молча кивнул, его крупная фигура казалась ещё массивнее в потрёпанной куртке. Он взял свой список, его пальцы, когда-то ловко перебиравшие струны гитары на наших школьных посиделках, теперь сжимались в кулаки, привыкшие к весу кастета.

— Без сюрпризов? — уточнил он, его голос был низким и хриплым от сигарет.

— Сюрпризы пресекать на месте, — ответила я, и в моём голосе прозвучала сталь. — Как учили. Если кто-то решит, что он смелый.. напомните им, кто в этом районе хозяин.

Шайка зашевелилась, послышались одобрительные хриплые возгласы. Им нравилась эта игра. Нравилась власть, которую они чувствовали, заходя в очередной подвал и видя страх в глазах владельцев. Мне это когда-то тоже нравилось. Теперь это была просто работа. Механика. Единственный известный мне способ существования.

— Всё. Разошлись, — бросила я, поворачиваясь к запылённому окну, в котором отражалось моё бледное, отстранённое лицо.

Шаги за спиной затихли, слившись с завыванием ветра. Я осталась одна. Всегда одна. Я потянулась к шее, нащупав холодный металл кулона — простой стальной круг на тонкой цепочке. Большие пальцы нажали на защёлку с привычным движением. Кулон раскрылся с тихим щелчком.

Внутри лежала маленькая, потрёпанная по краям фотография. Влад. Снимок был сделан давно, в нашей московской квартире. Он сидел на подоконнике, залитый утренним солнцем, с гитарой на коленях и той самой, безмятежной улыбкой, которая когда-то согревала меня по-настоящему. Он смотрел куда-то в сторону, не подозревая, что я его фотографирую.

Я провела пальцем по его лицу, по этим давно забытым чертам. Где он сейчас? В своей стерильной московской квартире? С какой-нибудь.. нормальной девушкой? С детьми? У него наверняка уже давно есть семья, карьера, новая жизнь. Та жизнь, от которой я сбежала, потому что была недостойна её.

— Да, — прошептала я в холодную тишину зала, глядя на фотографию. — Ты бы опять меня осудил.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как смог над промзоной.

— Хотя ладно, — я с горькой усмешкой захлопнула кулон, пряча его снова на груди, под комбинезоном. — У тебя уже наверняка там семья, карьера и дети. Ты уже и думать про меня забыл.

Это была правда. Единственная правда, которую я позволяла себе. Он должен был забыть. Должен был жить своей чистой, светлой жизнью, петь свои песни о любви, которую заслуживал. А я.. я осталась здесь. В своём единственно возможном мире. Мире, где боль была не врагом, а топливом. Где сила измерялась не тем, сколько ты можешь любить, а тем, сколько ты можешь отнять.

Я повернулась от окна и твёрдыми шагами направилась к выходу. Завтра — Никольск. Завтра — очередной клуб, очередной испуганный владелец, очередная пачка денег. Очередной день, когда я буду доказывать себе и этому району, что я — его законная хозяйка. Что Алиса, которая когда-то мечтала о побеге, окончательно мертва. Осталась только тень с кулоном на шее и свинцом в душе.

Я вышла на улицу, и ветер снова ударил мне в лицо, неся с собой знакомый, тошнотворно-сладкий запах гниющей осоки с пруда. Я сделала глубокий вдох, впуская в себя этот ад. Мой ад. Мой дом.