Silent Hill: Начало Начал (джен)

Молясь, чтобы никто из знакомых не заметил и не задержал ее, девушка сумела покинуть деревню и поспешила на прохладные и темные лесные тропки. Погода в тот день была сумрачная и озеро Толука вновь принесло со своей глади густой туман, который наползал на лесистые берега и превращал их в мрачноватое подобие облаков. “Райские кущи” — подумала про себя Юдифь и ощутила холодок по коже. Ее мысли снова вернулись к тому, что недавно заставило ее усомниться во всех прежних истинах: к тому, что она возможно неправильно представляла себе место, называемое “раем”. Преподобный Смит говорил, что Небеса — это место блаженства и покоя для тех, кто прожил праведную жизнь или претерпел муки, как святой человек. Но вместе с тем Преподобный клеймил тех, кто желал покоя или блаженства здесь, на земле. Можно ли прожить целую жизнь, страшась возмездия за удовольствия и безделье, а потом предаться им на остаток вечности? Это казалось девушке то ли нелепостью (или может быть какой-то ошибкой перевода, ведь Святое Писание написано было на других языках, в которых Преподобный был не так уж силен), то ли, что хуже, ловушкой. Может ли Рай быть ловушкой — последним испытанием на пути тех, кто сломался и сдался в шаге от искупления? Что если желание оказаться в нем и забыть о земных несчастьях — это тоже грех?

Юдифь чувствовала себя запутавшейся в хитросплетениях религиозных понятий, точно бабочка в паутине. Может быть бывают разные пастыри и с кем-то из них твоя душа поет и воспаряет легко, словно птица, но рядом с Преподобным Смитом девушка ощущала себя идущей по лезвию бритвы над бездной. Любая ошибка — гибель души и тела. Как же сам Преподобный выдерживает такие мысли всю свою жизнь? Это должно быть так тяжело, жить и думать, как думает он. Жизнь в одном шаге от бездны, от Ада. “И Анна с рождения рядом с ним и его миром” — подумала Юдифь, вдруг испытав стыд перед своей подругой. Она сама часто жалуется на черствость отца, но по сравнению с тем, что творится у Анны, Юдифь просто счастливица! Капитан Таунсенд мало в чем ограничивает ее и редко с ней спорит, только если действительно боится, что дочери что-нибудь угрожает. В остальном же Юдифь свободна в своем одиночестве и вольна делать и думать что хочет, тем более что положение ее отца во многом защищает ее от строгости деревенских нравов.

Но все же она больше тянулась к матери. Белое Облако, а вернее мысли о ней были для Юдифь настоящим спасением в те минуты, когда ей было в тягость делить день за днем с мрачными и приземленными колонистами, с молчаливым и хмурым отцом и даже с порой утомляющей ее своей болтовней Анной. Юдифь была в племени в последний раз еще в детстве, но хорошо помнила, насколько иначе там устроена жизнь. Ей нравились те простые и разумные обычаи и порядки, нравилась удобная и красивая одежда, нравились сами люди нипмук — ее кровные родичи, как впрочем и колонисты. Хотя отец возражал, говоря что она не знает и не узнает, как это — быть “скво” в племени краснокожих, потому что она только гость среди них и ей прощается многое из того, что не простили бы обычной индейской девчонке. Он не скупился на рассказы о том, как свирепо и безжалостно порой индейцы обращались друг с другом, как жестоки их войны и как грубы они бывают даже с женщинами и детьми. Наверное он не лгал — но ведь и среди белых всего этого предостаточно, думала Юдифь, разница только в том, что белые лучше научились скрывать это или называть другими именами.

“Да уж” — подумала она, переступая через узловатые корни дерева на лесной тропинке. “В том, чтобы жонглировать словами и смыслами, мы мастера… Краснокожие, должно быть, со своей привычкой называть вещи единым истинным именем долго не могли понять чужаков”. Юдифь вновь поймала себя на мысли, что никак не может решить, к каким “мы” она относит себя саму. Над головой зашелестели крылья и пронеслась стая птиц, невидимых в тумане. Девушка вновь вернулась к своим прежним мыслям. В видении голос, похожий на голос Анны, называл зловещий каменный город “раем”. Но сама Юдифь чувствовала, что этот “рай” наполнен одиночеством, страхом, стыдом и болью. И сам голос Анны дрожал, будто от слёз. Ломая голову над тем, как разрешить эту дилемму, Юдифь неожиданно для себя пришла к новой и странной мысли: слова лгут и в реальности, а во сне на них полагаться и подавно не стоит. Доверяй своим чувствам. Если чувства говорят тебе, что в тумане скрывается только боль и агония, значит никакого рая там быть не может!

Эта мысль так четко и ясно прозвучала в ее голове голосом матери, что на мгновение Юдифь остановилась и замерла посреди туманного леса, заморгав и невольно оглядевшись по сторонам, будто надеясь увидеть Белое Облако где-то рядом. Конечно же, ее не было и девушка была одна здесь, на полпути между поселением колонистов и землями племени. “Почему я уверена, что мама дала бы мне именно такой ответ? Я ведь, в сущности, не так много помню о ней…” — с грустью подумала Юдифь, продолжая свой путь. В самом деле, мама вернулась к своим родичам в племени, когда Юдифи было лет семь, так что воспоминания о ней у девушки были довольно отрывочными. После этого прошло немало времени и многое изменилось, первую очередь в самой Юдифь… Но в одном она была уверена: мама в самом деле учила бы ее доверять своим чувствам, а не словам. Вот бы увидеть ее хоть на мгновение, когда она доберется до индейской деревни!

Она остановилась, рассматривая покосившуюся бревенчатую хижину, стоящую среди деревьев у ручья. Этот длинный дом был больше похож на мертвеца — серый, поросший мхом и травой, с черными провалами входа и маленьких окон. Одно из жилищ, оставленных народом нипмук или их вымершими сородичами из иных племен после войны или мора. Без разницы — оба несчастья по глубокому убеждению индейцев принесли сюда белые колонисты, соответственно на их совести были и эти призраки мертвых селений. Юдифь казалось, что неприкаянное пустое жилище осуждающе смотрит на нее темными глазницами окон, и от этого девушке было не по себе. Но и оторваться от зрелища она не могла: в виде медленно прорастающего зеленью и разлагающегося творения рук человеческих было что-то печально-торжественное и завораживающее. “Всё закончится этим в конце концов, для всех и каждого. Дело только во времени” — думала она, когда в одном из проемов мелькнул до дрожи знакомый силуэт и у Юдифь мороз пробежал по коже. Она увидела… нет, вернее ей показалось, что она увидела — трясущиеся, как в лихорадке, движения и влажно поблескивающие в темноте язвы. Ужас от мысли, что тот дурной сон может воплотиться в туманном лесу в явь, заставил девушку отшатнуться и побежать прочь, как можно дальше от зловещего дома в лесу. Ее сердце колотилось и разрывалось от страха, что ноги запнутся о кочку и она не успеет избежать встречи с этим безликим кошмаром.

И она в самом деле чуть не споткнулась, когда в тумане перед ней неожиданно появилась неподвижная фигура с ужасной клювастой маской вместо лица и багрово-красная с головы до ног, будто лишенная кожи. Юдифь резко остановилась и приложила ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука, хотя ее первым желанием было вскрикнуть и позвать на помощь. Лишь через несколько долгих мгновений она узнала воина племени в боевом облачении. Деревянная маска “духа ворон”, покровителя войны и крови, красная охра для боевой раскраски, копье с острым обсидиановым наконечником и лук со стрелами за спиной — нипмук явно всерьез готовились к схватке. Через секунду в тумане показались еще двое воинов и Юдифь поняла, что ей нужно поскорее объяснить причину своего появления.

— Я — Тихое Озеро, дочь Белого Облака. Я — часть народа нипмук! — она ударила себя в грудь, заставив воинов переглянуться. Мысленно Юдифь прокляла свое чопорное пуританское платье и чепчик, а заодно и бледную кожу. — Это правда, клянусь! Мне нужно поговорить с Красным Холмом.

— Хорошо. — после недолгого обмена взглядами сказал первый воин. — Следуй за мной, Тихое Озеро.

Дальше четверть часа они шли вдвоем по туманной тропе — впереди окрашенный охрой индеец в зловещей маске, позади, стараясь не отставать от него, Юдифь, она же Тихое Озеро. “Теперь дороги назад нет” — подумала девушка, глядя на бугристые мышцы и ритуальные шрамы, проступающие на спине воина из-под краски. “Мне или поверят, или…” — о последнем она старалась не думать, чтобы не позволить отчаянию овладеть ей. Отец говорил, что даже к своим врагам краснокожие относятся лучше, когда те демонстрируют завидное самообладание и стойкость духа. Впрочем, “лучше” для них не всегда означает “лучше” для белых — например стойкому и отважному врагу может быть дана привилегия умереть в муках от изощренных пыток, о которых потом будут слагать легенды на зависть молодым воинам и охотникам. “Вот уж какой завидной доли мне не нужно, я могу обойтись и без подобной славы!” — нервно усмехнулась Юдифь. Они наконец вышли к селению и девушка ощутила запах костров и увидела уже знакомые ей длинные дома из бревен, но куда более обжитые и даже уютные с виду. Из дверей и окон выглядывали любопытные детские и женские лица, беззастенчиво рассматривавшие Юдифь и ее одежду, непривычную для индейцев. “Как же здесь мало осталось людей” — мелькнуло у нее в мыслях. И в самом деле: хотя в поселении нипмук теплилась жизнь, индейцев было слишком мало для таких просторных и многочисленных жилищ. Этот народ был уже на полпути к смерти и забвению — и печать осознания этой тяжелой истины, казалось, была в каждом их взгляде.

Но самый тяжелый взгляд принадлежал, конечно, человеку по имени Красный Холм, что сидел у костра на груде поленьев, с наброшенным на плечи одеялом. Его темные глаза напомнили Юдифь вид мушкетного дула, в которое она когда-то заглянула по детской глупости и тут же была выругана отцом — вот только в отличие от солдатского мушкета черные глаза Красного Холма смотрели на нее неотрывно. Девушка поняла, что вождь знает ее — но медлит, соблюдая свой этикет, подобающий главе племени.

— Вождь, эта скво говорит, что она Тихое Озеро, дочь Белого Облака! — заговорил ее проводник, подойдя ближе к вождю.

— Может и так. — Красный Холм наконец отвел взгляд от Юдифь на костер и зажмурил глаза. — Я помню, как Белое Облако ушла к чужакам. Глупый поступок. Должно быть, теперь перед нами плод этой глупости.

— Она хочет говорить с Красным Холмом.

— Пусть говорит. — небрежно махнул вождь, все еще не открывая глаз.

Девушка, чувствуя себя окруженной тяжелыми взглядами со всех сторон, подошла ближе к костру, рядом с которым туман казался менее плотным и промозглым. Покрытое морщинами и шрамами суровое лицо вождя было будто вырезанным из камня или древесной коры. В нем не было никакого намека на слабость, страх или сожаление — словом, на то, что могло бы помочь Юдифь убедить его увести племя подальше от колонистов. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в глубокую ледяную воду.

— Вождь Красный Холм. — начала она, чувствуя как предательски звенит и дрожит ее слабый голос. — Недавно между нипмук и белыми случилась стычка и теперь белые хотят мстить нипмук. Прошу тебя, пока еще есть время — соберите людей и уйдите на запад, где белые не найдут вас. А потом вы вернетесь…

— Вернемся? — наконец-то приоткрыл глаза вождь, глядя на огонь. — Так же говорил нам и капитан Таунсенд о том месте, где стояла вторая деревня нашего племени, а теперь стоит форт и “дом боли” белых. Но, должно быть, это всего лишь на время, а потом белые разберут свои стены из бревен и освободят нашу землю, нужно лишь подождать?

Стоящие рядом индейцы мрачно усмехнулись, оценив горькую шутку вождя.

— Сколько же надо ждать, чтобы вернуться, Тихое Облако? — Красный Холм снова уставил свой тяжелый и темный взгляд на Юдифь, заставляя все внутри нее сжиматься от страха. — Сколько лун или лет? Нет, мы никуда не уйдет с нашей земли больше. Так я сказал.

Девушке потребовалась вся ее воля и смелость, чтобы нарушить торжественную мрачную тишину после веской речи вождя.

— Белых больше, чем нипмук, у них больше ружей. — борясь с поступающим отчаянием и дрожью в голосе, сказала она, чувствуя что ее решимость тает, как прикоснувшийся к огню туман. — Разве хочет вождь, чтобы народ нипмук исчез с лица земли?

— Красный Холм не желает такой горькой судьбы. Но духи отвернулись от нас, Тихое Озеро. Почти все духи. — он снова прикрыл глаза, а перед этим Юдифь почудилось, что в них сверкнули искорки боли, глубокой и затаенной. — Исчезнуть можно по-разному. Можно — постыдно, как мышь в норе. Можно — в бою, как подобает человеку. Этот день белые запомнят надолго…

— День, когда они истребят остатки несчастного племени?

— Нет, Тихое Озеро. — покачал головой Красный Холм и впервые за время разговора улыбнулся. Надо сказать, что Юдифь стало не по себе от этой улыбки. — День, когда их духи ощутят на себе гнев духов нашей земли. И довольно, я все сказал. Ты, Тихое Озеро, останешься с нами, раз назвалась частью народа нипмук. Быть может, капитан Таунсенд будет вести себя разумнее, зная, что его любимая дочь гостит у родных.

Вождь поднял руку, подавая знак воину, стоявшему наготове, и тот довольно грубо взял Юдифь за плечо и повел прочь от костра в один из длинных домов. Оставив ее в полутьме дальней стороны бревенчатой хижины, он вернулся ко входу и уселся там на посту. Девушка же замерла в темноте на плетеной циновке у погасшего очага, пытаясь найти выход из положения, в которое она сама себя загнала. Впрочем, не только сама — она же послушалась предложения достопочтенной Кристабель! Но, конечно, повитуха не заставляла ее идти силой или обманом, это было решение самой Юдифь и винить было некого. Теперь она стала заложником у Красного Холма — и надежда увидеться с матерью развеялась. Вождь наверняка примет меры, чтобы мать не помогла дочке бежать или спрятаться. Красный Холм не глупец, он не позволит ему помешать.

Хуже всего было то, что у нее вновь начала болеть голова и начался жар. Подступающая горячая волна разлилась по телу и отступила — но девушка уже понимала, что вскоре ждет ее дальше. “Снова эти ужасные сны” — с тоской подумала Тихое Озеро, сжавшись в углу хижины и обхватив голову руками, словно это могло утолить головную боль. “И тогда я точно не смогу вернуться домой, чтобы не оказаться меж двух огней и не навредить моему отцу… Что имел в виду Красный Холм, когда говорил про гнев духов?” — она вспоминала мрачную улыбку вождя и ей было не по себе от того, какой мрачной торжественностью сквозил его взгляд. Он задумал что-то… действительно страшное и зловещее. Но Юдифь слишком мало знала о народе нипмук и не могла собрать части головоломки воедино. Ей нужна была хоть какая-то подсказка!

Будто в насмешку ответом ей стал громкий голос вороны: большая черная птица, растопорщив перья, гаркнула с ветки ближайшего дерева в сторону хижины. Через минуту к ней присоединилась ещё одна и ещё. Вскоре уже целая стая ворон в туманной мгле разрывала тишину хриплыми криками, а на их фоне Юдифь различила заунывные возгласы “хей-йя, хей-йя, хей-йя!” и ритмичные удары шаманского бубна. Солнце за плотными облаками и туманной пеленой катилось к закату, быстро темнело. Слишком быстро. На нее напал необъяснимый страх и чувство скорой непоправимой беды. Нечто должно вскоре случиться — и все это, эти вороны, эти удары в бубен, улыбка вождя, деревянные маски и окрашенные охрой тела, — связано воедино. Связано с ней самой. Ей нужно знать…

— Ты еще живая, девчонка? — донеслось из глубины длинного дома. Девушка замерла, пытаясь понять, кто с ней говорит. Голос был хриплым, явно женским и сам по себе напоминал воронье карканье. — Ты не знаешь меня, но я знала Белое Облако, что родила тебя. И знала ее мать. Много же лет и зим я прожила… Белое Облако всегда была безрассудной, хоть и следовала велениям своего сердца.

— Разве это не одно и то же? — наконец осмелилась ответить Юдифь, сжавшись в своем углу и обхватив руками колени.

— Не совсем. — с усмешкой ответил ей голос. — Мудрый человек знает, что сердце может желать разных вещей одновременно и что он может выбрать одну из них, а не нестись по первому кровавому следу, как голодный волк. Те, кто привык поступать безрассудно, потом часто погрязают в сожалениях…

— Вы имеете в виду мою маму?

— И ее тоже. — многозначительно хмыкнула невидимая собеседница, так что Юдифь приняла это на свой счет. И ведь правда: наломала она дров, послушавшись Кристабель! Но что ей еще оставалось? Представление о себе как о взрослой и самостоятельной девушке, способной найти решение самых трудных проблем, разбилось вдребезги, поэтому теперь Тихое Озеро охватило чувство беспомощности, стыда и смирения.

— Как же мне следовало поступать? — тихо сказала она.

— О! — с заметной иронией ответил ей голос. — Дочь белого человека спрашивает совета у старой дикарки! Не сон ли это? Не обижайся, дитя. Может быть тебе и не стоит учиться у тех, кто стоит теперь на краю гибели. Ты ведь видела нашу деревню — от народа Нипмук осталась лишь тень, а скоро и она скроется в тенях, что отбрасывают города белых людей. Не нужно быть провидцем, чтобы это понять. Мир вокруг нас изменился, мы же отказывались признать это, за что и расплатимся, как глупый заяц, что решил оставить белую шубу весной. Красный Холм в своей мрачной гордыне хочет обратить время вспять и изменить мир. Но у Великого Духа свои замыслы и что ему до уязвленной гордости старого воина? Скоро мы станем лишь смутным воспоминанием, не яснее чем туман над этим озером…

Наступило недолгое молчание, что прервалось тяжелым вздохом.

— Но всё же ты спросила меня и я попытаюсь помочь тебе. Я чувствую в тебе ту же силу, что и в твоей матери. Силу говорить с духами и ходить в их миры. Знаешь ли ты что-то о духах?

— Нет, ничего. — призналась Юдифь, ощущая себя потерянной в темноте индейского жилища. — Меня учили, что есть лишь единственный Бог на небе.

— Хорошо, что ты дала честный ответ. Так слушай же… Вокруг нас живут тысячи тысяч духов. Духи мест, умерших людей, вещей, воды, огня, зверей и птиц, растений. Ты умрешь — и сама станешь духом, слившись с их неслышимым хором. Только шаман сможет понять, что ты шепчешь в шелесте ночного ветра, а другим того не понять, хотя они могут почувствовать. Но чтобы стать шаманом, нужно найти своего особенного духа и соединиться с ним, заключить с ним союз. Только тогда ты обретешь настоящую силу и мудрость, способность видеть вещи такими, каковы они есть, а миры духов не будут для тебя ловушкой, ты сможешь входить в них по своей воле.

— И как мне найти… своего духа? Как понять, где и кто он? — голова у Юдифь болела все сильнее и она начала испытывать головокружение.

— Он найдет тебя сам и всё поймешь в свое время. Запомни… — но в этот момент голос растворился в волне боли и девушка на время полностью потерялась в своих мучительных ощущениях. Юдифь силилась подняться и подойти или хотя бы подползти к собеседнице и попросить ее повторить сказанное, но новая волна жара лишила ее всяких сил, а вспышка головной боли была подобна молнии и раскатам грома, что потрясли все ее существо. Начиналось новое видение, ещё более тревожное и зловещее, чем все виденные Тихим Озером прежде.