Полное затмение (гет)

After two days in the desert sun

My skin began to turn red

After three days in the desert fun

I was lookin' at a river bed

And the story it told of a river that flowed

Made me sad to think it was dead

Horse With No Name — America, George Martin

Первое, что узнал Ремус, перебравшись на площадь Гриммо — это то, что в будильнике у него больше не было необходимости: ровно в восемь утра Кикимер, донимаемый болями в коленях, выбирался из своего логова (никто не знал, где оно находится, Сириус только предполагал, что старый эльф прячется где-то рядом с кухней, где теплее) и шаркал по дому, ворча на все лады. Ворчание его особенно усиливалось, когда он взбирался по лестнице до второго этажа и плелся вдоль спален. В этом месте он начинал особенно яростно поносить Сириуса, из-за чего наверху начинал беспокойно и громко клекотать Клювокрыл, а Ремус скатывался с кровати и встречал новый день.

Он занял одну из спален возле комнаты Сириуса; тот, к удивлению, вернулся в свою старую спальню, называя ее самым нормальным местом в доме и, глядя на плакаты девушек в купальниках вперемешку с фотографиями мотоциклов, Ремус был вынужден с ним согласиться. Ему самому за три дня уже в зубах навязли обои с узором из змей, на которые он пялился, когда засыпал, и которые видел, когда просыпался.

Шел четвертый день его пребывания на Гриммо, за окном все так же немилосердно палило, но в спальне по-прежнему было сыро. Ремус не без труда раздернул заплесневелые шторы, распахнул окно в надежде впустить внутрь хоть немного сухого воздуха с площади и, зевая, побрел в ванную. Зеркало над умывальником недовольно цыкнуло и отказалось его отражать. Ремус пошарил по полочке в поисках мыла.

— Мне надо побриться, — сказал он миролюбиво. Зеркало хмыкнуло, и он сделал вид, что тянется к палочке, заткнутой за пояс спортивных штанов, бывших у него за пижамные. Стекло пошло рябью.

— Ну ладно, ладно, чего сразу, — пробубнило зеркало и вернуло изображение. Синяки под глазами Ремуса достигли фантастически-неправдоподобной отметки, щетина выглядела хуже, чем у Наземникуса.

— Нет — правду, пожалуйста, — снова вежливо попросил Ремус, не убирая руки с рукояти палочки. Зеркало закатило глаза — точнее, глаза его отражения, — и снова подернулось. Синяки стали относительно приличными, щетина втянулась до нормальной суточной длины. — Спасибо.

Сириус просыпался поздно. Он высунул из своей комнаты нос к тому моменту, когда Ремус, уже выбритый, одетый и собранный, спускался с портфелем на кухню. Бредущий мимо Кикимер не преминул высказаться, как рано всегда поднималась его госпожа, и что Сириус всегда отличался ленью и дурным нравом.

— Мой дурной нрав ты сейчас испытаешь на себе, — буркнул Сириус, запахивая халат и с зевками шлепая по лестнице. — Иди-ка отсюда, пока я не дал тебе хорошего пинка…

— Ты только доставляешь ему удовольствие тем, что отвечаешь, — заметил Ремус через плечо, на что Сириус выругался себе под нос.

Накануне вечером Молли Уизли пришла в ужас от состояния дома и заявила, что Орден не будет квартироваться в свинарнике. Она вместе с детьми должна была приехать сегодня или завтра и помочь привести штаб-квартиру в порядок до конца летних каникул. Бурные переживания Молли были совершенно оправданы: дом Блэков выглядел даже хуже, чем холостяцкая берлога Сириуса в его двадцать.

Найдя в кухонном буфете хлеб и немного масла, Ремус сообразил из них нехитрый бутерброд и придвинул масленку к Сириусу:

— Завтрак?

— Потом, — тот потер лоб и поискал глазами кофейник. — Мерлина ради, Люпин, там где-то лежит ветчина — как ты можешь есть эту дрянь?

Ремус, уже собиравшийся откусить, остановился с открытым ртом.

— Это вкусно, — пожал он плечами. Сириус расхохотался мрачно и отрывисто, как простуженный пес залаял:

— Голый хлеб с маслом — вкусно? Твою мать…

Ремус еще раз пожал плечами, не уточняя, что в его жизни бывали периоды, когда о хлебе с маслом можно было разве что грезить. Совету Сириуса он, однако, внял: нашел ветчину и отрезал ломоть на хлеб. Теперь бутерброд почти напоминал сэндвичи на завтрак в Хогвартсе.

— Сегодня ты куда?

— Ученики, — отозвался Ремус, второй рукой подхватывая портфель, который с трудом закрывался, так туго он был набит. Сириус покосился на него:

— Что там у тебя, кирпичи?

— Учебники. Извини, я опаздываю, мне пора.

Ремус немного преувеличил, на самом деле сегодня у него был всего один ученик. Остальные почти все отказались от него, и теперь осталось трое самых отчаянных. На ходу дожевывая бутерброд и щурясь от солнца, заливавшего площадь Гриммо резким светом, он развернул вчерашний Ежедневный Пророк и пробежался по объявлениям о работе. Куда-то требовался сторож, но в ночные смены, а он теперь не мог себе позволить отсыпаться днем; где-то искали заклинателя в контору, но на полную неделю, не то, не то, опять не то… Ремус стряхнул крошки с пальцев и слабо усмехнулся, отчеркнув ногтем строчку о том, что какому-то пабу на севере требуется посудомойщик; можно было подумать, что, если бы не Орден и ученики, у него были бы шансы найти приличную работу. Пророк отправился в портфель, а он забежал за ближайший угол и аппарировал.

Его последнюю оставшуюся ученицу звали Кэрри, ей было тринадцать, и ее мать была в ярости, что на четвертый курс ее перевели авансом — при том условии, что Кэрри успешно сдаст все проваленные экзамены осенью. Теперь они с Ремусом занимались трижды в неделю — не он один оказался брошенным, остальные преподаватели от Кэрри отказались — и вместе держали оборону против ее матери. Жили они в Кэмдене, в большой, но старой квартире на четвертом этаже; Ремус привык, что, поднимаясь туда, нужно крепко хвататься за перила, иначе было легко поскользнуться на вытертой сотнями шагов лестнице и кубарем скатиться вниз. Подтягивая себя на площадку четвертого этажа (несытое и еще сонное тело было тяжелым, как мешок с костями), он широко зевнул и ощупью нажал на кнопку звонка. Звонок задребезжал в утренней тишине неприятно-резко и тут же стих, словно дом осуждал такое бесцеремонное вторжение в свою респектабельную жизнь.

Ремуса в целом сложно было назвать респектабельным человеком — он обычно оказывался тем, на кого такие люди смотрели с подозрением, в основном потому, что он был устойчивым временно-безработным, а потому неблагонадежным элементом общества. Стоя перед обитой зеленой клеенкой дверью, которую ему совсем не торопились открывать, Ремус скосил взгляд на свои ботинки, поморщился и попытался обмахнуть их хотя бы рукой. Все щетки, годные для чистки обуви, были во владении Кикимера, и старый эльф скорее бросился бы на столовый нож, чем добром отдал бы что-то Ремусу, а Сириус из-за внешнего вида своих ботинок так не переживал. По правде говоря, он вообще мало из-за чего переживал последние дни — и это уже начинало тревожить, потому что спокойный Сириус был сродни подмоченному пороху, то есть переставал быть самим собой. Они виделись за последний год всего несколько раз, когда Сириус вернулся с юга, и Ремусу очень не нравилась перемена, которая произошла с ним за последние дни. Еще больше ему не нравилось только собственное бессилие. Он хотя бы мог выходить из дома, хотя поводы для этого у него стремительно сокращались, а вот Сириус…

Ремус с успехом мог нырнуть в это болото еще глубже, но, на его счастье, дверь открылась и за ней показалась мать Кэрри. Она Ремусу была несимпатична примерно настолько же, насколько законы об ограничении прав оборотней, и принадлежала к разряду женщин и матерей, с гордостью возглавляемых Петуньей Дурсль. При виде Ремуса ее вечно недовольное лицо тут же изменило выражение на то, которое должно было убедить всех окружающих, что она человек в высшей степени приличный и порядочный.

— Доброе утро, мистер Люпин, — проговорила он так, словно ничего на свете не радовало ее больше, чем визит учителя (разве что его окончание). Затем обернулась и, мгновенно изменившимся тоном прикрикнула: — Кэрри!

Где-то в глубине комнат что-то шлепнулось, кто-то вскрикнул, затопали шаги, потом что-то рассыпалось, и панические звуки только усилились. У матери Кэрри на виске забилась жилка.

— Кэрри! — повторный окрик не возымел никакого действия, и она снова натянула улыбку: — Извините, сэр, я сейчас разберусь, почему она не готова. Вы же знаете, она такая рассеянная…

И она исчезла со скоростью фурии, спешащей на помощь любимому чаду. Ремус тяжело вздохнул. Он начинал подозревать, что остальных учителей отпугнул вовсе не академический провал Кэрри.

Они занимались в гостиной — всю мебель там уже отодвинули к стенам, а Кэрри нервно ползала на коленях по ковру, собирая листы пергамента, и ее тонкие косички мотались туда-сюда от каждого ее движения. Увидев Ремуса, она радостно вскочила и бросилась прямо к нему, прижимая листы к груди.

— Доброе утро, Кэрри.

— Доброе утро, сэр! — она хотела протянуть ему руку, но листы посыпались, она ойкнула и принялась их ловить. В двери, ведущей в кухню, появилась голова матери и прошипела:

— Ты почему не собрала листы, вон там у стола еще остались! Я говорила тебе, что все должно быть в порядке!

Кэрри виновато залилась краской и поспешила к столу. Ее косички грустно дернулись вверх и мгновенно опали.

— Как твои дела, Кэрри? — дружелюбно спросил Ремус, ставя портфель на стол и дожидаясь, пока девочка вынырнет из-под него с последним листом в руках. Та улыбнулась:

— Хорошо, сэр. У меня получилось Обезоруживающее заклинание, правда, я тренировалась только на старом манекене, но получилось! А еще я нашла…

— Кэрри, не болтай чепухи! — одернула ее мать, проходя мимо со стопкой свежих чехлов на диванные подушки. — Мистер Люпин спрашивает тебя из вежливости, ему не интересно слушать про глупости, на которые ты тратишь время вместо учебы.

Кэрри поникла, как одуванчик, сшибленный палкой какого-то мальчишки; косички грустно упали на плечи, а пальцы ее нервно мяли пергаменты. Ремус почувствовал неприятное жжение в желудке, хотя он завтракал. Он очень медленным, непринужденным движением человека, который никуда не торопится, щелкнул замком портфеля, достал из него авторучку с красными чернилами и записную книжку — и задержал руку на переплете, поглаживая его большим пальцем. Истертая, в морщинках кожа слегка щекотала палец.

— Наоборот, мне очень интересно, — заметил он вежливо. — И я уверен, Кэрри старательно занимается. Не хочешь показать мне, как у тебя получается Обезоруживающее заклинание?

— Да, сэр, — несмело отозвалась девочка, косясь в сторону матери. Ремус тоже скосил глаза, и заметил, что та смотрит на дочь с подозрением, словно чувствует проступок, но не понимает, как за него карать. — Я принесу манекен?

— Нет, не нужно, — Ремус принципиально отвернулся и смотрел теперь только на ученицу, — не хочешь попробовать обезоружить меня?

Кэрри уставилась на него с недоверием:

— Вас? А если у меня ничего не выйдет?..

— Тогда мы просто попробуем еще. Ты готова?

Она сосредоточенно нахмурилась и вытащила волшебную палочку, покачивая ее в пальцах и вертя рукоятку.

— Не крути, не то спалишь кому-нибудь мантию, — одернула мать походя.

Кэрри втянула голову в плечи и замерла, когда она проходила мимо, но, как только мать скрылась из гостиной, заметно расслабилась. Она навела палочку на Ремуса, уже доставшего собственную, и напряженно смотрела перед собой, будто бы решаясь.

— Экспеллиамус!

Палочка в руке Ремуса дернулась и тут же остановилась. Кэрри залилась краской:

— Ну вот, я же говорила, что ничего не выйдет.

— Первый раз часто бывает неудачным, это не страшно, — заметил Ремус мягко. — У тебя обязательно получится, если практиковаться. Не торопись, попробуй говорить медленнее и четче: Экспеллиармус, слышишь разницу?

— Экспеллиармус… — лицо Кэрри выражало крайнюю степень сосредоточенности, она явно заставляла себя говорить медленнее, — экспеллиам… экспеллиармус, экспеллиармус… я поняла, сэр.

— Хорошо. Попробуем еще раз?

На этот раз она собиралась с духом еще дольше — зато палочка почти выскользнула у Ремуса из пальцев.

— Хорошо, Кэрри, — подбодрил он. — У тебя прекрасно получается.

Они тренировались до тех пор, пока палочку со свистом не выбило и не отбросило. Покрасневшая от гордости Кэрри глядела на свою руку так, словно не до конца верила, что у нее действительно получилось. Однако на ее лице снова разлилось уныние, едва Ремус достал из портфеля ее сочинение о сравнении гриндилоу и каппы. Почти в каждом абзаце поверх ее неровных записей были видны его красные помарки.

— Все так плохо, да? — спросила она упавшим голосом. — Миссис Боз говорила, что я никогда не научусь писать — она мои сочинения просто перечеркивала, даже не читала.

Ремус щелкнул авторучкой нечаянно громко и поднял взгляд от пергамента. Кэрри сидела, сложив руки и глядя на сочинение с видом человека, который давно смирился со своей участью. С миссис Боз Ремус не был знаком, но опыт подсказывал ему, что они бы не поладили.

— Мне понравилось твое сочинение.

— Но… здесь же столько исправлений…

— Ты несколько раз перепутала местами буквы, но мне понравилось содержание, — пожал плечами Ремус. — Это хорошая работа. А насчет букв… Можно попробовать писать крупнее, тогда буквы не так сливаются. Мне помогает.

— То есть, — осторожно спросила Кэрри, которая все еще смотрела на него с недоверием, — вы не вернете мне мое сочинение, чтобы я переписывала все заново, сэр?

— Я верну его тебе, чтобы у тебя были записи к экзамену, — спокойно сказал он и придвинул к ней пергаменты. Кэрри, кажется, готова была воспарить без всякой магии.

— Мерлин, что ты тут нацарапала? — послышался вдруг над их головами раздраженный голос матери, и Кэрри ойкнув, нырнув носом в сочинение. — Хруст… хрусткие? Это что еще выдумала? Нет такого слова! Решила, что если миссис Боз ушла, то можно и перестать стараться?

— Мам, я… — пробормотала Кэрри, чуть ли не придавленная матерью к столу, — это просто почерк…

— «Просто почерк»! — передразнила ее мать, бегая глазами по пергаменту. — Царапаешь свои каракули и думаешь, что учителя должны их разбирать, да? Вот мистер Люпин тоже от тебя откажется, потому что ты бестолковая, и тогда посмотрим!

Ремус поднялся с места чуть быстрей, чем хотел, но заговорил еще тише, чем раньше:

— Мэм, могу я кое о чем с вами поговорить?

Матери Кэрри определенно не хотелось с ним ни о чем говорить, но она слишком дорожила приличиями, чтобы отказать, и снова натянула на себя улыбку хорошей хозяйки:

— Простите, мистер Люпин, я не знала, что у нее такие проблемы с дисциплиной… не беспокойтесь, я этим займусь. Она вечно такая, занимается чем угодно, кроме уроков, вы не бойтесь быть с ней построже, ей это только полезно… — ее глаза сузились в щелки, и внутри них блеснул неприятный злобный огонек.

— Правда? — отозвался Ремус с недоумением. — Судя по ее успехам, она очень усердно занимается. Меня впечатляют ее результаты.

— Вы так полагаете? — казалось, что мать успехам Кэрри не только не рада, но даже наоборот, еще больше досадует.

— Абсолютно. Я думаю, что она добьется еще больших успехов, если ей будет проще сосредотачиваться. Мэм, я могу вас попросить оставлять нас с Кэрри во время урока? Я понимаю ваше беспокойство, — добавил он, когда она собиралась возразить, — но я на вашей стороне, я тоже хочу, чтобы Кэрри хорошо сдала экзамен. Ей просто нужно немного больше тишины и пространства, вы не против? Благодарю вас.

Ей точно пойдет на пользу отсутствие карающей матери за ее плечом хотя бы полтора часа в день.

Мать Кэрри не успела понять, как и когда она стала понимающей родительницей, пекущейся об образовании ребенка, но найти подвох так и не смогла и исчезла на кухне, а Ремус вернулся заканчивать урок. Удивительно, но на этот раз Кэрри снова волшебным образом ожила, как только ее прекратили перебивать и одергивать через слово. Через полчаса она получила домашнее задание и убежала во двор, где ее уже ждали друзья. А Ремус, напившись чаю, который мать Кэрри предлагала ему каждый раз так настойчиво, что отказ, казалось, оскорбит ее навсегда (чай у нее горчил, словно она проливала в заварник жгучие слезы по загубленному, с ее точки зрения, академическому будущему дочери), спустился по гладкой лестнице назад и окунулся в раскаленный июньский полдень. В воздухе плыл запах перегретого асфальта, бензина и, чем ближе Ремус подходил к Чаринг-кросс-роуд и Дырявому Котлу, — запах каминного нагара.Бригада уже ждала его в конторе.

Становиться трубочистом точно не входило в жизненные планы Ремуса — но жизнь всегда строила планы, не спрашивая его мнения. Его уход из Хогвартса вызвал скандал в прессе: негодующие родители нападали на школу, жаловались в Министерство, и, хотя Дамблдор пытался изложить свою версию, Министр решил, что это уже слишком. Буквально через месяц, когда Ремус пришел устраиваться в очередную побитую временем конторку, дверь захлопнули у него прямо перед носом и пригрозили заявить «куда следует». Ему это показалось неудачным совпадением, но спустя пару дней он из выброшенной кем-то газеты он выяснил, что некая Долорес Амбридж предложила закон «О разумном ограничении деятельности оборотней», который был составлен с большим вниманием и заботой о безопасности волшебного сообщества Британии и официально запрещал оборотням наниматься на работу, если они не прошли официальную регистрацию в министерской комиссии. Знакомиться с комиссией Ремусу хотелось так же, как снова встречаться со Снейпом — благодаря которому теперь только отшельник, не бравший в руки Пророк, не знал, что некий Ремус Люпин, оборотень, скандально бежал с поста преподавателя Хогвартса. Перед ним буквально захлопывали двери, едва ему стоило назвать свою фамилию. Какое-то время он перебивался случайными подработками у магглов, пока в конце концов не наткнулся на то самое объявление где-то в обшарпанном пабе, куда зашел погреться.

В конторе Искра и Пепел не спрашивали документов и не особенно присматривались к лицам; он назвался Джоном Хауэллом, и ему поверили — или сделали вид, что поверили. Работа была нерегулярная, платили мало, и Ремус думал, что долго там не задержится, как и везде… Шел уже седьмой месяц, как он работал на них, и третий, как его поставили руководить отдельной бригадой, куда согнали мальчишек со всех других.

— Они под ногами путаются, мозги есть, а понятия нет, — сказал ему конторщик Кевин, жуя зубочистку и что-то высчитывая в гроссбухе, — а ты парень толковый, Профессор, старший бригадир вроде доволен — вот и возьми этих шалопаев себе, сбей с них лишнюю дурь.

Мальчишки-трубочисты почти все были, как называли это старики, «зубастые»: упрямые, самоуверенные, острые на язык и не признающие над собой никаких авторитетов. На Ремуса они смотрели как на очередного старшего, который будет раздавать тычки и подзатыльники — и удивились, когда их не последовало. Это им не понравилось; приученные суровым законом улицы, что хорошее просто так не случается, мальчишки принялись искать подвох. То есть доводить Ремуса всеми возможными способами. Они не слушали его инструкции, язвили в ответ на каждое слово, передразнивали его за спиной — а кто-то даже открыто. Все ждали момента, когда «добренький профессор» расколется и наконец отвесит кому-нибудь тумака, как нормальный бригадир.

Больше всего недоволен был Ларри. Старший среди них, он довел всех остальных бригадиров до того, что они отказались с ним работать, почитался остальными мальчишками за героя, потому что умел курить маггловские сигареты и забираться в трубы без страховки. Ремус попытался подойти к нему, как к своим бывшим ученикам — терпение и вежливость с ним не работали, Ларри смеялся, перекатывая сигарету во рту, и советовал Ремусу сменить работу, если он такой впечатлительный. Все кричало о том, что эта история плохо кончится.

Они чистили камин в коттедже где-то под Дублином. У Ремуса с самого утра в животе засело неприятное чувство; он пытался его игнорировать, но получалось плохо, особенно когда он смотрел на Ларри, с самоуверенным видом играющего шомполом.

— Застряло что-то, дым не проходит, — жаловалась пожилая ведьма, — трубу-то только недавно ремонтировали…

— Не переживайте, миссис, разберемся, — ухмыльнулся Ларри. Он уже надвинул кепку на самые глаза и небрежно разворачивал экран для защиты комнаты от сажи. Пихнув его в руки младшим, чтобы натянули перед камином, он полез внутрь.

— Ларри, — Ремус попытался удержать его, как всегда, — страховка.

Ларри пренебрежительно скинул его руку:

— Да хватит вам, Проф, не стройте из себя доброго папашу. Я сто раз так делал — я в этой страховке быстрей запутаюсь и застряну.

И, не слушая, он нырнул в дымоход. Том и Джейми затянули экраном зев камина, откуда слышалось, как шуршат ботинки Ларри по кирпичным стенкам трубы и вниз мягко сыплется сажа. Ремус держал в руках страховочный карабин и не спускал глаз с часов. Секундная стрелка двигалась рваными скачками, и в такт ей Ларри карабкался по трубе. Десять секунд, пятнадцать, двадцать… Через полминуты шуршание прекратилось, и из трубы донесся глухой голос:

— Тут что-то есть! Суньте вниз ведро, я его сброшу!

— Ларри, не трогай его! — Ремус оттянул край экрана и сунул голову в камин. — Ты не знаешь, что это!

— Да хватит вам! — огрызнулся Ларри, — сейчас я е…

Не договорив, он вдруг вскрикнул, а потом истошно завопил. Раздался громкий скрежет, словно он съезжал вниз по трубе, отчаянно сопротивляясь.

— Проф… профессор! — слова с трудом были слышны из-за хрипа. — Я за… застрял!

Том и Джейми застыли в ужасе, хозяйка панически причитала. Ремус одним движением сдернул экран, пристегнул страховку и полез внутрь.

— Тяните за ноги, если я закричу, — приказал он бледным мальчишкам. — Люмос!

Палочку пришлось зажать в зубах, огонек метался по стенам. В трубе горько пахло маслом, сажа сыпалась на лицо, забиваясь в глаза. Ларри застрял высоко поперек трубы и дрожал — его хрипы перемежались со странным шипением. Свет отразился от двух багровых глаз; Ремус узнал пепламбу. Змея обмоталась вокруг его шеи и давила.

— Не дергайся! — он, упираясь коленями, оторвал одну руку и схватился за палочку. Свет погас, и в темноте хрипы Ларри стали еще громче.

Бить пришлось почти наугад, Ремусу страшно повезло, что змея, испуганная и рассерженная, не бросилась на него, а отпрянула в сторону. Полузадушенный Ларри держался из последних сил. Когда его выволокли из камина, у него были содраны до мяса ладони, глаза налились кровью, он хрипло кашлял и все никак не мог отдышаться. Хозяйка принесла воды, и Ремус, не выпуская Ларри, заставил его пить. Вопрос о страховке с этого дня был решен раз и навсегда.

После этого мальчишки больше не рисковали спорить с Ремусом. Ларри, вероятно, переосмыслив свою жизнь за те минуты в трубе, когда он рисковал с ней попрощаться, теперь ходил за ним по пятам. Остальные посмеивались над ним и называли его «профессорским секретарем» — кличка к Ремусу приклеилась намертво, но в ней уже не было той издевки, что раньше.

— Профессор у нас из образованных, — шутил мрачный Том, — он даже на копоть в трубе ругается прилично.

Мальчишки развалились в задней комнате за конторой, где хранили щетки, веревки и прочие инструменты — все уже нацепили на себя рабочие куртки с въевшейся в них сажей и теперь лениво, разморенные жарой, болтали. Кто-то грыз яблоко или жевал хлеб. При виде Ремуса они немного зашевелились, кто-то подобрался, но не особенно.

— Добрый день, ребята, — Ремус поставил свой портфель на лавку и принялся расстегивать рубашку. Ларри, до этого валявшийся в углу и лениво грызущий яблоко, оторвался от него.

— О, здорово, Проф, — ухмыльнулся он. — А у нас большой заказ на сегодня — две трубы в Шотландии и большой камин в Дувре. Камин по двойной цене, там что-то шуршит, а хозяин богатый, готов раскошелиться.

— Опять перед кошельками расшаркиваться… — проворчал Том, растянувшийся на лавке и прикрывший лицо кепкой.

— Да ладно тебе, лишь бы заплатил и не надул.

— Да достало меня это все, — Том сел, уронив кепку, и стало видно, как у него покраснели щеки, — терпеть, что на нас смотрят, словно мы тоже сажа из камина. Как проблемы, так сразу к нам бегут, а как починишь — так и смотреть не хотят. Профессор, вот вам разве не противно?

Ремус, уже натянувший рабочую серую от копоти рубашку и заправлявший ее в штаны, замер на полпути. Мальчишки пытливо уставились на него, сгорая от интереса. Где-то в теле что-то неприятно потянуло, как будто перекрыло ему воздух, и он судорожно втянул его снова. Пальцы никак не попадали за пояс, рубашка цеплялась и вылезала назад.

— Мне тоже это не нравится, Том, — сказал он негромко, но мальчишки молчали так, что слышно было каждое слово. — И это не изменить так просто — но тех, кто работает на совесть, уважают больше, в этом я убедился.

Том покачал головой и потянулся к щетке; в глаза у него горел блеск, уже знакомый Ремусу — и тот не сомневался, что Том так просто не смирится. Ремус вытащил из портфеля затасканный кожаный жилет, влез в него, застегнул — жилет лег плотно, прижав рубашку к коже, и ему показалось, что на него надели промасленный футляр. Он быстро переобулся, спрятал хорошую одежду и, нахлобучивая кепку, повернулся к своей бригаде:

— Пора за работу — все взяли страховку?

— Да-а, Профессор, — раздалось лениво со всех сторон.

— Отлично, разбирайте щетки — и не забудьте платки, иначе к камину не подпущу.

Проходя мимо, Ремус некрепко сжал Тома за плечо. Том хмыкнул в угол губ. Толкаясь и споря, кто чьи инструменты взял, мальчишки потянулись из комнаты. Ремус заскочил в контору, узнал у Кевина название ближайшей таверны и адрес хозяина с богатым камином, поздоровался с одним из стариков, тоже притащившихся на работу, забежал за своими вещами и первым нырнул в камин. К каминной сети он всегда относился спокойно, но с некоторых пор перемещения по дымоходам вызывали у него невольное желание схватиться за голову от состояния большинства труб. Его выбросило в небольшой лавке, за окном которой виднелись мрачные серые горы. Мальчишки уже нетерпеливо переминались на улице, поджидая его.

Это было одно из тех крохотных поселений, разбросанных по шотландскому хребту, где несколько домов жались друг к другу среди продуваемых ветром холмов или под нависающими над ними склонами гор, и среди них изредка появлялась палатка странствующего торговца всякой всячиной. Деревушка, в которую они попали, была еще относительно крупной, раз в ней смогла появиться своя лавка. Пока бригада шла к дому заказчика, дорогу им несколько раз неспешно перебегали овцы, которые паслись прямо здесь же, вокруг домов. Молоденький барашек боднул в бок Джейми, пробуя о него свои только проклюнувшиеся рожки, и Джейми со смехом почесал ему макушку. Мальчишки, которые старательно показывали, что они взрослые городские жители и их после Лондона не удивить какими-то овцами, уставились на барашка, как на рождественскую ель. Барашка немедленно взяли в окружение из гладящих его рук — самый важный и серьезный Ларри даже выудил из кармана свое надкушенное яблоко. Довольный барашек, оставив от яблока только огрызок, благодарно заблеял, подняв хвостик, подышал на руки мальчишек своими бархатными ноздрями и потрусил дальше по своим делам. Ларри остаток пути проделал с рассеянной, почти детской улыбкой и несколько раз тер пальцы друг о друга, будто щупал шерсть. Ремус спрятал ухмылку в воротник куртки.

Трубы в Шотландии были проще лондонский, но с ними тоже хватало мороки. Во-первых, они были очень длинные и высоко поднимались над крышами — сорваться с нее было проще простого. Во-вторых, на севере еще сохранилась старая мода класть трубы в форме штопора, и забираться вверх по дымоходу приходилось, постоянно вращаясь вместе со стенами. Мальчишки были в восторге, и Ремус тяжело вздохнул, глядя на их горящие энтузиазмом лица.

— Джейми, Том, Мики и Нэд, сегодня работаете на земле. В трубу поднимемся я и Ларри, — сообщил он, отворяя калитку перед домом. У него за спиной тут же раздались громкие стоны протеста, которые он безжалостно проигнорировал. — Нет, мальчики, это слишком опасно.

— Мы уже не маленькие… — ворчал себе под нос Нед, второй по старшинству в бригаде. Мики согласно кивал, уныло поглядывая на трубу. Ларри старался не задирать нос, но не слишком успешно.

Трубы внутри оказались еще хуже, чем Ремус помнил — выбравшись наверху из дымохода и протирая глаза платком, он с трудом подавлял желание не смотреть вниз. Ларри, одолживший у хозяев метлу, парил со страховкой возле трубы и протянул ему флягу с водой. Ремус жадно припал к ней и за один глоток опустошил наполовину. Вода была горькая, с привкусом сажи. Кожа на лице была сухая и натянулась, как на барабане, руки щипало, и в воздухе вокруг него словно стояло облако из угольной пыли.

— Чисто? — спросил Ларри, всматриваясь в его лицо и пытаясь прочитать по нему новости. Ремус судорожно кивнул, облизав сухие губы:

— На первый взгляд да, во всяком случае, никто на меня не бросился. Я проверю еще раз, когда буду спускаться. Как кладка?

— Снаружи все в порядке. Проф, вы уверены, что вам стоит спускаться? Давайте я вместо вас?

Ремус скосил глаза и все же глянул вниз, прикидывая расстояние. Земля внизу выглядела неприятно далекой.

— Нет, ты пойдешь в следующий раз, сейчас последнее, что нам нужно — сломать шею, упав отсюда. Следи за страховкой.

Сажи и золы из обеих труб набралось на три мешка, и Ремус уже знал, что Кевин будет ворчать о том, как это мало. Золу продавали на удобрения — в конторе деньги делались буквально из любой грязи. Младшие мальчишки продолжали обиженно пыхтеть и по дороге назад до лавочки, Нед и Микки смотрели на Ремуса как на предателя, отобравшего у них сокровище прямо из-под носа, и громкие рассуждения Ларри об опасности местных труб нисколько их не утешали. Дулись они вплоть до момента, когда камин выплюнул их на черную лестницу того самого дома в Дувре, чьего хозяина Том уже заранее ненавидел. Их оглядели с ног до головы — особенно Ремуса и Ларри, уже до самых бровей покрытых сажей, заставили почиститься заклинаниями (помогло это не слишком, Ремус все равно чувствовал, как чешется под ногтями) и только потом, все еще косясь неодобрительно, вывели в «чистую» половину дома. Они шли через огромные комнаты, одна больше и богаче другой, и с каждой лицо Тома мрачнело все больше. Остальные сжались, втянув головы в плечи и держась поближе друг к другу, даже Ларри не решался отставать. Ремус чувствовал взгляды, упирающиеся ему в спину. Он был уверен, что на него таращатся портреты, в изобилии развешанные по стенам. Хозяев они не видели: в таких домах хозяева не унижались до общения даже со своими слугами, не считая пары избранных. Им даже не назвали фамилию, и Ремус гадал, в чей дом они попали. Для старого родового поместья здесь было слишком много людей и мало эльфов — наверное, какой-то нувориш выкупил это имение, чтобы придать себе веса в высшем обществе.

Камины здесь были не меньше, чем в Большом Зале Хогвартса: Ремус мог спокойно войти под его арку и даже не задеть ее головой. Его бригада уставилась на камин со смесью восторга и ужаса. Ларри уже шелестел полотном, проверяя, хватит ли им экрана на такой огромный зев.

— Можете приступать, мистер… — проскрипел сопровождавший их лакей с таким видом, словно присутствие бригады в доме оскорбляло сами основы мироздания.

— Хауэлл, — вежливо подсказал Ремус. Лакей скривился — должно быть, счел ношение подобных фамилий дурновкусием.

— В трубе каждый раз, когда мы топим, слышны шорохи, шипение, и щелчки, — сообщил он. — Мы ставили ловушки, но никто так и не попался. Если вы устраните источник шума, мистер Флинт будет очень вам признателен.

Флинт? изумился Ремус, снимая с плеча шомпол. Должно быть, кто-то из младшей или боковой ветви — родовое гнездо Флинтов где-то в Нортумберленде… Он еще раз бегло оглядел комнату, в которой они оказались, хмурого лакея, а затем вспомнил Маркуса Флинта, которого успел увидеть в Хогвартсе. На уроках Защиты от Темных Искусств Флинт слушал вполуха, занятый в основном составлением схем игры или, судя по его игре, составлением списка нарушений, которые он собирался совершить во время матча. В его команде не было ни одного волшебника, чья фамилия не числилась хотя бы в списках чистокровных — и профессор Стебль успела пожаловаться Ремусу, что Флинт взял ловцом сына Люциуса Малфоя исключительно потому, что Люциус купил команду новыми метлами. Возможно, сейчас они находились в поместье, которое выделили Флинты Маркусу после совершеннолетия, и он сам бродил где-то по комнатам. Интересная вышла бы встреча…

— И советую вам поспешить, — добавил лакей, грубо вырвав Ремуса из его мыслей. — Мы вечером ожидаем гостей, и чем раньше вы сделаете свою работу, тем лучше.

— Сделаем все возможное, — кивнул Ремус. Он приблизился к камину, попытался на глаз прикинуть его размеры и посмотрел на экран, зажатый у Ларри подмышкой.

— Оставь его мне, бери Тома и Микки и поднимайтесь на крышу, — как только он заговорил о деле, другие мысли улетучились из головы. На ближайшие пару часов Ремусу стало плевать, чей камин ему придется потрошить. У него была работа, он должен был ее сделать — и это все, что имело значение. — Сэр, вы не покажете им дорогу?

Лакей раздраженно посмотрел на него, словно не понимал, зачем Ремус тратит его терпение, и надменно произнес.

— Моя задача — следить за вашей работой здесь. Я позову тех, кто их проводит.

— Очень вам признательны, — как ни в чем не бывало улыбнулся Ремус. Эти слова были встречены еще одним презрительным взглядом, к которым он уже устал придумывать сравнения. Ремус отвернулся от лакея и критически посмотрел на Джейми и Неда. Первый смотрел выжидательно, второй — с подозрением. Джейми оставался внизу всегда, потому что был еще маленький, но Нэд часто работал вместе с Ларри на крыше, и теперь на его лице появилась жадная надежда. Он наслушался рассказов Ларри про карабканье по трубам и теперь ему не терпелось самому стать «как взрослые». Ремус отнюдь не спешил отправлять парнишку прямо в пасть тому, что должно было его убить и оттягивал этот момент каждый раз. Но в этот раз труба была очень большая, Ларри нужен был наверху, и Ремусу не хватало рук и глаз. Он тяжело вздохнул. Нед поймал этот вздох и поднял брови.

— Нед, помоги Джейми натянуть экран и пристегивай страховку, — слова вышли из горла с усилием. — Сегодня пойдешь со мной.

Не веря своему счастью, Нед сначала разинул рот и уставился на Ремуса, потом на Джейми, потом, явно с трудом, захлопнул рот, подхватил экран и стремительно бросился к камину.

— Только не спешите! — бросил ему вдогонку Ремус, но он не был уверен, что его еще слушают. Взгляд лакея присоединился ко взглядам портретов и теперь тоже прожигал ему спину. Должно быть, боялся, что стоит ему отвернуться, и кто-нибудь из бригады свистнет тяжелую бронзовую лошадь, вставшую на дыбы на каминной полке — хотя судя по размерам лошади и их карманов, спрятать ее можно было бы разве что в желудке.

— Проф, вы думаете, это пепламба, да? — спросил Нед сдавленным от волнения голосом, промахиваясь карабином страховки мимо петли. В глазах у него была надежда на то, что пепламба окажется размером с василиска. Ремус уже раскаивался, что согласился взять его.

— Сейчас рано делать выводы, — нахмурился он. Нащупав в кармане жилета маленький флакон на резинке, он пошептал над ним и сбросил внутрь язычок голубого пламени. Флакон Ремус пристроил на лбу, как делали гоблины-горняки, работавшие в шахтах. Затем строго взглянул на Неда: — Выше меня не подниматься, в темноту не бежать, о любых подозрительных звуках сразу мне сообщать. Договорились?

— Так точно, Проф!

Нед козырнул, и кепка свалилась с его головы в сажу, подняв облачко пыли. Он поспешно подхватил ее, обтер (только больше испачкав), и нахлобучил на голову. Потом трясущимися руками натянул на лицо платок. Видно было, что он изо всех сил стремится быть серьезным, но глаза выдавали его нетерпение. Наверху что-то зашуршало, и он тут же схватился за пояс с палочкой:

— Это оно!

— Не думаю, Нед, — мягко возразил Ремус, тоже задравший голову и вглядывавшийся в бледный светлый квадрат высоко над ними. — Это Ларри с ребятами спускают веревки.

В квадрате и правда мелькнула чья-то тень, а затем к ним из темноты с шорохом спустились страховочные веревки.

Труба была широкая, как коридор, двигались медленно, проверяя дюйм за дюймом. Нед каждый раз очень гордо произносил Ревелио, так что эхо дробью разбегалось по стенам и затихало в глубине трубы. Они поднялись уже футов на двадцать, но все еще не нашли ничего подозрительного, и Ремус начинал нервничать: ему совсем не улыбалось разбираться с еще неведомой им тварью под самой крышей, рискуя свалиться и пробить себе голову — тем более, когда рядом был Нед, которого и так приходилось постоянно останавливать, чтобы он не сбежал, забыв о своем обещании, вперед.

Прошло еще несколько минут медленного подъема. И вот, после очередного «Ревелио» в стенках трубы словно что-то шевельнулось. Ремус мгновенно повернулся к Неду и приложил палец к губам; тот послушно застыл, и только его глаза метались по стенкам, озаренным слабым светом фонарика. Звук повторился. Он шел сверху, чуть выше того места, где они находились, и был похож на то, будто кто-то щелкает по камню резиновой присоской. Щелчок раздался ближе, и на трубочистов посыпались легкие хлопья сажи. Нед покрепче перехватил палочку, Ремус движением руки загасил свой фонарик. Первые несколько секунд они находились почти в кромешном мраке, а затем…

— Проф… — выдохнул Нед и сглотнул.

Было от чего: камни над их головами в темноте излучали слабый, мерцающий свет, а по этим камням быстро пробегали, создавая тот самый щелкающий звук, небольшие ящерицы, словно окруженные ореолом пламени. Как только тревоживший их свет погас, он осмелели, и теперь сновали вверх и вниз по трубе, раскаляя и подсвечивая все новые камни.

— Это… это же саламандры? — прошептал Нед. Ремус кивнул, потом спохватился, что в темноте мальчик ничего не видел, и отозвался тоже шепотом:

— Да, это они. Вероятно, спускались вниз по трубе, когда в камине разводили огонь, поэтому в доме и слышали шорохи.

— Что будем делать?

— Для начала — не тревожить их. Спускаемся.

Они мягко соскользнули по трубе обратно в камин и выглянули за экран, где их ждали сгоравший от любопытства Джейми и скучающий лакей Флинтов. Прежде чем высовываться за экран, Ремус отряхнул тяжелую от сажи одежду и потряс головой, как собака — из волос вылетела целая тучка пыли.

— Боюсь, у вас в трубе целое гнездо саламандр, сэр, — заметил он, и лакей тут же вздрогнул:

— Саламандр? Вы же разберетесь с ними? Это долго? — в его голосе слышалось волнение человека, которому в случае чего придется отдуваться за других. Ремусу стало его жаль, и он покачал головой:

— Нет, совсем недолго, мы знаем, что делать в таких случаях. Нед, беги на крышу и скажи Ларри и мальчикам, чтобы по моему сигналу они запустили ветер в трубу.

Неда как ветром сдуло — он все еще не мог поверить в свою удачу, и его распирало от гордости. Пока он добирался на крышу, Ремус и Джейми натянули внизу зачарованное от огня полотно и приготовили несколько ведер с плотными крышками, где тлели угольки для саламандр. Все произошло ровно так, как они рассчитывали: как только холодный вихрь устремился по трубе, саламандры бросились вниз — прямо туда, где их ждали. Они шлепались на полотно целыми гроздьями, подпрыгивали на нем, как на батуте, ошеломленные, принимались носиться кругами, пока их не загоняли в ведра с углем, вспыхивавшим от одного соприкосновения с огнем. Несколько пытались сбежать, но Джейми, вооружившись парой перчаток, хватал их за пылающие животы и очень деликатно отправлял к уже упакованным в ведра собратьям; саламандры мгновенно успокаивались и сворачивались кольцом. Через десять минут Ремус поднялся по трубе еще раз и не обнаружил теперь никаких признаков живого.

Мальчишки, возглавляемые Ларри, уже спускались вниз, и всем не терпелось посмотреть на саламандр. Они препирались у ведер, пытаясь заглянуть в щелку под крышкой, чем вызывали у лакея Флинтов нервные подергивания щеки и напряжение остатков нервов. Ремус усмехнулся и оглядел камин в последний раз, чтобы не упустить какого-нибудь саламандрового детеныша спрятавшимся между камней в кладке. Никто не обращал на него внимания. Он бросил взгляд на лакея, затянутого в свою мантию так туго, что периодически воздух выходил из него с хрипом, на комнату, в которой казалось неприличным вообще присутствовать. Вечером здесь должны были собраться гости — подросшие копии тех чистокровных мальчишек с задранными носами, которые собирались кучкой на квиддичном поле перед матчем. Флинты никогда не попадались на прямой связи с Волдемортом или Пожирателями Смерти, но в их дом всегда были вхожи люди, яростно отрицавшие свою связь. Ремусу вспомнился вечер первого собрания на площади Гриммо и слова Дамблдора. Они теперь могли доверять только друг другу и еще немногим проверенным избранным — а снаружи их маленького орденского мирка, в кругах, им недоступных, велись сейчас встречи за закрытыми шторами, на которых человеческими жизни перебрасывались как косточками на счетах. Никто не мог поручиться, что сегодняшний вечер не будет одним из таких.

Ремус опустился на корточки в дальнем углу камина, делая вид, что проверяет кладку, и еле заметным движением палочки наложил несколько сложнопроизносимых заклинаний. Затем он отряхнул руки (жирная сажа только размазалась гуще) и, как ни в чем не бывало, сказал мальчишкам собирать инструменты.

Том зря опасался, что им придется расшаркиваться: лакей так нервничал и торопился, что практически силой всунул деньги в руку Ремуса, едва тот назвал сумму, и выпроводил их. Саламандры ерзали в своих ведрах и изредка выбрасывали из-под крышки искру-другую. Мальчишки, по очереди неся ведра, гадали, что с ними сделают в конторе. Ремус и Ларри переглянулись: у обоих было неприятное ощущение, что бедные ящерицы закончат свой жизненный путь в качестве нескольких флаконов с кровью саламандр, и они не спешили говорить об этом младшим.

Кевин очень довольно осмотрел ведра, сосчитал деньги и, небывалое дело, похвалил мальчишек вслух. Те, гордые собой, умчались на задний двор плескаться вокруг бочки с водой. Ремус тоже там задержался: вымыл, как мог, лицо и руки, отряхнул одежду и, попрощавшись, аппарировал прямо в дом на Площади Гриммо. Каминами на сегодня он был сыт по горло.

В доме все было ровно так же, как Ремус оставил утром, разве что Сириус переместился из кухни в гостиную — оттуда слышалась его ругань, и ей вторило скрипучее ворчание Кикимера. Пользуясь тем, что друг занят, Ремус бесшумно проскользнул мимо портрета миссис Блэк по лестнице и закрылся в ванной. Зеркало скорчило мину, увидев его — его же лицом.

— Неряха.

— Спасибо за такую точную оценку, — пропыхтел Ремус, стаскивая пропитавшийся потом жилет и пытаясь выпутаться из липнущей к телу рубашки. Тело, весь день державшееся изо всех сил, наконец сдалось — и Ремус сморщился от зуда, разлившегося по телу. Зудело везде, рубашка казалась липкой влажной теркой, методично сдирающей с него кожу. Между лопаток она словно приросла, шея под воротником ныла. Кое-как швырнув ее на пол, он забрался в ванную и взялся за мочалку. Вода уходила в сток сперва серая, потом черная: сажа вымывалась неохотно, слой зе слоем, ее приходилось отскребать намыленной щеткой — и она все равно оставалась где-то в складках. Под ногтями, сколько бы он ни тер, так и осталось черно. С силой выскребая жирные хлопья из волос, Ремус мрачно подумал, что если Пожиратели Смерти или министерские захотят, то смогут найти штаб-квартиру исключительно по тому, сколько в нее уходит воды.

Стирка была еще более безнадежным занятием, чем мытье, даже очищающие чары справлялись кое-как. Хотя особенно он и не надеялся: одежда трубочиста не годилась ни на что другое после первой экспедиции в трубу. Не протирая запотевшее зеркало, Ремус отжал влажные волосы полотенцем. Они уже отросли и откровенно ему мешали, но он никак не мог собраться и что-то сделать с ними — после работы обычно просто не хватало сил. И желания видеть свое лицо в зеркале лишний раз.

Когда спустя еще час он развесил свою одежду сушиться в спальне и устало выполз на кухню, Сириус тоже был там и сердито шарил по буфетам. Его дурное настроение никуда не делось с утра, как и его трехдневная щетина, он только сменил халат на рубашку с жилетом. Ремус упал на ближайший стул и зарылся носом в воротник своего джемпера. Какая бы погода ни стояла на улице, в кухне всегда было зябко, если очаг не горел.

— Заходил Кингсли, оставил пакет с яблоками, — бросил Сириус, не здороваясь. — Ты ничего не купил?

— Нет, прости, — покачал головой Ремус, и Сириус издал недовольное урчание.

— Не думал, что скажу это, но я уже не против того, чтобы Молли обосновалась здесь, — проворчал он. После продолжительных поисков удача все же улыбнулась ему, и он торжествующе извлек откуда-то несколько яиц. Ремус усмехнулся:

— Готов признать свою бытовую беспомощность, чтобы тебя накормили?

— Ты не знаешь, на что я способен от голода, — последовал ответ, и губы Сириуса дернулись, обнажая зубы в сумрачной усмешке. — Рыться в мусорных баках — это еще не худшее… Яичницу будешь?

У Ремуса с утра кроме пресловутого бутерброда в животе было только яблоко, которым с ним поделился Микки, и он не стал отказываться. Сириус, бормоча себе под нос ругательства, принялся за готовку.

— Как ученики?

— Неплохо, делают большие успехи. За Кэрри я почти спокоен: если она продолжит так же, то «Превосходно» на экзамене ей обеспечено. Остальные, правда, сейчас слишком торопятся, но…

— Боже, Лунатик, — Сириус обернулся к нему, громыхнув сковородой о стол, — это уличные мальчишки — а ты серьезно говоришь о них так, словно они твои ученики.

— Я…

— Ты сегодня торчал два часа в ванной и от тебя пахнет горелым углем — я не слепой. Ты продолжаешь туда ходить.

— У тебя есть варианты получше? Если да, то я открыт для предложений, — холодно ответил Ремус, раскладывая по тарелкам хлеб. На это Сириусу было нечего возразить, и он злобно шлепнулся на свой стул и стал терзать яичницу, превращая ее в омлет. Ремус молча принялся за свою порцию, и какое-то время в кухне было слышно только движение двух пар жующих челюстей. Затем он все же поднял взгляд на друга и произнес уже спокойнее: — Послушай, я сам не в восторге, от такой работы, но это хоть какая-то работа, за которую мне еще платят деньги. Ученики от меня отказываются, устроиться даже в самую завалящую лавку мне не дает закон. Либо трубы — либо идти в Лютный переулок и искать там. И между ним и трубами я выбираю трубы. Это хотя бы честно. К тому же… я не могу бросить своих мальчишек. Не сейчас, они только начали понимать, как правильно работать. Без меня их снова начнут бить по головам за любое неверное движение, и если я могу что-то для них сделать, я не уйду, пока не сделаю этого.

Сириус посмотрел на него исподлобья и фыркнул:

— Ты всегда был чертовым неисправимым идеалистом.

— Я учитель, — сухо усмехнулся Ремус, — мне по должности положено.