Дом Луны и Солнца (джен)

Использованы личные записи Ритмара Эрта

Вечером, когда мама и Милукка вернулись домой, я с гордостью показал им свою добычу. Мама с чувством поблагодарила меня — раковины действительно были ценные.

— Ритти, ты молодец, — улыбнулась она. — Завтра же утром отнесу их. Благодаря тебе мы сможем, наконец, отдать последние долги. И, возможно, удастся даже купить тебе кое-что к будущему учебному году. Ведь тебе не в чем ходить! Единственные приличные штаны уже едва колени прикрывают.

Я скорчил рожу и заявил, что на штаны мне наплевать, и если кого-то не устраивает их длина, то я не стану огорчаться по такому ничтожному поводу. На что мама сказала, что она — портниха самого известного в городе ателье, она дорожит своей репутацией и работой, и поэтому не позволит мне выглядеть невоспитанным дикарем.

Мы смеялись, а потом я, переполненный тайнами, открытиями и успехами, набрал в грудь воздуха и выпалил полушепотом:

— А еще… Я нашел потрясающую раковину. Никогда таких не видел. И еще… Она говорящая!

Я принес из комнаты свою драгоценную находку.

Мама осторожно взяла ее в руки, внимательно осмотрела, поднесла к уху и вернула мне. Лицо ее почему-то сразу потухло и стало серьезным.

— Не выдумывай, Ритти, — произнесла она. — Ты не можешь ее слышать.

— Но я слышал! — отчаянно возразил я. — Там голос…

Тут я осекся и умолк. Ведь Лиорн (кем бы он ни был) очень просил меня хранить все в тайне. Мама этого не заметила и, кажется, даже рассердилась.

— Ритмар! Ты ничего не слышал, тебе понятно? — строго сказала она. — Не вздумай повторить эту глупость на людях. Греха не оберешься… Ты молодец, ты сегодня отлично поработал. А теперь пора отдыхать. Вместо того, чтобы сочинять небылицы, проверь, сколько воды в баке. Пора мыться.

Я так разозлился и обиделся, что выхватил у нее белую раковину и убежал в свою комнатку, громко хлопнув дверью. Первый раз в жизни мама не поверила моим словам! Это было совершенно ужасно.

Я поставил раковину на тумбочку, упал на кровать, зарывшись лицом в подушку, и некоторое время лежал, борясь с захлестнувшей меня обидой. Было уже довольно темно, а злость так кипела внутри, что я даже не заметил, как скрипнула дверь. В комнату тихо скользнула Милукка — я вздрогнул и открыл глаза только когда она села на мою постель, поставив на книгу сказок свою масляную лампу. До сих пор помню ее лицо в то мгновение: ее большие карие глаза и вечно лохматые, в мелких кудряшках, каштановые волосы, наспех перехваченные лентой. Она всегда была красавицей, наша Луковка — так называли ее только мы с мамой.

— Ритти, — быстро проговорила сестра, — не злись. И послушай меня. Мама просто боится за тебя. Ты всегда как ляпнешь… А ведь голубые раковины говорят только с лунариями. Что о тебе подумают, если ты будешь везде трезвонить, что слышал голос? Возможно, это кажется тебе забавным, но всем будет легче, если ты наконец научишься думать прежде, чем говоришь. И различать, о чем можно трепаться, а что лучше не произносить даже в шутку.

— Но… — начал я, но тут же умолк и снова сердито уткнулся в подушку.

Милукка ласково встрепала мне волосы, поднялась. Повертела в руках мою драгоценную находку.

— А она красивая, — сказала она. — Никогда раньше таких не видела. Не отдавай ее никому, Ритти. Мы и без этого заработаем, голодными не останемся. А такой красивой раковины тебе больше никогда не найти.

— Я и не собирался ее продавать, — буркнул я.

— Отлично, — улыбнулась сестра. — Я пойду проверю воду. Честно говоря, хочется побыстрее лечь спать. Устала. А мама опять сидит со срочным заказом…

Дверь скрипнула и снова стало тихо. И в этой густой летней полутьме и тишине до меня вдруг со всей ясностью дошло то, что сказала мне сестра.

Голубые раковины слышат только лунарии.

Но ведь я… Я ведь действительно ее слышал! Я не выдумывал!

Это значит, что я…

Я резко сел и замер. Мне вдруг внезапно стало холодно.

Но это невозможно! Это не может, не должно быть правдой! Милукка просто придумывает, чтобы припугнуть меня.

Нет. Я же видел ее лицо — она была серьезной. И мама так здорово рассердилась… Но…

Чтобы избавиться от оглушающей, парализующей мысли, я вскочил и бросился к двери. В конце концов нужно было помочь сестре накачать воды…

На следующий день снова сияло солнце. Все пережитое прошлым вечером показалось мне нелепым сном, ничего не значащей глупостью. Утром я, как обычно, развез почту, потом снова отправился нырять за раковинами. Через несколько часов вернулся домой с полной сумкой самых отборных ракушек. Снова достал звукамень, чтобы их проверить. И… Что-то заставило меня снова поставить в центр каменного круга вчерашнюю находку. Ту, с голубым горлышком.

Зазвучал тот же тихий, низкий гул. И тот же голос…

Значит, правда. Я — один из них.

В тот момент меня просто раздавила эта мысль. Я не мог вместить это, не мог осознать. Я снова взял велосипед и уехал к озеру, потом уплыл к дальнему причалу и растянулся на теплых досках.

Снова и снова я пытался осознать случившееся.

Лунариев все считали исчадиями ада, безжалостными убийцами и негодяями. Они не знали пощады и пытались захватить власть, не гнушаясь никакими средствами. Они были виновны в Расправе, случившейся 40 лет назад — жертвы той чудовищной трагедии покоились ныне на мемориальном кладбище на окраине Гвельца. И каждую осень мы, как и все школьники, приходили туда на траурную церемонию… Это слово давно стало оскорблением. Каждый житель Нейтонии знал, что лунарий — это синоним подонка, лживого и беспринципного.

Я перевернулся на живот и наклонился к воде, стараясь разглядеть свое лицо, будто пытаясь найти в отражении хоть какие-то признаки зла. На меня смотрел обычный мальчишка. Лохматые волнистые волосы цвета спелой пшеницы. Голубые глаза с золотыми звездочками вокруг зрачков — мама всегда говорила, что такие необычные двуцветные глаза достались мне от покойного отца. Обычный нос, обычный рот. Ну да, один чуть кривой зуб. Но ведь не клык чудовища! Не все, у кого зубы выросли чуть наискосок, обязательно убийцы!

Вдоволь наглядевшись на свое отражение, я снова перевернулся на спину и закрыл глаза. Я пытался найти в себе хоть какие-то признаки страшного монстра. Ну, иногда ругаюсь с мамой. Кричу на сестру. Но ведь и она на меня кричит! Убегаю гулять, когда нужно делать что-нибудь скучное — складывать дрова или качать воду. Или посуду мыть… Но ведь я не убиваю детей! Даже кошек не мучаю! Я вообще с большой симпатией отношусь ко всякой живности — и к собакам, и к кошкам, и к лошадям… Ленюсь делать уроки. Да. Скучища. Но если называть лунарием каждого, кто забывает сделать домашку, то у нас полная школа самых отпетых негодяев!

Нет, проведя еще полчаса в мучительных размышлениях, я снова нырнул в прохладную воду, чтобы охладить голову, пылающую и от солнца, и от изнурительных мыслей. Я приплыл к берегу с единственно возможным к тому моменту выводом: я просто не могу быть лунарием. Я просто мальчишка из города Гвельца, обычный ловец раковин. Я не сделал никому ничего плохого — во всяком случае, ничего такого, что причинило бы серьезный вред или разрушило чью-то жизнь. Ссоры, мелкие домашние стычки, маленькая ложь или не до конца рассказанная правда… Гордиться, конечно, нечем. Но все-таки это не злодейство! Это ведь не то же самое, что убить человека или обвинить и подставить под каторгу невиновного… Таких, как я, на свете наверное миллион. Нет, это просто какая-то ошибка.

Но где-то в глубине души сомнение засело, подобно занозе. Оно порождало страх — вдруг обнаружить внутри спящее чудовище и стать беспомощной куклой, которой владеет нечто постороннее, нечто страшное и опасное…

Я стал раздражительным. Шли дни и недели. Я все больше замыкался в себе и убегал, чтобы побыть одному. Мама стоически терпела все мои выходки, объясняя это трудным возрастом, а Милукка время от времени делала мне резкие выговоры, от чего я злился еще больше. Наши стычки почти всегда заканчивались ссорами, после которых я убегал на улицу и с какой-то ожесточенной обреченностью сам себе выносил приговор: вот оно, проявление зла. Вот, смотри, до чего ты дошел, Ритмар Эрта. Хамишь матери, которая ради твоего будущего выбивается из сил, работая на двух работах. Ссоришься с сестрой, которая всегда защищала тебя и желала тебе только добра. Вот оно — зло. Оно внутри, в тебе. Ты — отверженный. На тебе клеймо проклятия. Ты — лунарий. И тебе не место среди приличных людей.

Это был замкнутый круг страха, одиночества и самого горького отчаянья.

Пожалуй, это был самый тяжелый, самый темный период в моей жизни.