Иллидан: Страж Пандоры (джен)

Лес, остывая от дневного зноя, выдыхал влажное пряное дыхание, смешивая ароматы распустившихся ночных цветов, преющей листвы и далёкой, едва уловимой грозы. Сумерки на Пандоре не были просто угасанием света — это был сложный переход в иное состояние бытия, когда биолюминесценция миллиардов организмов заступала на вахту, превращая чащу в фантасмагорический собор из синих, фиолетовых и изумрудных огней. Для Иллидана, чьи новые глаза видели эту метаморфозу с болезненной чёткостью, зрелище напоминало не священные рощи Калимдора, а скорее Запределье в те времена, когда оно ещё было Дренором — живым миром, где сами ландшафты дышали магией, дикой и необузданной. Довелось ему как-то завладеть воспоминаниями престарелого дренея.

Он стоял на краю ритуальной поляны, ощущая на себе тяжесть сотни взглядов. Племя «Лесного Покрова» собралось в полном составе: воины с копьями и луками, женщины с детьми на руках, старейшины с лицами, похожими на высохшую кору древних деревьев. Они образовали широкий неровный круг, в центре которого стояли Олоэйктин и Цахик, а за ними угадывались фигуры родителей Тире'тана — молчаливый Ней'тем и бледная от волнения Лала'ти.

Иллидан анализировал собравшихся так же, как когда-то анализировал ряды новобранцев или дислокацию вражеских войск перед битвой: хорошая естественная физическая форма, врождённая грация хищников, но полное отсутствие военной дисциплины в привычном ему понимании. Их позы были расслабленными, эмоциональными — они перешёптывались, жестикулировали, их внимание легко переключалось с одного на другое. Индивидуально каждый из них мог быть грозным противником, но как толпа они были предсказуемы и управляемы.

— Тире'тан, сын Ней'тема! — голос Олоэйктина, низкий и густой, как рёв далёкого зверя, разрезал гул голосов.

Вождь был подобен старому замшелому валуну — неподвижному, прочному, излучающему грубую силу, которая не нуждалась в демонстрации. Его взгляд остановился на Иллидане, и в нём читалось сложное переплетение эмоций: недовольство нарушением закона, любопытство к тому, что произошло у Нейралини, и осторожная надежда на то, что испытание расставит всё по местам.

— Ты нарушил закон, подойдя к Древу до времени. Эйва коснулась тебя, и никто из нас не знает, благословением это было или предупреждением. Теперь ты должен доказать, что её прикосновение дало тебе силу, а не отняло разум. Твоё испытание — исихат ми. Ты должен выследить и добыть взрослого пал-лорана, и сделать это чисто, без лишних страданий для зверя. Ты понимаешь, что от тебя требуется?

Иллидан кивнул — один раз, коротко.

— Понимаю.

Его голос прозвучал ровно, без дрожи и неуверенности, которые были бы естественны для юноши перед первым серьёзным испытанием, и это вызвало новый взрыв шёпота среди собравшихся. Он позволил себе проигнорировать его, сосредоточившись на задаче. Охота — примитивная проверка навыков выживания, которую в его прошлой жизни могли поручить разве что юнцу, впервые взявшему в руки оружие. Но здесь это был сакральный ритуал, врата во взрослую жизнь, и он должен был играть по их правилам, по крайней мере до тех пор, пока не разберётся в устройстве этого мира.

— Тогда иди, — Олоэйктин указал рукой в сторону леса. — Солнце садится. Вернись с добычей до того, как Поли’фем полностью откроет свой глаз ночи.

Иллидан повернулся к лесу и шагнул вперёд, не оглядываясь на родителей, на тревожное лицо Ка'нина в толпе, на пронзительный взгляд Цахик, который он чувствовал спиной даже сквозь расстояние. Густая, звучная тишина леса поглотила его, отсекая шум племени, как занавес отделяет сцену от зрительного зала.

Он не стал сразу углубляться в чащу, а остановился, прислонившись к стволу ближайшего хеликтора, и дал своим чувствам время настроиться на новую среду. Зрение уже работало безупречно, выхватывая малейшее движение в калейдоскопе света и тени — порхание светящихся насекомых, медленное колыхание листьев, далёкий силуэт какого-то зверя, мелькнувший между стволами. Слух отделял стрекот цикад от шелеста листвы, от далёкого плеска воды, от едва слышного потрескивания, с которым росли ночные грибы. Обоняние же оказалось самым полезным инструментом в этой ситуации — оно разлагало воздух на составляющие: влажная глина, грибная сладость, терпкость чего-то похожего на хвою, и там, едва уловимая, тонкая нота мускуса и травы, которую память Тире'тана безошибочно определила как запах пал-лорана.

Его выслеживание не было тем шаманским слиянием с лесом, о котором говорила Цахик в своих наставлениях молодым охотникам. Скорее, это была демонстрация навыков следопыта высочайшего уровня, отточенным не в медитациях у священных деревьев, а на бесчисленных тропах Азерота — от заснеженных склонов Дун Морога, где каждый след на снегу мог означать засаду, до ядовитых болот Тернистой долины, кишащих троллями и хищниками. Он искал не «дух» зверя, а физические свидетельства его присутствия: свежий помёт с непереваренными стеблями, отпечатки широких раздвоенных копыт на мягком грунте у ручья, обломанные на определённой высоте ветки, где животное объедало молодые побеги. Каждая такая находка была звеном в цепи логических умозаключений, позволявших восстановить маршрут и поведение стада.

Он двигался бесшумно, используя естественные укрытия — валуны, оплетённые светящимися лианами, заросли гигантских папоротников с листьями размером с щит, полые корни, под которыми мог бы укрыться взрослый на’ви. Его синяя кожа с мерцающими узорами подсвечивалась в такт окружающей биолюминесценции, создавая почти идеальный камуфляж, который напомнил ему магические чары маскировки ночных эльфов — но здесь не было ни йоты магии, лишь биологическая адаптация, отточенная миллионами лет эволюции и столь же эффективная, как любое заклинание.

Через полчаса методичного преследования он вышел на окраину небольшой заболоченной низины, которую пересекал извилистый ручей с тёмной, торфяной водой. И там, в пятнистой тени огромных листьев, похожих на раскрытые зонты, он увидел их — стадо пал-лоранов, шесть особей, мирно пасущихся у воды.

Они были размером с тапира, но более изящного сложения, с гладкой синей кожей, испещрённой бледными светящимися полосами вдоль хребта, которые пульсировали в такт дыханию. Их длинные гибкие хоботки рылись в мягкой грязи, выискивая корешки и клубни, а короткие уши время от времени поворачивались, улавливая звуки леса. Один из них, более крупный самец с потемневшими от возраста полосами, стоял чуть в стороне от остальных, выполняя роль часового — его уши-локаторы медленно вращались, а маленькие глаза настороженно поблёскивали в полутьме.

Иллидан замер за стволом дерева, позволяя своему силуэту слиться с игрой теней. Его разум, привыкший просчитывать траектории заклинаний и перемещения демонических легионов, сузил фокус до одной задачи — выбора цели. Не ближайшая особь, которая могла испугаться и поднять тревогу раньше времени. Его внимание привлекла взрослая самка, стоявшая чуть в стороне от основной группы: её бок был развёрнут к нему под идеальным углом, а между двумя передними лопатками чётко просматривалась цель — место, где сходились ключицы, уязвимое для смертельного удара.

Он оценил параметры: дистанция около семидесяти шагов, ветер слабый и боковой, дующий от стада к нему, что было идеально для маскировки запаха. Освещение сложное, пятнистое от игры биолюминесценции, но его глаза видели нужную точку с ясностью, которой позавидовал бы любой снайпер.

Он медленно, плавным движением снял лук со спины, и дерево казалось тёплым, почти живым в его руках, отзываясь на прикосновение едва заметной вибрацией. Он вынул стрелу из колчана, почувствовав под пальцами жёсткость оперения из каких-то местных перьев и холодную, бритвенную остроту обсидианового наконечника. На мгновение перед его мысленным взором возник другой лук — из чёрного драконьего дерева, который он временами носил в эпоху Войны Древних, оружие, способное пронзать магические барьеры и поражать цели на расстоянии, немыслимом для обычного стрелка. Сейчас у него был лишь кусок обработанного дерева и заточенный камень, но ирония этого сравнения была бесполезна, и он отбросил её.

Он вложил стрелу и поднял лук, позволяя мышцам спины и плеча напрячься в знакомом, но обновлённом движении, которое это тело выполняло сотни раз на тренировках. Но Иллидан не просто прицелился — он словно предвидел выстрел, как когда-то складывал в голове сложные заклинания. Его сознание учло всё: ослабленную гравитацию Пандоры, которую он оценивал примерно в четыре пятых от привычной, плотность влажного воздуха, создававшего дополнительное сопротивление, едва заметный изгиб древка стрелы под её собственным весом. Он делал подобные расчёты инстинктивно, когда метал сгустки хаотической энергии в демонов, но здесь требовалась абсолютная физическая точность — как у легендарных лучников Кель'Таласа, которые, по слухам, могли попасть в глаз врагу с пятисот шагов.

Тетива запела тихим высоким звуком, похожим на вздох.

Стрела сорвалась с места и пронеслась над болотом почти невидимой тенью в полутьме. Она вонзилась в выбранную точку на шее самки с глухим влажным звуком, похожим на удар топора по сырому полену. Пал-лоран издал короткий удивлённый выдох — не крик боли, а скорее хриплый вздох существа, которое не успело понять, что произошло. Животное пошатнулось на месте, его ноги подломились, и оно рухнуло на бок, лишь раз судорожно дёрнувшись перед тем, как затихнуть навсегда. Остальное стадо, застигнутое врасплох этой внезапной смертью одного из своих, метнулось в чащу с треском ломающихся веток и паническим фырканьем.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным журчанием ручья и далёким криком какой-то ночной птицы. Иллидан опустил лук, позволив напряжению в мышцах медленно рассеяться. Выстрел был чист, смерть мгновенна, условие испытания выполнено с той точностью, которую он привык требовать от себя в любом деле.

Он выждал несколько мгновений, давая лесу успокоиться после потрясения, а затем вышел из укрытия и направился к добыче. Подойдя к телу пал-лорана, он наклонился и положил руку на ещё тёплый бок, чувствуя под ладонью последние отголоски тепла уходящей жизни. Зверь был мёртв — его маленькие глаза уже начали стекленеть, а тёмная, почти фиолетовая кровь медленно сочилась из аккуратной, почти хирургической раны вокруг древка стрелы. Ни затяжной агонии, ни паники, ни мучительного бегства с торчащей из бока стрелой, как это бывало у неопытных охотников.

Он выпрямился и, не оборачиваясь, поднял руку в условленном жесте — раскрытую ладонь к небу. Из темноты леса, с того направления, откуда, как он знал из инструкций перед испытанием, за ним наблюдал назначенный свидетель — опытный охотник по имени Ней'рок — донёсся негромкий модулированный свист, похожий на крик ночной птицы. Сигнал подтверждения.

Иллидан не стал ждать, пока свидетель доберётся до него. Он достал свой каменный нож и начал предварительную разделку туши, действуя с той же безэмоциональной эффективностью, с какой выполнял любую необходимую работу. Память Тире'тана подсказывала нужные движения — где сделать первый надрез, как отделить шкуру от мяса, какие части следует сохранить для ритуала. Он не чувствовал ни триумфа победителя, ни той благодарности духу зверя, о которой говорили старейшины в своих наставлениях. Была задача, и задача была выполнена — всё остальное было лишь декорациями, которые он пока не научился ценить.

Шум приближающихся шагов — нескольких пар ног, двигавшихся быстро, но не бегом — заставил его на секунду замереть с ножом в руке. Из леса на поляну вышла группа на'ви: первым шёл Ней'рок, за ним несколько охотников из числа тех, кого Иллидан видел на ритуальной поляне, включая самого Олоэйктина и Ней'тема, лицо которого было непроницаемой маской. Замыкала процессию Цахик, двигавшаяся неспешной величавой поступью, словно она не торопилась к месту испытания, а совершала вечернюю прогулку.

Их глаза сразу же нашли добычу, лежавшую у ног Иллидана.

Ней'рок, не говоря ни слова, подошёл и наклонился над убитым пал-лораном, изучая рану с профессиональным вниманием охотника, повидавшего сотни подобных сцен. Он дотронулся до стрелы, всё ещё торчавшей из шеи, затем осмотрел края раны и то, как легла туша. Его лицо, обычно непроницаемое, выразило лёгкое, почти профессиональное уважение — так мастер оценивает работу подмастерья, которая превзошла ожидания.

— Чистый выстрел, — произнёс он, обращаясь к вождю. — В самое уязвимое место, под правильным углом. Зверь не успел понять, что произошло, не успел испугаться или почувствовать боль. Я наблюдал за всем процессом — выслеживание было методичным, подход безупречным.

Олоэйктин кивнул, и его взгляд скользнул с туши на Иллидана, который невозмутимо вытирал нож о пучок мха.

— Ты сделал это, Тире'тан. Испытание пройдено, и пройдено хорошо. Ты...

Он не договорил, потому что земля под ногами содрогнулась.

Сначала это был один удар — отдалённый, но тяжёлый, как будто где-то в глубине леса упало огромное дерево. Затем второй, ближе. И третий. Ритмичные удары, похожие на шаги гигантского существа или на биение огромного сердца, выбиваемое о саму землю. К ним добавился треск ломающихся веток, хруст раздавленного подлеска, и из чащи на противоположном краю поляны, словно живое воплощение самой ночи, вышло оно.

Палулукан.

Иллидан никогда не видел этого зверя раньше — ни глазами, ни в памяти Тире'тана, который знал о палулуканах лишь по рассказам старших охотников и детским страшилкам. Но ему не нужно было никаких воспоминаний, чтобы понять: перед ним хищник высшего порядка, вершина местной пищевой цепи.

Зверь был шедевром эволюционной жестокости, отточенным миллионами лет естественного отбора. Размером он не уступал саблезубым тиграм из древних легенд Азерота, но его сложение было куда более изящным и стремительным — это была машина для убийства, в которой каждая линия тела служила скорости и смертоносности. Гладкая кожа цвета ночного неба была покрыта сложными мерцающими узорами, похожими на отражение звёзд в тёмной воде. Шесть конечностей делали его похожим на какое-то демоническое создание: четыре мощные пружинистые лапы для бега и прыжков, и две передние, более короткие, с длинными серповидными когтями, свисающими подобно изогнутым клинкам. Голова, вытянутая и хищная, несла тройную пасть, усеянную иглами-зубами, и шесть холодных фосфоресцирующих зелёным глаз, расположенных по бокам черепа таким образом, чтобы давать почти круговой обзор.

От его присутствия веяло тем особым ощущением, которое Иллидан безошибочно распознавал даже в новом теле — леденящим хищным интеллектом, помноженным на голод. Это был не просто зверь, действующий на инстинктах. Это был мыслящий охотник.

— Палулукан! — крикнул один из молодых охотников, и в его голосе звучал чистый, нескрываемый ужас. — Все назад! Отходим! Оставляем добычу!

— Тире'тан, назад! — рявкнул Олоэйктин, уже отступая к краю поляны, его рука инстинктивно сжала рукоять копья, хотя было очевидно, что он не собирается вступать в бой. — Он пришёл на запах крови, это его территория! Отдай ему трофей, и он уйдёт! Не вздумай связываться!

Но Иллидан не отходил.

Он стоял рядом со своей добычей, и его глаза, сузившиеся до щелочек, изучали нового противника с тем же холодным вниманием, с каким он когда-то изучал демонов перед битвой. Его разум, переключившийся в режим тактического анализа, работал с привычной скоростью, раскладывая угрозу на составляющие. Вес — около тонны, но распределён для скорости и манёвренности, не для грубой силы. Скорость атаки — судя по строению лап, чрезвычайно высокая, взрывная, как у гигантской кошки. Основное оружие — когти на передних вспомогательных лапах, зубы, и хвост, длинный и гибкий, с костяным шипом на конце, который мог использоваться как дополнительное жало. Зрение панорамное благодаря расположению глаз, но именно поэтому, вероятно, с мёртвой зоной прямо перед мордой. Слабые места — глаза, основание черепа под бронёй из плотной кожи, суставы лап, где кожа должна быть тоньше для обеспечения подвижности.

Палулукан, игнорируя группу отступающих охотников, как несущественную помеху, медленно обходил поляну с кошачьей грацией существа, которое знает, что ему некого бояться. Его зелёные глаза были прикованы к туше пал-лорана и к неподвижной синей фигуре рядом с ней — единственному существу, которое не бежало при его появлении. Он фыркнул, и облако пара вырвалось из его тройных ноздрей. Это был не вопрос, не предупреждение — это было заявление о праве собственности на всё, что лежало на этой поляне.

— Тире'тан, я приказываю тебе как вождь твоего клана! — голос Олоэйктина гремел, но в нём уже слышалась беспомощная ярость того, чьи приказы игнорируются. — Отойди немедленно! Это безумие!

Иллидан не слушал, потому что внутри него что-то изменилось в тот момент, когда он увидел, как охотники отступают. Отступить? Оставить свою добычу, свой законный трофей, добытый по всем их же правилам, перед лицом этого хищника только потому, что тот больше и страшнее? Это было бы слабостью, а слабость была единственным грехом, которого он никогда не мог простить — ни себе, ни другим — его переклинило на этой мысли.

Он слишком много отступал в прошлой жизни. Отступал по воле брата, когда Малфурион требовал от него отказаться от магии. Отступал по приказу жриц Элуны, когда они запрещали ему изучать запретные искусства. Отступал из тактических соображений, когда Тиранда выбрала не его. И каждое отступление оставляло шрам на его гордости, каждое разъедало его изнутри, как кислота. Сейчас тактика тоже кричала об отходе — враг превосходил его размерами, силой, смертоносностью. Но его ярость, его гордыня, сама его израненная, закалённая тысячелетиями войны сущность кричала громче. Перед ним был вызов — прямой, примитивный, животный вызов. И на такие вызовы он всегда отвечал одинаково.

Он сделал шаг навстречу палулукану.

Рёв зверя обрушился на поляну, как физическая сила — пронзительный многослойный визг, смешанный с низким рычанием, звук, от которого закладывало уши и по спине пробегал озноб. Иллидан, слышавший рёв Пылающего Легиона, сотрясавший небеса над полем битвы, и леденящий душу вопль Повелителя Ужаса, парализующий волю, оценил этот звук как примитивный, но признал, что для неподготовленного разума он мог быть парализующим.

Палулукан, увидев, что добыча не только не бежит, но и бросает вызов, мгновенно преобразился из неторопливого уверенного хищника в размытую чёрную молнию. Он рванул вперёд не по прямой, а зигзагом, и его шесть конечностей позволяли менять направление почти без потери скорости — так двигались демоны-разрушители в атаке, непредсказуемые и смертоносные.

Иллидан не пытался убежать — это было бы бессмысленно против существа, явно превосходящего его в скорости. Вместо этого он отскочил в сторону в последний возможный миг, полагаясь на рефлексы нового тела и на тот поток информации, который хлынул от хвоста, помогавшего предугадать направление рывка. Он почувствовал, как ветер от проносящегося тела ударил ему в лицо, а серповидный коготь чиркнул по его боку, оставляя на коже длинную неглубокую царапину, которая тут же вспыхнула острой, чистой болью.

Знакомая боль. Честная боль. Боль, которая говорила, что он жив и что противник реален.

Иллидан позволил своим губам растянуться в оскале, который сторонний наблюдатель мог бы принять за улыбку. Это был его первый настоящий бой в этом теле, и кровь — его собственная кровь — делала его реальным.

Он не побежал прочь, но начал отступать, заманивая зверя не к группе охотников, застывших на краю поляны, а к центру, к месту, где из земли торчали массивные переплетённые корни древнего дерева, создавая естественный лабиринт из укрытий и препятствий. Он использовал каждое укрытие, каждую неровность почвы, каждый выступ, за который можно было зацепиться. Его новая ловкость поражала даже его самого — он прыгал с корня на корень, скользил под низко нависающими ветвями, его хвост помогал сохранять баланс в пируэтах, которые были бы невозможны для его прежнего, более тяжёлого тела. Это напоминало ему давние сражения с сатирами в лесах Фераласа — те тоже были быстры и ловки, но предсказуемы в своей звериной ярости.

Однако палулукан оказался умнее любого сатира, которого Иллидан когда-либо встречал. Зверь не лез напролом, не тратил силы на бессмысленные рывки. Он пытался зайти с фланга, отрезать пути к отступлению, использовал свою пару вспомогательных лап, чтобы хвататься за корни и менять угол атаки в прыжке. Его зелёные глаза, горящие холодным расчётливым светом, следили за каждым движением Иллидана с тем пугающим вниманием, которое говорило о том, что зверь не просто охотился — он учился, вычисляя схему движения своей жертвы.

Один из таких манёвров едва не стал роковым. Палулукан сделал вид, что атакует спереди, заставив Иллидана отпрыгнуть влево, а затем внезапно оттолкнулся задними лапами от ствола дерева и, перевернувшись в воздухе с невероятной для такой массы грацией, нанёс удар хвостом сверху. Костяной шип, который Иллидан недооценил, пробил ему плечо насквозь, зацепившись за мышцу и на мгновение пригвоздив его к месту.

Боль — острая, жгучая, ослепляющая — пронзила его от плеча до кончиков пальцев. Он сжал зубы, подавляя крик, и рванулся в сторону, оставляя клочья собственной плоти на шипе. Кровь, тёплая и липкая, хлынула по его синей коже, заливая грудь и руку.

На краю поляны кто-то вскрикнул — судя по голосу, Лала'ти, — и этот крик был полон того материнского ужаса, который не знает ни разума, ни осторожности. Олоэйктин что-то кричал, возможно, приказы, возможно, призывы к другим охотникам вмешаться, но Иллидан уже не слышал слов. Весь мир сузился до него и зверя, до двух хищников на поляне, один из которых должен был проиграть.

Боль не была его врагом — она была старым знакомым, спутником тысячелетий, топливом, которое он научился использовать вместо того, чтобы позволять ему себя ослаблять. Он заставил себя подняться на ноги, игнорируя пульсацию в плече, и оценил ситуацию заново: подвижность руки снижена процентов на сорок, кровопотеря умеренная, но со временем станет проблемой, времени на долгую схватку нет. Нужно было заканчивать — быстро и решительно.

Палулукан, ободрённый видом крови и успехом своей атаки, снова пошёл в наступление. На этот раз он выбрал прямую атаку, рассчитывая на скорость и массу, чтобы смять раненую жертву одним ударом.

Иллидан стоял неподвижно, как заворожённый, позволяя зверю набрать разгон. Он видел, как чёрная туша несётся на него, как мелькают мощные лапы, как раскрывается тройная пасть в торжествующем рёве. Визг наполнял мир, становился всем миром. В последнее мгновение он не отпрыгнул в сторону, как делал раньше, — вместо этого он упал назад, на спину, и пропустил зверя над собой, чувствуя, как горячее вонючее дыхание опаляет лицо, как массивное тело пролетает в считанных сантиметрах.

В тот миг, когда брюхо палулукана — единственная часть тела, которую тот не мог защитить в атаке — оказалось над ним, Иллидан ударил. Не ножом, который остался где-то у туши пал-лорана, не стрелой, которую было некогда доставать. Он вонзил пальцы здоровой руки в мягкую ткань на сгибе одной из задних лап, там, где кожа была тоньше для обеспечения подвижности сустава, и изо всех сил дёрнул в сторону, одновременно упираясь ногами в землю, чтобы использовать инерцию зверя против него самого.

Это не было попыткой нанести урон — Иллидан прекрасно понимал, что его нынешней силы не хватит, чтобы серьёзно ранить существо такого размера голыми руками. Это был тактический манёвр, сбой в системе, песчинка в механизме. Палулукан, не ожидавший сопротивления снизу и потерявший на долю секунды контроль над одной из конечностей, приземлился неуклюже, его лапы спутались, и он покатился по земле, сминая подлесок.

Иллидан уже был на ногах, прежде чем зверь успел подняться. Его глаза лихорадочно искали оружие, и он нашёл его — прочную полузасохшую ветвь толщиной в руку, отломанную, вероятно, в какой-то предыдущей схватке или упавшую с дерева во время бури. Он схватил её и развернулся к противнику.

Палулукан, приходя в себя от неожиданного падения, поднялся и развернулся к нему с яростным шипением. Зверь раскрыл свою тройную пасть, демонстрируя ряды игольчатых зубов, и Иллидан увидел то, что искал — на мгновение, когда пасть была максимально раскрыта, внутренняя поверхность горла и сочленение челюстей оставались беззащитными.

Он шагнул навстречу атакующему зверю, вместо того чтобы отступать, и этот манёвр застал палулукана врасплох — хищник ожидал, что раненая жертва будет убегать, а не идти на сближение. В момент, когда зверь рванулся вперёд с раскрытой пастью, Иллидан проскользнул под ударом когтистой вспомогательной лапы и всадил конец ветви глубоко в разинутую пасть, упирая другой конец в землю под углом.

Палулукан попытался сомкнуть челюсти, но наткнулся на прочную преграду, которая не позволяла ему ни укусить, ни выплюнуть посторонний предмет. Он дёрнул головой, пытаясь освободиться, но Иллидан уже был у него на спине, его ноги обхватили бока зверя, впиваясь в скользкую кожу, а здоровая рука обвила шею ниже головы. Он не пытался задушить — мускулы палулукана были слишком мощны для этого, а его трахея наверняка защищена хрящевыми кольцами. Он искал другое.

Его пальцы скользили по чужой анатомии, пока не нащупали то, что нужно — сочленение позвонков под кожей, то место, где голова крепилась к позвоночнику. У каждого существа, каким бы могучим оно ни было, есть такая точка уязвимости. У демонов, у драконов, у гигантов — везде. Он вспомнил, как ломал хребты инферналам во время осады Архимондом Мирового Древа, когда магия иссякла и приходилось полагаться только на грубую силу и знание анатомии врага.

Палулукан, почуяв смертельную угрозу, обезумел от ярости и страха. Он катался по земле, бился о корни и стволы деревьев, пытаясь сбросить наездника, который вцепился в него, как клещ. Иллидана мотало из стороны в сторону, его раненое плечо взрывалось болью при каждом ударе, кровь заливала грудь и капала на чёрную кожу зверя, смешиваясь с его собственным потом. Но хватка не ослабевала — он вцепился с той отчаянной силой, которая приходит, когда знаешь, что ослабить хватку означает умереть.

Он собрал все силы своего нового тела — каждую каплю выносливости, каждое волокно мышц, которые Тире'тан никогда не использовал в полную силу. Он призвал ярость десяти тысяч лет, всё накопленное разочарование и ненависть к миру, который снова и снова отбирал у него всё, что он ценил. Он сконцентрировал холодную решимость стратега, который знает, что иногда победа требует готовности заплатить любую цену. И с мощным коротким движением — не ударом, а направленным давлением, использующим рычаг из ветви, всё ещё торчавшей в пасти, и вес собственного тела — он приложил всё это к шее зверя.

Звук, который последовал, был негромким, но отчётливым — сухой костяной хруст, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Палулукан замер. Его яростные движения прекратились в одно мгновение, как будто кто-то выдернул нить из марионетки. Зелёный свет в шести глазах померк, сменившись пустым стеклянным блеском, в котором отражались лишь звёзды и биолюминесцентное сияние леса. Огромное тело обмякло и осело на землю, ещё подёргиваясь в последних нервных конвульсиях.

Иллидан сполз со спины мёртвого зверя и с трудом поднялся на ноги. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась от усилия, а из раны на плече и царапины на боку всё ещё сочилась кровь, смешиваясь на его коже с чёрной маслянистой кровью палулукана. Он посмотрел на свои руки — синие, дрожащие от напряжения и кровопотери, покрытые чужой кровью до локтей. Он сделал это. Без магии, без демонической силы, без легиона за спиной — только умом, телом и той яростью, которая была единственным наследием, которое он сохранил.

Горькое, дикое удовлетворение поднималось в его груди, знакомое и сладкое, как вкус первой победы после долгой череды поражений. Последний раз он чувствовал нечто подобное, когда поверг Тихондруса, когда доказал всем, кто сомневался в нём, что Иллидан Ярость Бури — не пешка в чужих играх.

Он поднял глаза.

На краю поляны стояло племя «Лесного Покрова», и тишина, окутавшая их, была такой плотной, что казалась почти осязаемой. Никто не двигался. Никто не говорил. Они смотрели на него, и в их взглядах Иллидан не увидел того, что ожидал — восхищения героем, одолевшим ужасного зверя, или радости за соплеменника, совершившего невозможное.

В их глазах был страх. Первобытный, животный ужас существ, столкнувшихся с чем-то, что не укладывалось в их понимание мира.

Они смотрели на молодое тело Тире'тана и видели не охотника, победившего в честном бою с превосходящим противником. Они видели существо, которое вступило в схватку с высшим хищником леса не из необходимости защитить племя, не из отчаянной храбрости загнанной жертвы, а из чего-то другого — из вызова, из гордыни, из той холодной готовности убивать, которой не должно было быть в семнадцатилетнем юноше, только что прошедшем своё первое испытание. Они видели существо, которое убило палулукана не копьём или стрелой, сохраняя безопасную дистанцию, а голыми руками, сломав шею, как ломают сухую ветку. Они видели, как это существо сейчас стоит, залитое кровью — своей и чужой, — и в его золотых глазах нет ни облегчения, ни радости, ни даже удовлетворения от победы. Только холодная пустая расчётливость существа, которое оценивает ситуацию и решает, что делать дальше.

Цахик стояла чуть впереди остальных, и её лицо было маской из чистого, сосредоточенного осознания — ни страха, ни восхищения, ни осуждения. Она смотрела на Иллидана так, как учёный смотрит на невиданное явление природы, пытаясь понять его законы. Она видела то, чего не видели или не хотели видеть другие: не просто убийство зверя, а демонстрацию принципа. Она видела древний чужеродный дух, который смотрел на мир не как на дом, полный родственных существ, а как на поле боя, где всё живое было либо оружием, либо препятствием, либо ресурсом. Она видела рождение чего-то нового под сенью своего леса — и это что-то не было ни добрым, ни злым в привычном понимании. Оно было просто другим, настолько другим, что у неё не было слов, чтобы это описать.

Иллидан вытер ладонью кровь с лица, размазав её по щеке тёмным неровным мазком. Он повернулся, подошёл к своей первоначальной добыче — пал-лорану, всё ещё лежавшему там, где он его оставил, — и, превозмогая боль в изувеченном плече, взвалил тушу на здоровое плечо. Вес был ощутимым, но терпимым. Затем он направился к группе охотников, к огням деревни, которые уже начинали мерцать вдали сквозь переплетение ветвей.

Они молча расступились, давая ему пройти.

Их взгляды скользили по нему быстро, испуганно, избегая прямого контакта, как будто встретиться с ним глазами означало привлечь внимание чего-то опасного. Даже Олоэйктин, вождь клана, отступил на шаг, когда Иллидан проходил мимо, и в его лице читалась борьба между долгом признать совершённый подвиг и инстинктивным желанием держаться подальше от того, кто его совершил.

Иллидан прошёл сквозь расступившуюся толпу, неся свой трофей, и не оглянулся ни разу. Позади него, на залитой кровью поляне, осталось тело палулукана — чёрная гора мёртвой плоти, всё ещё излучавшая тепло, — и разумные, которые только что стали свидетелями того, как в их маленький уютный мир вошло нечто, чему они не могли дать имени.

Что-то бесконечно более древнее, чем их леса.

Что-то бесконечно более опасное, чем любой хищник.

Что-то, что смотрело на них из знакомых золотых глаз — и в этом взгляде не было ничего, что они могли бы назвать привычным.

* * *

Больше глав — на https://boosty.to/stonegriffin. Графика выхода новых глав здесь это не коснется — прода будет регулярной, а книга будет загружена в полном объеме, не беспокойтесь :)